Ласточка

Запах гари вполз в помещение за несколько секунд до взрыва — как если бы само здание судорожно вдохнуло смерть. “Rusty Hound” — старый бар на углу улицы, где бетон отскакивал от шин ещё в 1972-м, а пьяные портовые грузчики дрались за проституток в заднем дворе. Сегодня там сидели люди Кастула. Не солдаты, не бойцы — бармен, пара стариков, Бонни с ресепшена, которая всегда наливала на два пальца больше. И ещё трое — ребята из логистики. Аарон их лично знал. Один только что стал отцом. Ночь была тёплая, электричество мигало, телевизор над стойкой хрипел матчем — Бейсбол, “Astros” проигрывали всухую. У барной стойки сидел Дино, лет тридцати, с пивным животом и обрубком сигары в зубах, смеялся с какой-то херни, которую ляпнул телевизор. Кто-то рядом играл на автомате — ритм 8-битной игры бил по ушам. Никто не видел, как зашёл человек в белом пальто. Он шёл, как будто шёл не по улицам Нового Орлеана, а по мёртвому римскому форуму — с прямой спиной и видом, будто вокруг одни тени. В левой руке — бумажный пакет с бутылкой. В правой — ничего. Он сел за столик у выхода. Ждал. Улыбался. Он даже не заказывал. Просто сидел. Ровно три минуты. Потом встал. Оставил пакет на столе. И ушёл. Охранник у дверей не успел ничего сказать. Бум — не было грома, не было вспышки. Сначала исчез звук. Потом бар. Потом всё остальное. Окна вылетели наружу, как плевки изо рта дракона. Дверь сорвало, как будто на неё наложили проклятие. Огонь вгрызся в стены, в кожу, в воздух. Людей не разорвало — их просто перестало быть. Пиво закипело в бутылках, кожа на лицах задымилась, как копчёное мясо. Бренда прибыла через семь минут. Её выдернули из постели. В лонгсливе, накинутом поверх майки, с грязными кедами. Первое, что она увидела — ботинок, один, без ноги. Второе — парик. Бонни. Она сразу узнала. По кольцу, которое валялось рядом, покрытое сажей и кровью. — Мать вашу, — прошипела она и отвернулась, сжав кулаки так, что костяшки посветлели. — Это Peccato. Это точно Peccato. В толпе зевак кто-то плакал, кто-то снимал. Полицейские тупо ставили ленты, будто это было ДТП, а не ад в три этажа. Воняло плотью, как в бойне. Аарон приехал через десять минут, когда Бренда уже курила пятую сигарету и орала в трубку: — Где Кастул?! Где Роза?! Чтоб через пять минут были тут! — Он в штабе, с Мариком, — глухо ответил Аарон. — Но, сестра... Это не просто война. Это сообщение. На стене, выгоревшей, словно её выжгли каленым железом, было слово. Краска чёрная, как зола. "Dio vede." Бог видит. Итальянская чёртова подпись. Не просто теракт. Это — клеймо. — Ага, — Бренда бросила бычок, наступила каблуком. — Бог, может, и видит. А я щас устрою, чтобы он блеванул. Peccato открыли охоту. И теперь охота будет вестись на них.

