Однажды в Нуменоре

Я девочка. Я не хочу ничего решать. Я хочу закрыть глаза, а когда открою, чтобы всё было хорошо! Нюша, “Пин-код. За секунду до”

      Речь, которую провозгласил герольд короля, Крисания пропустила мимо ушей. Какое-то время она стояла, оглушённая, а когда очнулась, то обнаружила, что толпа вокруг бурлит и ревёт. Они желали, чтобы её отца не просто казнили, но сделали это настолько мучительно, как это было бы возможно. Они хотели, чтобы с него сняли заживо кожу, чтобы от него отрезали кусочек за кусочком, до тех пор, пока он будет оставаться жив, чтобы его бросили в яму, полную голодных крыс или дали воронам выклевать его глаза. Крисанию и прежде тошнило от одной мысли, что некоторые люди считают пытки не просто чем-то приемлемым, но и завораживающим, а теперь всё, что они говорили, относилось к её отцу.       Они никогда не были особенно близки. Теперь она понимала, что за его молчание скрывалось желание защитить её от его дел, а за частыми отъездами — встречи с единомышленниками. Но он был единственным близким человеком, тем, кто всегда был готов её поддержать. И сейчас он не просто должен был умереть — он должен был страдать только за то, что хотел спасти Нуменор от страшнейшего врага.       Спасительное забытье снова опустилось на Крисанию. Когда она пришла в себя, то обнаружила, что толпы вокруг больше нет. Она каким-то образом пробилась сквозь неё и теперь стояла в коленопреклонённой позе перед королём. Отчего-то никто не пытался остановить её. Видимо, король рассудил, что хрупкая девушка не представляла никакой угрозы для него. Даже будь она вооружена, расстояние между ними было слишком велико, чтобы она сумела бросить кинжал.       — Кто это, Зигур? — с лёгкой брезгливостью в голосе произнёс Ар-Фаразон.       — Это дочь мятежника, Крисания, — представил её Зигур. — Думаю, если бы она не лишилась дара речи, то попросила пощадить бы её отца.       — Весьма трогательно, — сухо бросил Ар-Фаразон. — Стоит продолжить церемонию. Мы должны уложиться к вечерней службе.       Крисания поняла, что короля совершенно не впечатлил её поступок. Она была лишь досадной погрешностью в его рутине, мошкой, мешающей сосредоточиться. Даже её отец, потративший столько сил на то, чтобы убить Ар-Фаразона, был для того лишь помехой, но никак не считался достойным противником.       Что будет с ней теперь? Её убьют за дерзость? Или смилостивятся и отпустят, вернув в Роменну окончательно сломленной и раздавленной? Крисания была не уверена, что будет хуже.       — Дитя, — обратился к Крисании Зигур. — Скажи, если бы тебе дали возможность принять наказание отца вместо него — ты бы согласилась?       — Да, — не колеблясь, ответила Крисания, прежде, чем осознала, что это невозможно. Её отца не отпустят отсюда живым, а вопрос Зигура — лишь очередная насмешка над её жалкими попытками что-то сделать.       — Владыке Мелькору будет угодна эта жертва, — воскликнул Зигур. Кивок — и стражи подошли к Крисании, встав полукругом, как если бы она могла убежать. — Чистая душа взамен того, кто чуть не утопил остров в крови. Да будет так.       И прежде чем Ар-Фаразон успел возразить, Зигур взмахнул рукой, той самой, на которой было кольцо. Отец упал как подкошенный.       — Казнь совершена, — невозмутимо объявил Зигур.       «Как вы и просили, до вечерней службы», — ехидно говорили его глаза недовольному королю.       