Детство чародея
13 ноября 2025 г., 08:09
Почему так? Я хотел как лучше, а получилось ещё хуже, чем всегда? Я шёл ко всем с добрыми намерениями, и всё рушилось. Я шёл за любовью, а вызывал одни лишь слёзы. Меня никто не стал любить больше. Может творить добро это не моё? Может я должен играть на другой стороне?... Бараш, “Добро, зло и девочки”
Крисания проснулась в куда более мирном расположении духа, чем прежде. Сон принёс ей облегчение: он был видением далёкого прошлого. В нём было хорошо ей, но не тому, кто был в этом сне. Он вообще никогда не был спокоен — вечно куда-то стремился, боролся, совершал чудовищные и великие дела, предавал и вступал в союзы, делал всё, чтобы только не замиратьь ни на миг. В комнате было светлее, чем прежде — помимо фонаря её освещала свеча у края стола. В остальном всё осталось настолько неизменным, что Крисания не сразу заметила, что за столом кто-то сидит. — Добрый вечер, — поздоровался Зигур. Он вновь принял обличие Рейстлина Маджере. Не было больше стройного великана, даже волосы и те поседели, утратив прежнее золотистое сияние. В янтарных глазах больше не было решительности, только бесконечная усталость того, кто вот уже тысячелетия не мог обрести покой. — Для чего тебе этот облик? — не удержалась от вопроса Крисания. — Для чего? — переспросил Зигур, словно бы сам задавая себе этот вопрос. — Я бессмертный дух. У меня никогда не было постоянного обличия. Я могу быть и эльфом, и человеком, и волком, и огнём. Обычно я становлюсь тем, кем мне необходимо быть. Жрецу Владыки Тьмы не стоит выглядеть слабым или слишком походить на человека, он должен быть выше толпы. Рейстлин Маджере… это тот, кто ближе всего к тому, каким я себя ощущаю. Он ведь для этого и был создан. Пока Зигур делал то, что должен, Рейстлин поступал так, как считал нужным сам. — В том числе и помогать Верным? — Временами — да. Верные — одни из немногих на этом Острове, чья смерть приносит мне огорчение, но что поделать, если они сами лезут на рожон. Горечь подкатила к горлу. Крисания отдавала себе отчёт в том, что разговаривает не просто с бессмертным, а с самым чудовищным существом во всём Нуменоре, и всё же то, как он говорил… Будто жизни Верных ничего не стоили, и убить их для Зигура было всё равно что прихлопнуть надоедливую муху. — Ты ведь убил моего отца? — голос предательски дрогнул. Она не хотела об этом ни говорить, ни думать и до последнего мечтала, что тот, быть может, жив. — Это тебя тоже… расстроило? — Он сам нарвался на неприятности, потеряв осторожность, старый лис… Даже мне было больше не под силу покрывать его. Он был обречён с того момента, когда решил пойти не против меня, но против короля. Крисания не могла не признать — в его словах была истина. Не существовало ни одного исхода событий, при котором её отец выживал. Ей стоило радоваться, что ему не пришлось мучиться, но сейчас боль не позволяла рассудку оставаться холодным. — Если бы его убили мучительно, то ты бы возненавидела меня окончательно. Если бы его отпустили, то ты была бы благодарна мне, а я бы не хотел так нагло манипулировать тобой, — вслух рассуждал Зигур. — Так что, пожалуй, всё устроилось наилучшим образом. Нет, я ни в коем случае не жалею, что он погиб. Крисания рассмеялась. Впервые за долгое время. В Роменне в последнее время её жизнь была слишком напряжённой, чтобы чему-то радоваться, в пути с Даламаром расслабиться тоже не получалось — ощущение, что он может перерезать ей глотку во сне просто забавы ради, не покидало её. Но смех мог быть одним лишь ответом на слова Зигура: — В Роменне тебя зовут Сауроном-лжецом. Ты предал сперва Валар, а затем Моргота, втёрся в доверие эльфам, но обманул и их. Притворился слабым, сдался Ар-Фаразону, только чтобы отравить Нуменор своей ложью. И даже когда обязательства жреца сковали тебя по рукам и ногам, ты создал Рейстлина Маджере, чтобы было, кого предавать, — она сорвалась на крик. Сдерживаться не имело смысла — терять было нечего. — Всю жизнь меня мучили видения, и я надеялась, что их шлют мне Валар, но теперь-то я понимаю, что даже за ними стоишь ты. А теперь говоришь о нежелании манипулировать? — Я никогда не лгу больше необходимого, — серьёзно кивнул Зигур. — Больше предпочитаю по-эльфийски недоговаривать, на самом деле. Мне нравится морочить голову тем, кто обманывает сам себя — вроде той толпы, которую ты видела утром. Однако я предпочитаю говорить правду тем, кого я на самом деле уважаю. И нет, хоть я и связан с видениями, не я посылал тебе их. — Тогда кто? И для чего? Что тебе вообще нужно от меня? — Крисания понимала, что от Зигура она не дождётся правды, но всё равно хотела получить хотя бы какой-то ответ. И тот начал свой рассказ.***