***

Утро не пришло. Оно обломалось где-то в районе пяти, когда Кастул, весь в саже, встал на обломки бетонной кромки у выгоревшего бара и выдохнул сквозь зубы: — Времени не будет. Сносим их нахуй. Он был в той же одежде, что и ночью. Его глаза были выжжены. Лицо каменное, как у Иисуса на кресте, но без надежды. Рядом стоял Луис — руки по локоть в чужой крови. Он только что вытащил двух из-под обломков. Один — без лица. Второй — без нижней половины тела. Кастул не молился. Не спрашивал “за что”. Он просто дал команду. — Четвёртая и шестая группы. Подчистка. Бери тех, кого не жалко. Шуметь — неважно. Лавка закрыта. Они не поехали. Они полетели. Семь машин. Пули в стволах. Стерео надрывается Metallica и Ministry. Поезд смерти выехал на улицы. В 06:42, склад на Мейсон-стрит был подожжён вместе с товаром. Внутри — пять человек из Peccato. Не считая собаки. Никто не вышел. В 07:15, один из дилеров — тот, что был под прикрытием — был найден с отрезанными пальцами в багажнике собственной машины. Бумажка во рту: "Такой вот контракт." В 08:00 — автомастерская на юге города, “Lupo Garage”. Там было восемь. Трое не успели достать оружие. Один — схватился за крестик. Луис лично перерезал горло. Чисто, бесшумно. Он не священник, он хирург. В этот день — мясник. Марик не участвовал. Он был в тени. Ещё бледный, со швами, с лентой на груди. Но он следил. Он запоминал. И когда тело одного из итальянцев ещё дёргалось на крюке в рыбном складе, он тихо сказал Кастулу: — Это не всё. Они ждут, что мы сорвёмся. Ты не сорвись. Но Кастул сорвался. В глазах у него плескалась пустота. — Они убили моих. Прямо у моего дома. Прямо на нашей земле. Как ты думаешь, Марик, что бы сделал мой дед? — Выждал. Чтобы ударить так, чтоб не встали. Кастул усмехнулся. Грязно. Как зверь. — Да, но у деда не было тебя. Он развернулся к Бренде: — Ещё один адрес. “La Rosa Bianca”. Массажный салон. Там у них сборище. Всех. Всех до последнего. И в этот момент у Марика по спине прошёл холод. — Не заходи туда. Не сейчас. — Почему? — Потому что ты хочешь убивать, а не мстить. Это разные вещи. Кастул остановился. Дыхание как пар из пасти дракона. Вокруг вой, крики. Всё горит. — Тогда ты иди. Возьми только Сильвию. Чисто. Без крика. Без крови, если можно. Нам нужен живой. Марик кивнул. Медленно. Ему снова пришлось надеть рубашку — та, что пропиталась потом, ссадинами, болью. Он снова был машиной. Но не бездушной. Он чувствовал. И когда они выехали на юг, под дождём, в заднем зеркале он видел лицо Кастула — уже не человека. Уже не лидера. Того, кто готов был сжечь город дотла. Ради справедливости. Или просто потому, что внутри уже всё сгорело.

