Ласточка

Техас. В воздухе — пыль, прогорклый бензин и табак. Улицы блестят жиром уличной жизни: кто-то торгует, кто-то теряет. Но наверху — там, где шторы плотно закрыты, а смех звучит приглушённо, — крутятся настоящие деньги. Там начинается глава, где Марик впервые ныряет по колено в гниль. Клуб назывался "Lunar Room", но луна здесь давно сдохла. Хрустальные люстры, кожаные диваны, джаз, который сдох в шезлонге Картера. Тут не развлекались — тут продавали души в рассрочку. Именно сюда его вызвали. — Не нервничай, — сказал Бренда. — Это как первый поцелуй. Только тебя засасывает не язык, а коррупция. Внутри его встретила Роза Эскивель. На ней было красное платье, подчёркивающее формы, и улыбка — "я тебя прикрою, но если облажаешься — закопаю". — Марик, слушай внимательно. Сегодня ты не стреляешь. Сегодня ты улыбаешься, пьёшь, и запоминаешь лица. Эти люди кормят наш город грязью. А мы, как хорошие крысы, должны знать каждый проход в их логове. Он скользил за ней, как пёс за хозяйкой. Каблуки Розы стучали по мрамору, а взгляд Марика метался между залом, зеркалами и телами, которые стояли здесь не ради удовольствия. Политики. Адвокаты. Судьи. И девочки. Маленькие и яркие. Улыбаются, как будто не слышат собственные мысли. — Видишь того? — Роза указала на сухого мужчину в дорогом костюме. — Это прокурор округа. Любит, когда его бьют ремнём и называют "маленькой сучкой Джонни". Мы записываем каждую сессию. — А он? — Марик кивнул в сторону широкоплечего. — Шеф полиции. Его жену с нами связывает долг — и наркозависимая дочь. Мы в ней храним и её в нём. Марик присел в кресло, заказал виски. Ни один мускул не дрогнул. Он не мальчик из спортзала. Он — инструмент. И теперь впервые по-настоящему остро наточен. К нему подсела блондинка в серебряном платье. Слишком ухоженная, чтобы быть случайной. — Ты новенький? — Я. И ты не проститутка, да? — Агенты так не говорят. — А ты думаешь, я не вижу проволоку под корсетом? Она засмеялась. Настояще. Он налил ей виски, игнорируя взгляд Розы из-за бара. — Марик Новак, кстати. — Я не спрашивала. — А я люблю слышать, как звучит моё имя в чужом рту. Особенно перед тем как… — …перед тем как? Он подался ближе. — …как начнётся допрос. И отпил из её бокала. Клуб выдохся. Шёпоты исчезли, остались только хриплые от виски голоса, щёлкающие зажигалки и полураскрытые двери, за которыми творилась Америка, которую никто не покажет в газетах. Марик стоял в курилке. Фильтр сигареты пропитался потом пальцев. Он смотрел в окно — на улицу, где в подворотне две девки блюют на кроссовки сутенёра. — Думаешь, я тебя не пробила? — её голос за спиной был, как шрам на спине — не сразу чувствуешь, но потом не развидеть. Он обернулся. Она сняла каблуки, осталась в чулках и платье, которое стягивалось, как шкура, — медленно и уверенно. Без приглашения. Без лишних вопросов. — Вижу, ты не из тех, кто пьёт до беспамятства, — он выдохнул дым. — А значит, хочешь помнить. — Помнить — это не значит жалеть. — Она подошла ближе. — Хочешь, чтобы я тебя допросила, Марик? Он сжал зубы. Что-то в ней было правильным. Правильным в неправильном месте. Как патрон в чужом барабане. Он развернул её к стене. Грубовато. Точно. По-военному. По-уличному. — Ты знаешь, что будет потом? — Уже давно не думаю про "потом". Он задрал ей платье. Голые бедра. Холодная кожа. Чулки, спущенные чуть ниже. Мягкий контраст: кожа пахла духами и потом. Он вжал её грудью в стену. Пальцы — под горло. Сжимаемое, но не до боли. — Скажи мне "федерал". — Федерал… — хрипит. — Громче. — ФЕДЕРАЛ. Он вошёл резко. Сухо, как пуля в гильзу. Их дыхание стало гулом в узком коридоре. Он трахал её сзади, вжимая в стену, будто хотел стереть из реальности. Бедра её били по кафелю, ногти скребли по штукатурке. Она задыхалась. Он шептал: — В другой жизни я бы был твоим. В какой-нибудь сраной квартире на юге. Где жарко и ничего не происходит. — Это не та жизнь, Марик. — Я знаю. Сжимает горло. Она хрипит, улыбается. Слёзы. Возбуждение. Боль. Живое мясо — в ритме войны. Он кончил в неё, вцепившись зубами в плечо. Грубо. Молча. С хрипом зверя, которому всё равно, жив он или сдох. Завис на ней. Тело дрожит. Потом — лёгкий отстранённый смешок. — У тебя будут проблемы, — сказала она, поправляя платье. — У меня уже проблемы, красавица. Ты — не худшая из них. — Если бы кто-то спросил, что я чувствовала... — она повернулась и посмотрела на него сквозь спутанные ресницы, — …я бы соврала. Потому что в этой жизни только ложь делает нас живыми. Он надел рубашку. Руки дрожали. Не от страха. От осознания: он заходит слишком глубоко. А в этом клубе глубже — только в гроб. — Это было неправильно, — шепчет он ей на ухо. — Я знаю. — …но в другой жизни. — В другой — ты бы спас меня. — А ты бы меня не сдала? — Может быть. Она смотрит в глаза — и уходит. Дверь захлопнулась. Марик остался в коридоре один. Пальцы пахнут её потом и пудрой. В голове шумит, как выстрел на затяжке. Воздух густой, будто его курили весь день. Бар был завален пустыми бутылками и бабами, которые смеялись слишком громко и жили слишком коротко. Марик спустился обратно — волосы растрёпаны, рубашка на одной пуговице, запах чужой кожи и лосьона, который навсегда останется в его памяти. Он прошёл через толпу, как нож сквозь гнилую сливу. Он чувствовал на себе взгляд. Не один. Один — нужный. Слишком нужный. Слишком тяжелый. В дальнем углу, за VIP-зоной, полутенью, под неоновым освещением, сидел Кастул. Один. Без девушек. Без выпивки. Без охраны. Только сигарета и злоба, медленно растекающаяся по венам. Марик бросил взгляд. На секунду. Кастул не отвёл. Зеленые глаза — миндальные, хищные, как у кошки, загнанной в клетку. Он следил. Видел. Знал. Марик подошёл к стойке, заказал бурбон, пригубил — горло обожгло. Надо было что-то сказать. Или послать. Или уйти. Но он просто стоял. Пил. Думал. Кастул встал. — Весело провёл время? — голос был сухой, как пустыня, и липкий, как кровь под ногтями. — Ты про виски? — Марик не обернулся. — Говно. Разбавленное. Кастул подошёл вплотную. Он пах огнём, сигаретным дымом и металлом. В нём всё было про «убить». Или про «держать». Он взял стакан Марика и выплеснул бурбон прямо на пол. — Ты думаешь, я не видел? — прохрипел он. — А должен был отвернуться? — Она федерал. — А ты её нанял. — Я не давал ей залезать в тебя, Новак. Марик усмехнулся. — А ты мне что, мать? — Я твой грёбаный босс. Марик обернулся. Медленно. Лицо у него было спокойное. Почти весёлое. — Тогда бей. Если хочешь показать, кто в доме альфа. Кастул не колебался. Раз — по щеке. Резко. Без размашистости. По-мужски. С отвращением. Марик пошатнулся. Вытер кровь с губ. Засмеялся. — Ещё раз, но медленнее. И с лаской. — Ты нарываешься. — А может, я просто пытаюсь понять, почему ты сиживаешь в углу и смотришь, как я трахаю не тех? Тишина. Вакуум между ними. — Что? Скажешь, это — задание? Кастул схватил его