Я не предавал Валар. Нельзя предать того, кому никогда не был верен. Я был слугой Аулэ не по собственной воле, но по рождению. Я не дал им ни одной клятв верности. Перед Валинором моя совесть чиста. Я слышал Песнь Творения, более того — я участвовал в ней. Я видел замысел Эру так же чётко, как все остальные Айнур. Я знал, что создан, чтобы делать мир лучше. Но Валинор и так был хорош. Я мог бесконечно совершенствовать всё до последней мелочи, но не мог забыть о дальних землях — диких, неухоженных, загадочных. Они взывали о помощи. Сотни островов, полных жизни — всё это было перед нами. А Валар продолжали отдыхать в Амане, словно забыв, что им предназначена вся Эа, а не только крохотный кусок земли. Что мог такой, как я? Здесь и сейчас я считаюсь могучим чародеем, но в сравнении с большинством Айнур я всегда был никем. Слабый и незначительный, пусть и тысячу раз амбициозный, я не мог совершенно ничего. Наследник Мелькора, вот кем меня считают в Нуменоре? Трижды ха, я никогда не мог сравниться даже с большинством Майяр. Поэтому я сперва начал шпионить за Валар, а затем и вовсе бежал в Ангбанд. Мне нужна была власть, потому что сильнейшие мира сего либо пытались уничтожить Арду, либо, что хуже, им было наплевать на всех, кроме себя. Я ненавижу толпу. Она слепа, безумна и ненасытна. Она вечно жаждет крови. Каждый человек по отдельности прекрасен, но собери в одном месте хотя бы сотню — и вот это уже жуткий тысячеголовый монстр. Безмозглый и жадный. Но такова природа людей. Валар многократно хуже. Они мудры и сильны, но не делают ровным счётом ничего. Я совершил немало ужасных поступков, но ни один из них не сравнился по чудовищности с их бездействием. Одно лишь их желание могло мгновенно завершить Войну Гнева, но нет! Эрухини продолжали гибнуть, и далеко не все они были нолдор. Кровь каждого, кто погиб в Первую Эпоху в войне против Мелькора — на руках Валар. Я обвиняю их в бедах всех, кто пострадал безвинно. Я разочаровался в Мелькоре, и когда Валар наконец-то прислали в Средиземье воинство Эонве, хочешь верь, а хочешь нет, помог ему. Не смущайся, об этом тебе не расскажут эльфийские баллады. Я не участвовал в сражениях, но планы Ангбанда Эонве получил именно от меня. Поэтому, когда война была окончена, он не попытался пленить или убить меня, лишь велел самому возвращаться в Валинор. Я и сам скучал по дому. Меня не волновало, осудят ли меня Валар — на одно их слово я был готов сказать десять. Однако одна мысль о том, что Средиземье вновь останется предоставлено само себе, помешала мне уплыть в Аман. Кто-то должен был лечить израненную землю. Я всё ещё был слаб в сравнении с другими Айнур, но значительно сильнее любого из эрухини. Я должен был помочь им восстановить разрушенные города и деревни. В конце концов, отрицать часть собственной вины в происходящем, я не мог. Трагикомедию следующей Эпохи моей жизни ты, думаю, знаешь. Сколько бы я ни оправдывал себя в том, что, в отличие от Валар, я хотя бы пытаюсь что-то исправить, что бы я ни делал, это оборачивалось только большими бедами. Несмотря на то, что я не встречал равных себе соперников, мне всё ещё не хватало силы. Будь я кем-то вроде Мелькора, разве пришлось бы мне любезничать с эльфами, убеждая в необходимости колец? Нет, одного моего слова было бы довольно, чтобы те из них, кто желал жить, покорились. И, поверь, Средиземью от этого было бы только лучше. Тебя удивляют мои седые волосы? Они были такими ещё до создания колец. Ты не понимаешь, от чего мои руки дрожат, едва я перестаю их контролировать? Они устали всегда быть готовыми к бою. Почему, когда мне не надо блистать перед толпой, я говорю так тихо? Потому что боюсь, что иначе у меня закончатся силы. Мелькор не спал пятьсот лет, поскольку сильмарилли жгли его голову. За последнюю Эпоху я спал едва ли больше пяти часов, только вместо сияющих камней меня опаляет тревога. Страх, что я так и не смогу добиться своей цели.***
