Однажды в Нуменоре

Очень трудно жить, думая о каждой ошибке, которую ты совершил, поэтому всё плохое забываешь, а помнишь только хорошее — очень удобно, но от себя не уйдешь. Кар-Карыч, “Чемодан”

      План пришлось обсудить ещё с десяток раз. Крисании вообще казалось, что следующую неделю они только и делали, что говорили — благо, было о чём.       Крисания продолжала жить в катакомбах при храме. Выходить наверх, в город, было опасно, ведь для всех она была мертва — принесена в жертву Мелькору как дочь предателя короны. Впрочем, жаловаться не приходилось. В Роменне считалось хорошим тоном знать квенья, но книг на эльфийском сохранилось слишком мало. В столице книги на эльфийском сжигались, но Зигур всё равно собрал большую коллекцию. Отдельно он откладывал всевозможные пересказы Лэ о Лэйтиан — отчаянная попытка в самоиронию.       Зигур сколько угодно мог быть бессердечным и скользким, но Крисания всегда стремилась к знаниям. И даже без своей библиотеки он был ценнейшим источником. Его рассказы о Валиноре и Средиземье были лучше любой поэзии. И ему это тоже приносило удовольствие. Складывалось ощущение, что Крисания была первой за долгие годы, с кем он обсуждал что-то не касающееся мелькорианства и жертвоприношений. Впрочем, часто речь заходила и об этом.       Крисания не была наивна. Она не надеялась, что беседой переменит образ мышления высшего существа. Так что взывать к его совести, попрекать в грехах и призывать к покаянию она не пыталась. Тем более, что тот всё и сам прекрасно понимал — глупо говорить о морали с тем, кто слышал о ней в Песни Творения. Иногда ей до слёз было жаль, что даже к своей попытке искупить вину перед миром он шёл по трупам, зверски убивая людей во славу Владыки Тьмы. Впрочем, плакать со дня смерти отца не получалось.       План был прост. Кольцо, на которое ещё в видении обратила внимание Крисания, являлось не просто красивой побрякушкой, в него была вложена почти вся сила Зигура. Для окончательного прихода в мир Мелькора Зигур должен был погибнуть, развоплотиться окончательно, — по-настоящему великая жертва. А кольцо — остаться и поспособствовать победе над врагом. После сражения и его сила будет исчерпана, так что Зигур лишится последних возможностей обрести силу. Это было чем-то вроде предвидения, малого пророчества — Зигур просто знал, что так будет, и Крисания чувствовала, что он прав.       — Даламар знает, как им пользоваться, — пояснил Зигур. — Но, естественно, ни сейчас, ни во время жертвоприношения ему я его не доверю. Смешно, что ключевое звено в нашем плане — настолько увлечённая предательствами натура.       Так что роль Крисании состояла именно в том, чтобы хранить кольцо. Зигур судил людей по себе, впрочем, может быть, он был и прав. Каждый мог если не предать, то смалодушничать, струсить, сбежать. Благодаря связи, он понимал Крисанию достаточно хорошо, чтобы понимать — если она согласится на план, то уже не отступится.       Подготовка шла полным ходом. Под покровом ночи в столицу прибыли девятеро в чёрных плащах. Кем они были сейчас, сказать было сложно, хотяраньше они были людьми, но Даламар называл их назгулами. Каждый носил кольцо, но Зигур уверял: взаимодействие с его кольцом Крисании не повредит.       Разумеется, это решено было проверить это заранее. Надев кольцо, Крисания стала невидимой, ещё у неё закружилась голова, а перед глазами всё расплылось — и на этом всё. Зигур в призрачном мире, показывающим истинный облик вещей, оказался действительно больше похож на Рейстлина Маджере, чем на кого бы то ни было ещё.       Никто не должен был помешать плану осуществиться, но более всего Зигур опасался Валар, так что он придумал отвлекающий манёвр. В день перед жертвоприношением армада кораблей под предводительством Ар-Фаразона выдвинулась в Валинор. Вооружённые до зубов новейшими разработками Зигура, они были уверены, что победят даже Айнур.       Не то чтобы Крисании было жалко короля и его приближённых. Не то чтобы Зигур не был счастлив от мысли, что напоследок разозлит валар. Соглашаясь на план, Крисания ясно понимала: это — её согласие и на вражду с Валар. Она так и не разобралась, как к ним относится. С детства она молилась им точно так же, как и Эру. Отчасти понять чувства Зигура она тоже могла: он перекладывал вину с себя на высшие силы, ведь чисто логически не совершал при этом никакой ошибки — а только язык логики он и понимал. Она знала, что флот Ар-Фаразона не нанесёт им никакого ущерба. И всё же… если она была права, Валар любили человечество, каким бы отвратительным оно порой не было. А она принимала то, что в момент, когда нуменорцы ступят на земли Амана, Валар будет очень и очень больно.       А ещё нельзя было закрывать глаза на то, что, даже если сражение пройдёт по наилучшему сценарию, всё равно погибнут люди. В том числе пострадать может и Роменна, и даже лорд Амандиль. Их Нуменор, их парадиз, рай и тюрьма в одном лице, мог не пережить этой битвы.       