Толпа недовольно загудела, но, видя, что больше ничего интересного на площади происходить не будет, начала расходиться. Крисания наконец-то нашла в себе силы встать. Разум отказывался принимать произошедшее. Может быть, её отец ещё жив? Она ведь зачем-то нужна Зигуру, что, если он только оглушил пленника, инсценируя его смерть? Что, если когда король уйдёт, отцу помогут сбежать обратно в Роменну? Лорд Амалендиль простит его и поможет сбежать на материк, где тот будет в безопасности…       Её вели куда-то вглубь храма, а она продолжала грезить наяву. Её видения обретали форму. Вот барельеф, на который брызнула кровь, из-за того, что жертва слишком ожесточённо пыталась сопротивляться. Вот витраж, который был случайно разбит каким-то недалёким ребёнком: забыть его обезглавленное тело у Крисании так и не получилось. Один чрезмерно амбициозный молодой жрец, желавший однажды сменить Зигура, случайно сломал шею, прокатившись по лестнице… Всё в храме было пропитано смертью.       Они шли вниз достаточно долго, чтобы стало ясно, что под храмом Мелькора скрывались катакомбы. Наружная часть оказалась лишь прикрытием для народа. Истинное торжество тьмы творилось именно здесь.       Путь казался Крисании бесконечным, поэтому она оказалась совершенно не готова, когда её втолкнули в комнату и захлопнули за ней дверь. Какое-то время она просто сидела на полу, механически перебирая ворсинки ковра, и только спустя какое-то время решила осмотреться.       Тусклый свет фонаря на стене позволял рассмотреть комнату. Она была похожа на кабинет её отца — одна мысль о нём едва не заставила Крисанию замереть от боли. Стол, заваленный бумагами, мягкое кресло, в котором можно было и отдохнуть, и, при необходимости, поспать. Шкафы со множеством книг — среди них и эльфийские сочинения, которые наверняка были запрещены в столице. Крисания ничуть не удивилась, окажись эта комната в любом другом месте, но в сердце поклонения Мелькору ей не было места.       Единственный выход, разумеется, был заперт. Крисания попробовала почитать свитки на столе, но то ли они были заколдованы, то ли она всё ещё была слишком потрясена, и разобрать ничего не получалось. Слова по отдельности были понятны, но они не складывались в текст и не обретали смысл.       В конце концов, она не нашла ничего лучше, чем забраться с ногами на кресло. Она делала так давным-давно, когда была маленькой, и хотела быть с папой, даже когда тот занимается своими делами. Тот не возражал, ведь она сидела тихо как мышка. Он часто засиживался до рассвета, и она приходила к нему по ночам, потому что одной засыпать было как-то неуютно. Тогда ещё она не знала о природе своих снов, и поэтому боялась их вдвойне.       Видения научили Крисанию не страшиться грядущего. Отец был не таков. Примкнул бы он к радикалам, если бы не был озабочен её будущим? Что, если всё это — её вина?       Крисания наконец-то начала плакать. Она не думала о том, что в любой момент за ней могут прийти, что её дни или даже часы, вероятно, сочтены. Она вспоминала отца, всё, что знала о нём — его любимые блюда, цвета, присказки, всё, что связывало их. Этого оказалось мало, слишком мало, словно большую часть милосердная память пыталась скрыть.       Так она и заснула.

***

      Песчаный берег. Волны то ласкают ступни, то отступают в глубины. Тёплое закатное солнце греет, но не обжигает нежную бледную кожу. Бриз освежает, но не заставляет морщиться от прохлады. Здесь тихо и спокойно, так что этим почти можно наслаждаться. Почти.       Крупный камешек летит в воду, мастерски оставляя за собой с десяток блинчиков. Да, здесь хорошо. Но всегда можно лучше.       И всё начинает меняться. Поднимается суховей, и песок кружится в бешеном танце. У пляски нет ни ритма, не мелодии, она хаотична, но в то же время подчиняется странному, непостижимому закону. Море иссушается, а затем наполняется вновь. Льёт дождь, но капли испаряются, едва достигая земли.       Когда всё заканчивается, изменения почти не видны. Да, ветер стал ещё ласковей, а волны теперь не бросают брызги на одежду.       В этом и есть смысл существования. Любой ценой делать мир лучше и лучше, шлифовать его, как скульптор мрамор, пока он не приобретёт идеальных форм. А до тех пор не будет ни покоя, ни счастья.