за грудки. Поднял чуть выше. — Ты даже не понимаешь, с кем играешь, Марик. — С тем, кто боится себя больше, чем закона. Они стояли нос к носу. Марик дышал часто. Кастул — медленно. Угрозу он держал внутри, как оружие без предохранителя. — В следующий раз, когда ты сунешь свой хрен в федералку — делай это за пределами моего клуба. — А если не сделаю? Кастул молчал. Его руки дрожали. Он хотел ударить. Или поцеловать. Или убить. Марик отступил. Улыбка — на губах. Кровь — на зубах. Горечь — в животе. — Ты не ревнуешь. Ты просто не знаешь, куда деть свои руки, когда хочешь тронуть, но не имеешь права. Он развернулся и пошёл прочь, оставив запах дешёвого одеколона и проблем. Кастул остался в зале. Один. Злость кипела. Но под ней была трещина. Трещина, похожая на привязанность. Грязная. Неуместная. И неумолимая. Неон медленно угасал, красный свет от вывески отсвечивал в лужах масла на асфальте, отражая дрожащие контуры усталой ночи. Марик вышел один. Ветер уже пах дождём, и джинсовая куртка не спасала. Он курил в полоборота, спиной к дверям, спиной ко всем, кто мог следить, стрелять или злиться. Ему было по хуй. Или он делал вид, что было. Лицо распухшее от пощёчины, но в глазах — не боль, а азарт. И усталость. Усталость воина, который понимает: это не последнее, что в него воткнётся. Он знал, что Кастул придёт. Кастул — как ожог. Никогда не бывает один раз. Сначала был звук шагов — не резких, нет, осторожных. Тяжёлых. Как будто тот сам боялся, что его услышат. Потом — тень. Длинная, как след от выстрела. И голос, грубый, низкий, будто его прогоняли через песок. — Ты всегда такой дерзкий после траха? Марик не обернулся. — Я всегда такой, когда меня бьют ради того, чтобы не поцеловать. Тишина. Они стояли на парковке — будто на краю карты, где больше нет правил. Лишь хриплое дыхание и фонари, мерцающие как умирающие звезды. Кастул подошёл. Встал вплотную. Между ними было максимум семь сантиметров и миллион запретов. — Ты не понимаешь, куда лезешь, Новак. — Ха. На тебя, Квинт. Я лезу на тебя. Он обернулся. Взгляд — открытый, тёплый, почти смертельный. Мокрые ресницы. Бровь рассечена. На губах — тонкая линия боли. — Мне насрать, что ты глава. Что ты старше. Что ты весь такой «по понятиям». — Это не по понятиям. Это самоубийство. — А может, я давно умер, Кастул. И ты просто ходишь по моему трупу. Кастул молчал. Потом — рывок. Резкий. Как будто в драку. Но это был не удар. Это был поцелуй. Жёсткий, как асфальт. Солёный от пота, крови и слишком многих несказанных слов. Он врезался в Марика, сжал затылок, как оружие, а губы — как капкан. Никакой любви. Только жажда. Только правда, которую не мог себе позволить. Марик не сопротивлялся. Он замер. И потом — медленно, почти лениво — прижал Кастула за куртку, пальцами сжав ткань, будто боялся упустить. Поцелуй длился три секунды. Три. Но этого хватило, чтобы сжечь всё между ними — раз и навсегда. Потом Кастул оторвался. Резко. Словно это был грех, в котором он не хотел признаваться. — Забудь. — Уже выжег, — ответил Марик, глядя ему прямо в глаза. Кастул развернулся и ушёл в ночь. Без оборачивания. Без слов. Его спина — напряжённая, как у человека, который только что предал себя. Марик остался. Один. С горлом, полным слюны и металла. С сердцем, которое почему-то билось. И с мыслями, которые наконец заткнулись. Он выдохнул. Сел на капот машины, достал вторую сигарету. Губы всё ещё горели. И всё ещё — не от виски.