Почему она вообще согласилась на всё это? Наверное, потому, что была похожа на Зигура. Не в жестокости и не в стремлении к самосовершенствованию, разумеется. Было то, что он знал из Песни Творения, а она, наверное, брала из глубин сердца.       Всё, что происходит, происходит не просто так. У всего должен быть смысл. Ничто не должно быть зря.       А это значило, что смерть отца — не просто трагическое событие. Жертвоприношения Мелькору — не акт жестокости. Всё складывается в единую цепь событий, приводящую к Дагор-Дагорату. Нет, не так! Приводящую к Арде Обновлённой.       О последней Крисания раньше не задумывалась. Она скептически относилась к пророчествам о конце света и прочей чуши. С её точки зрения, конец света так или иначе предстояло встретить каждому, просто для малой части человечества это будет зрелищная битва с Мелькором, а для всех остальных концом была смерть. А что после неё — одному Эру известно, но едва ли человек может представить себе то великолепие, которое Эру приготовил для чтущих его.       Арда Обновлённая где-нибудь через неделю? Это даже звучало безумно. Какая она будет? Доверят ли её восстановление людям, или Валар воссоздадут её сами? Что произойдёт с духом, навеки утратившим свою силу? Айнур могли каким-то образом умирать — иначе бы не была бы возможна окончательная победа над Мелькором. Но неужели такую судьбу заслужил тот, кто готов отдать себя всего ради высшей цели?       Думать о прошлом было тошно. Думать о будущем — пугающе. Существовать в настоящем, в нетерпении ожидая того самого дня — ещё хуже.       Забавно, но прежде Крисания так ждала только праздника нового года и своего дня рождения.       Если в первый день Крисания надевала кольцо всего на пару минут, то впоследствии, по настоянию Зигура, делала это всё чаще и чаще. Даламар утверждал, что от кольца может сформироваться зависимость, но ей, наоборот, всегда хотелось снять его как можно быстрее.       Надевая кольцо, она в каком-то смысле соприкасалась с Зигуром. Они не были единым, но она чувствовала его, а он — её. И это было ужасно. Потому что человеку просто неподвластно выдерживать такую тоску, потому что с каждым днём она становилась всё сильнее. Для привыкшего всю жизнь бежать, смерть была немыслимой остановкой.       — Ты был когда-нибудь счастлив?       — Счастлив?       — Счастье — мгновение, когда тебе так хорошо, что тебе бы хотелось, чтобы оно продолжалось вечность.       — Арда Обновлённая будет таким мгновением?       — Думаю, да. Мне кажется, там не будет времени.       — Нет, я никогда не был счастлив. За каждым мгновением следует другое. Только милосердное сознание эрухини способно порой об этом забыть.       — А если бы вдруг мир всё же замер?       — Тогда я бы не смог сделать его лучше. Жизнь стала бы бессмысленной.       В ночь перед жертвоприношением Зигур пришёл к ней с необычной идеей.       — Я хочу поспать. Знаешь, я слегка приврал тебе насчёт Эпохи без сна: мне удалось подремать в трюме корабля, когда я был пленником Ар-Фаразона. А сейчас… все дела сделаны, и я больше ничего не хочу. Почему бы и не забыться? Даламар разбудит, когда рассветёт.       «Забыться» — в окружении Крисании так обычно говорили о бутылке крепкого вина. Так что его слова звучали как просьба о последней услуга приговорённому перед казнью. Кому-то — сытный завтрак, кому-то — бутылка, а кому-то… крепкий сон. Последнее желание перед концом — попытка понять, что значит покой.       Уснул он мгновенно — рухнул на то самое кресло, в котором Крисания уже привыкла читать книги. Снились ли ему сны? Крисания надеялась, что нет: пусть он и отрицал покой, но в какой-то мере он его заслужил.       Кресло было большим, а больше расположиться в кабинете было-то и негде: стул словно специально был сделан так, чтобы через минуту сидения на нём, начинала болеть спина. Так что Крисания без зазрения совести плюхнулась рядом с Зигуром.       Обычно, когда человек спит, он словно молодеет: исчезает напряжение, разглаживаются морщины. Зигур же выглядел ещё более усталым, чем обычно.       Крисания запела. Сама не зная, для кого — просто иначе не могла. С натяжкой это можно было назвать колыбельной, ведь слова путались, и даже мелодии перетекали одна в другую, правда, на удивление гладко. Она начала с какой-то песни о звёздах, но те превратились в овечек, пасущихся на зелёных лугах, куда никогда не приходит смерть. Но смерть — это не сгорбленная старуха, это печальная дева, в пепельных волосах которой зола, а в глазах — слёзы скорби о погибших. Но каждая слеза — это жемчужина, а жемчуг обычно хранят в ларцах, вместе с остальными сокровищами — изумрудами, золотом и любовью. Но любовь бесполезно хранить, она должна блистать на виду, сиянием своим отгоняя беды. Беды неизбежны, беды придут, но надежда всегда будет сиять впереди, тускло, но отчётливо, как светлячок. Светлячки — проводники усталых путников, а куда те идут, никто не знает, и будет вечен их путь…       Крисания сама не заметила, как уснула. Голова склонилась на плечо Зигура, но ей было уже всё равно. Ни о каком смущении в день-перед-дагор-дагоратом речи быть не могло.