— Так чего ты добиваешься? — воскликнула Крисания. — Конца света. Если точнее, Дагор Дагората, последней битвы. Возвращение Мелькора неизбежно, но Валар и об этом молчат. Однако я хочу быть готов, когда Тёмный Владыка выйдет из-за Врат Ночи. Нет, не так — я сам открою ему эти врата. Ваши предки были весьма довольны, когда Валар подняли Нуменор из-под воды. Плодородная земля, целебный воздух, исцеляющий тяжелобольных, безопасные воды. Райский остров, не иначе! Тебе может показаться, что это я уничтожил ваш парадиз, вашу утопию, но на самом деле всё началось задолго до моего здесь появления. Нуменор — это не подарок, а нуменорцы — не счастливцы, им владеющие. Только королевский род знает, что именно в глубинах острова скрыты Врата Ночи. Вы — стражи, сильнейшие из людей, и вероятно, Валар ожидали, что вы будете сдерживать зло, но тому удалось незаметно опутать ваши сердца. Это стало ясно, не когда Ар-Фаразон вдруг стал почитать Мелькора, но когда ваши предки отреклись от Валар. Ведь вместе с этим они перестали чтить и самого Создателя, и пустота в их душах не могла остаться незаполненной. — Ты хочешь открыть Врата Ночи, — в ужасе прошептала Крисания. — Вот для чего на самом деле нужны жертвы в храме Мелькора, они питают его. Однажды ему хватит сил прорваться в наш мир… — И мы будем готовы. Каждый день, который мы откладываем до конца света, сулит нам лишь страдания. Перемешаем карты Валар и ускорим события! Мелькор потратит все свои силы на то, чтобы только вновь попасть в Арду. Я был с ним достаточно долго, чтобы знать — никаких хитростей от него ждать не стоит. Он думает, что я буду ждать его с распростёртыми объятиями и армией, готовой броситься на штурм Валинора. Я же буду ждать его во всеоружии. — Зигур говорил, а глаза его сияли всё ярче и ярче. Кровавые жертвоприношения были лишь крохотной ступенькой на пути к осуществлению мечты. Мечта освободить своего владыку только затем, чтобы вонзить нож ему в спину, питала его всё это время. — Я не тешу себя надеждой, что эта битва даст мне сил, но в случае победы мои амбиции уже не будут иметь никакого значения. Мелькор падёт, и тогда зло будет повержено окончательно. Наступит Арда Обновлённая! Зигур наверняка неоднократно представлял, как говорит это, настолько, что каждая интонация была точна и неестественно выверена. Или сказывался опыт жреца, в течение многих лет туманившего рассудок народа? Говорить о том, где именно Зигур был не прав, Крисания не стала. Одно только перечисление всех аргументов заняло бы не менее получаса. Спросила лишь: — А что с моими видениями? Зигур недовольно выдохнул, не понимая, как её могут интересовать такие мелочи в сравнении с его глобальными планами. — Я не знал о тебе до прошлого года. Видений у меня не было, но я чувствовал, что ты где-то есть. Когда узнал — послал следить Даламара, а сам попытался разобраться, что ты такое. Когда твоя мать была беременна, её хотели принести в жертву в храме, но Верным удалось организовать побег. Перед самим жертвоприношением я проводил ритуал: он связал душу со Вратами. После него долго не живут, но твоей матери удалось продержаться до родов. Что это, случайность или воля Эру? Хотел бы я знать. — И зачем тебе я? Почему ты не осуществил свой план давным-давно? — Пытался. Помнишь тот взрыв в храме? Очередная неудачная попытка, но открыть Врата не получилось. Но Мелькор всё ещё слишком слаб, ему не удаётся прорваться. Нужно что-то особенное. Снова захотелось смеяться. Была горькая ирония в том, что двадцать лет назад мать Крисании чудом избежала жертвенного ножа, чтобы теперь её дочь сидела в кабинете Зигура и выслушивала убедительную речь о том, почему она должна умереть. — Зачем ты рассказал мне всё это? Если тебе нужна моя смерть, почему сразу не отвёл к алтарю? Или тебе нравится думать, что ты оказал мне неоценимую услугу, объяснив, ради чего я умру? — Нет. Зигур прикрыл глаза. Прежде его речь была неделимой цепью, каждое слово цеплялось за предыдущее, фразы легко перетекали друг в друга. Сейчас речь давалась ему с видимым трудом. Вроде бы он даже не притворялся. — Ты не умрёшь. Чтобы вернуть Мелькора, окончательно развоплотиться придётся мне.
