Ласточка

Утро было с привкусом железа и перегара. Город просыпался так, как будто только что вынырнул из драки: улицы — в мусоре, воздух — в дыму, люди — врут себе, что ещё живы. Марик шёл в сторону штаба медленно, как идут люди после похмелья и секса, но с пулевыми ранами внутри, которых не видно. На нём был тот же самый пиджак, что и ночью — белый, испачканный кровью на манжетах. Лицо опухшее, скула всё ещё пульсировала от допроса. Под глазом — фиолетовый мешок, будто кто-то забыл убрать туда кулак. Он не хотел брать тачку. Не хотел звонить. Хотел просто дойти. Просто появиться. Сигарета висела на губе, как последний аргумент, и огонь её, дрожащий от ветра, едва держался за жизнь. Именно в этом углу — старой, битой улицы у закусочной с оплавленной вывеской — его и поджидали. Пятеро. Без слов. Без прелюдий. Чёрные куртки, кольты под мышками, один с кастетом, другой — с лезвием в пальто. Итальянцы. Не дети улицы, нет. Профи. Лица — будто вырезаны из газетных обложек криминальной хроники: злыe, спокойные, бесчеловечные. Марик успел только плюнуть окурок и напрячь плечи. Первый удар — в живот, кастет. Воздух вышибло. Он согнулся. Второй — сразу в челюсть. Кровь брызнула на бетон. Его не дали упасть. Подхватили, как мусорный мешок, поставили — и снова били. Он не кричал. Ругался. Плевался кровью. Один из них резанул по боку — неглубоко, но гадко. Одежда моментально промокла. Ему сломали нос. Били ногами. Молча. Он чувствовал, как трещит рёбра, как хрустят зубы, как жизнь становится тоньше, как сигаретная бумага. Всё длилось минуты три. Или час. Трудно сказать. В какой-то момент он просто сел. Не упал — сел, как будто решил отдохнуть. Итальянцы ушли так же, как появились. Чётко, ровно, по команде. Никто не обернулся. Марик лежал. Кровь под ним растекалась, как кофе по мрамору. Он не знал, где телефон. Не знал, дышит ли. Просто ждал. И вот тут — визг тормозов. Чёрный седан. Из него вылетела она — Бренда. Без слов. Волосы — мокрые, дыхание — тяжёлое. За ней — Аарон, с пистолетом наперевес, на грани паники. — Сука… — только и выдохнула она, увидев его. — Мы опоздали. Он только улыбнулся. В лицо — кровь и ссадины. Глаза — ясные, почти насмешливые. — Не в первый раз. Потом отключился Штаб встретил их тухлым светом ламп и запахом обезбола, который уже давно не перекрывал вонь крови и спирта. Марика внесли как мешок с цементом. Он не стонал. Он просто был — тёплый, мокрый, всё ещё живой, но уже где-то там, на полпути. — Луис! — заорал Аарон, хлопая по двери медпункта. — Чёрт тебя дери, выходи! Дверь распахнулась. Луис — в белом халате, замызганном так, что врачом его можно было назвать только с натяжкой. Сигарета в зубах. Глаза — сонные. Он увидел Марика — и всё понял. Сигарета вылетела. — На стол, быстро, мать вашу! Бренда с Аароном втащили тело на скользкую металлическую поверхность. Под ним сразу расплылась кровь — густая, как старый соус. — Давление в ноль. Он сейчас сдохнет у тебя на глазах, Луис! — Аарон ходил кругами, как зверь в клетке. — Заткнись и принеси адреналин. Бренда, зажми бок. Нет, сильнее. Если он истечёт — всё, баста. Марик открыл глаза. Один. Другой был залит кровью. — ...какой ты, нахер, доктор, — хрипло прошептал он. — Соседский мясник лучше шьёт. — Ты заткнёшься, сукин сын, или я тебе трахею прострелю, чтобы молчал, — ответил Луис, не глядя. Он уже резал рубашку, оголяя ссадины, дыры, порезы. Живот — как побитый окорок. Грудная клетка вся в синяках. Один сосок срезан, будто ножом. Ребро — выпирает. Нога — в крови до щиколотки. Луис оценивал быстро. Работал руками, как палач — уверенно, холодно. — Он теряет литры. Я не вытяну его, если сейчас сердце остановится. — Значит, не дай ему умереть, — Бренда стояла, как скала. Кровь на руках. Лицо — белое. — Веди капельницу. Четыре иглы. Больничных условий нет — вырежу прямо здесь. Марик шептал что-то несвязное. Потом — выдох. Длинный. Слишком длинный. — Он... — Аарон сделал шаг. — Он всё? — НЕТ! — Луис воткнул шприц в грудь. Адреналин. Один. Второй. Дефибриллятора не было. Только кулак — прямо в грудь. Один раз. Второй. И вдруг — вдох. Громкий, отчаянный, хриплый. Марик закашлялся. И выдохнул кровью. — Блядь… — прохрипел он. — Опять. — Добро пожаловать обратно, — пробормотал Луис. — Только не подохни раньше времени, ублюдок. Лампа мигнула. Кто-то снаружи стучал. Клан уже знал. Но в этой комнате, среди крови, бинтов, ругани и рванины, всё, что осталось от человека по имени Марик Новак — снова дышало.

***

Кастул влетел в медблок, как пуля. Бренда едва успела поднять голову. — Где он? — Луис с ним. Жив, — выдохнула она. — Но едва. — Где он, Бренда? — голос треснул, как старое стекло. — Где, блядь, он? — Исчез. Сказал, «на воздух». Не догонишь. И он не догнал. Он просто понял — крыша. Крыша была холодная, бетонная, пахла мазутом, дождём и смертью. На краю стоял он. Марик. В халате. Синие губы. Сигарета во рту, зажжённая криво — руки дрожали. Бинты на груди, на ноге — кровь уже проступала. Он выглядел, как мертвец, что вылез из реанимации, чтобы докурить. — Ты... — Кастул остановился в двух шагах. — Ты жив. — Почти, — хрипло усмехнулся Марик. — Луис дал мне вторую жизнь. Хотя клялся, что я дерьмо и не заслуживаю первой. Кастул не говорил. Просто смотрел. — Слушай... — Марик сел прямо на бетон. — Ты не обязан. Всё, что между нами было... это всё равно сдохнет. Рано или поздно. Кастул подошёл. Сел рядом. Взял сигарету из его пальцев. Докурил сам. — Если ты ещё раз умрёшь без моего разрешения — я тебя из-под земли вытащу. И добью. Марик усмехнулся. Потом замер. — Мне было так страшно, — тихо сказал он. — Не от смерти. От того, что я не успел тебе сказать. Кастул повернулся. Его глаза — красные. Щека дёргается. — Что? — Я не знаю, как жить, если ты сдохнешь, — сказал Марик. Ветер сдул сигаретный дым. Кастул взял его за лицо. Пальцы дрожали. Он наклонился — и поцеловал. Не как раньше — со злостью, с яростью, с вызовом. А как будто боялся, что Марик снова исчезнет, как сон, как призрак. Марик ответил. Медленно. Упрямо. Со всей болью, которая застряла под кожей. Кастул обнял его. И просто держал. Минуту. Десять. Жизнь возвращалась. А потом — шаги на лестнице. Штаб знал, что он выжил. Но на крыше, в этом моменте, были только они двое. И ничего больше.