***

Где-то в двух кварталах от последнего пожара шёл дождь. Чёрный. Как будто небо решило смыть весь этот бетонный грех с улиц. Но он не смывался. Он въедался в тротуары, в обувь, в души. Особенно в одну — ту, что стояла сейчас посреди улицы, у тела без лица. Кастул. Он держал в руке пистолет. Пустой. Даже затвор не дёргался — заклинило. А может, он и не стрелял вовсе. Может, просто шёл и ломал кости кулаками. Он был в крови. Не своей. Рукав порван. На шее — ссадины. Он хрипел, как старый зверь, загнанный в клетку. Рядом валялась шляпа. Кто-то из Peccato. Труп рядом ещё курился — не от сигареты, а от подожжённой кожи. Кастул смотрел на него, как на икону, перевёрнутую вниз лицом. — Ты доволен? — голос Марика прорезал воздух, как скальпель. Кастул не повернулся. Только сжал кулак. Кровь хлюпнула из рассечённой ладони. — Я не знаю, кто я теперь. — Его голос звучал, как будто кто-то скребёт по стеклу изнутри. — Я думал, я держу всё в руках. Я думал, я смогу... — А ты сломался. — Марик подошёл ближе. — На глазах у всех. — Они убили моих. — И ты убил в ответ. А теперь посмотри на себя. Ты не мстил. Ты насиловал улицы. Кастул обернулся. Лицо разбитое. Бровь в крови. Взгляд бешеный. — Они видели, как я теряю людей. Я не мог дать им увидеть, как я теряю силу. — Тогда зачем ты теряешь себя? Тишина. Пули больше не свистят. Только стекающая по лобовому стеклу чужой машины кровь капает в лужу, как метроном. Марик подошёл ближе. Прямо к нему. Их разделяло сантиметров двадцать. Воздух между ними трещал от напряжения, как провод под током. — Посмотри на меня, Кастул. Тот поднял взгляд. В нём было всё — выжженные страхи, усталость, невозможность жить по-другому. — Если ты сдохнешь, — Марик выдохнул, глядя ему в глаза, — я не знаю, как жить. И он поцеловал его. Посреди улицы. В дыму. У тела. В крови. Под серым дождём. Кастул не оттолкнул. Он вцепился в него, как в последнее настоящее, что осталось. Плевать, кто увидит. Камеры? Да пусть снимают. Мир давно смотрит, но не понимает. Это не романтика. Это выживание. Это два изломанных, раненных, страшных мужика, которые держатся друг за друга, потому что кроме друг друга у них больше ничего нет. Вдалеке завыла сирена. Кастул шепнул, почти беззвучно: — Плевать. Пускай знают. А Марик закрыл глаза и только кивнул. Больше нет тайн. Хромая походка Марика отдавалась по коридору глухим эхом. На плече Кастула — след пальцев. Он держал его за куртку, будто если отпустит, тот снова растворится в дыме. Щёлкнула дверь — зашли в здание штаба. Изнутри пахло металлом и потом. Снаружи — гарью и пеплом. Камеры слева и справа тихо щелкнули объектива́ми. Безмолвные свидетели. Их время пришло. — Лифт? — глухо спросил Марик. — Ага, — выдохнул Кастул. Голос сел. Или застрял между ребрами. Они вошли внутрь, тесно. Маленькая коробка на фоне большого дня. Лифт дёрнулся, двери захлопнулись. Они стояли рядом. Лоб к лбу. Дышали — медленно, тяжело, как будто только этим и держались в реальности. Кастул поднял руку и коснулся лица Марика. Не нежно — живо. Сбивчиво. Будто проверял, здесь ли он ещё. — Блядь, ты жив, — прошептал он, будто не верил. — А я... — Ты думал — нет. Я видел по глазам. И снова — пауза. Плотная, как цемент. Только лифт скрипит, спуская их вниз. Или вверх. Кто уже следит. Кастул резко, как на выстрел, впился в губы Марика. Без разрешения. Без предварительных слов. Просто потому что не мог больше сдерживать. Руки сжались на затылке. Куртка с плеча соскользнула. Марик не оттолкнул — наоборот. Ответил тем же. Этот поцелуй — не кино. Это не «люблю тебя» на фоне музыки. Это: ты не сдох, я не сдох, и мы всё ещё держим этот чёртов мир за глотку. Камера в углу мигнула красным. Запись пошла. — Камеры, — прохрипел Марик, отрываясь на миг. — Пусть смотрят, — Кастул прижал его к себе сильнее. — Плевать. Всё, Марик. Хватит прятать. Он снова поцеловал его. Уже не как секрет. Как факт. Как заявление. С мясом, с болью в губах, с тяжестью пережитого. Марик чувствовал: он держит его, как будто отпустит — и рухнет. И сам держался, ногтями в ткань, плечом в грудь. Двери лифта раскрылись. Перед ними — коридор. Люди. Два бойца охраны, Луис, Роза, Сильвия. Кто-то застыл с папкой в руке, кто-то — с сигаретой у рта, не докуренной. Тишина. Все видели. Кастул не отстранился. Наоборот. Обнял Марика за плечи. Медленно, осознанно, как будто закрыл крышку ящика Пандоры, из которого только что выпустил правду. — Ну вот, — бросил он в пространство. — Теперь вы знаете. Марик молчал. Он был слишком уставшим, чтобы паниковать, и слишком живым, чтобы спрятаться. Сильвия первая кивнула. Не сказала ни слова — просто одобрительно кивнула. Луис выдохнул сквозь зубы, будто с него сняли бронежилет. Роза улыбнулась — еле-еле. Кто-то фыркнул из-за угла: «Ну, наконец-то». — Доброе утро, господа, — сказала Бренда. Она подошла из глубины коридора, как судья в перерыве между боями. — Следующий раз — без крови в фойе, ладно? Кастул посмотрел на неё. Хмуро, но без ярости. Он знал, что всё — уже пошло дальше, чем скрытность. Он снова посмотрел на Марика. Тот стоял, будто под пулями, но не отступал. — Больше нет тайн, — сказал Кастул. И повёл его вперёд, мимо всех. Внутрь. В сердце штаба. Как будто ведёт не любовника, а боевого брата, своего единственного.