Ласточка

Техас, день дрожит в мареве — асфальт плавится, машины как в раскалённом бульоне. Воздух пахнет резиной и злобой. Штаб «Hirundo» дышит перегаром металла и страха. Стены здесь слышали всё: признания, угрозы, приказы, мольбы. Сегодня — кровь. Комната для брифинга. Пыль висит в воздухе, как будто всё застыло перед ударом. Внутри — Бренда, Аарон, трое бойцов, и новый. Слишком чистый. Слишком пунктуальный. Имя его — Вито. Прибыл неделю назад из Лас-Вегаса. Бумаги, вроде, в порядке. Кастул поручил — мол, толковый стрелок, нужен на зачистку. Бренда прищурилась — она не доверяет людям, которые слишком вежливо улыбаются. Это ведь не салон красоты, а чертова война. — Значит так, — сказала она, картой по столу, — здесь будут завтра. Peccato возьмут штурмом боковой склад, если не подрежем транспорт заранее. — А если в засаде будут их штурмовики? — вставил Вито, голос мягкий, как антисептик. — Тогда ты, красавчик, первый ляжешь, — хмыкнула она. Но он уже не слушал. Его пальцы медленно скользнули к бедру, будто за сигаретой. Но это был не табак. Всё произошло в секунду. Выстрел. Один. Чёткий. Глухой. Не по-мужски. Не по чести. Пуля вошла Бренде в левый бок. Она даже не вскрикнула — только хрип, как будто её лёгкие выдернули. Тело скрутило. Она ударилась о стул и сползла вниз, будто проволока подрезала позвоночник. Кровь — алая, горячая, как свежий кофе, — хлынула на пол. — СУКА! — Аарон рванулся. Стол отлетел, лампа погасла. Кто-то кричал, кто-то доставал оружие. Но Вито уже прыгнул к двери, бросая дымовую шашку. Всё поглотил сизый туман. Кто-то открыл стрельбу наугад. Вито выскользнул, как слизняк — предатель, выученный, приторный. — Бренда! — Аарон упал рядом с ней, трясущимися руками зажав рану. Кровь шипела сквозь пальцы. — Вито… крыса… он был... с ними, — прошептала она. Губы стали серыми. — Не говори! Не говори, ты слышишь? — он нащупал рацию, сорвал. — Луис! Срочно в брифинг! Мы теряем Бренду! Где-то в коридорах началась охота. Собаки поднялись с цепей. Один из бойцов пролетел мимо, кровь на рукаве — уже кто-то ещё ранен. Луис влетел, как шторм. Без слов. Он упал на колени, проверил дыхание, пульс, зрачки. Схватил кейс. Вынул иглу. Вена. Адреналин. Повязка. — Носилки. Сейчас. Она теряет литры. — Голос Луиса был камнем. Он не просил. Он приказывал. Аарон весь в крови, сидел рядом, не в силах смотреть. Он дрожал. Громила с разбитым сердцем. — Найди эту суку, — прошептала Бренда. — Найди и размажь. Через пятнадцать минут Кастул стоял у двери. Его глаза горели. Не от злости. От предчувствия войны. Настоящей. Не между семьями. А между теми, кто клялся и предал. — Это был не просто Вито, — сказал Луис, вытирая кровь с перчаток. — Он знал, куда стрелять. Это был месседж. — Значит, отвечать будем письмом из свинца, — Кастул выдохнул, сигарета дрожала в пальцах. За окнами ветер раскачивал мёртвую жару. А в штабе — тишина. Только капли крови, стекшие со стола, оставляли метки. Пульс мафии сбился. Теперь — только месть. Медблок штаба — бетонный бункер с ржавыми стенками, тусклым светом и запахом перекиси, в котором за ночь можно состариться. Здесь никто не молится. Здесь за жизнь торгуются руками, скальпелем и удачей. На кушетке — парень. Совсем молодой. Пулевое в живот. Кровь уже запачкала простынь, бинты, руки Луиса. — Четырнадцатый за этот месяц, — пробурчал он, щёлкнув маской. Рядом стоял Марик. Он всё ещё был в бинтах, с разодранными губами, с синяками на шее, с напоминанием о том, что боль — это валюта. Он держал за руку пацана. Парень не знал даже, кто он. Только хватался, как утопающий за воздух. — Слышь, — прошептал он, — больно… — Знаю, — Марик кивнул. — Держись. Луис вытащит. Он не даст тебе сдохнуть. Луис молчал. Он колол обезболивающее. Резал. Копался пальцами внутри, ища пулю, как ищут проклятие. Но пуля пошла глубже, зацепила кишку, ещё и артерию. Вены пульсировали, как верёвки под напряжением. — Потеря крови критическая, — бросил Луис кому-то из ассистентов. — Пакет переливания. Сейчас же. — У нас остался один, — ответили сжавшимся голосом. — И он идёт к Бренде. — Луис даже не посмотрел. Он уже знал. Он выругался на испанском, тихо, будто молитву читал. И продолжил. Шестая минута. Пацан начал кашлять кровью. Седьмая — глаза закатились. Восьмая — остановка. Луис бил его в грудь. Делал массаж. Вставлял трубку. Кричал на ассистента. Ломал воздух. — ДЫШИ, МАЛЫЙ, БЛЯДЬ! — Марик орал, не понимая, зачем. Просто орал, как будто голосом можно было заштопать дырки внутри. На девятой минуте Луис застыл. Он снял перчатки. Медленно, будто те весили тонну. И выдохнул. — Всё. Марик не сразу понял. Потом замер. Потом отпустил руку. Та — упала тяжело, как у марионетки, которой перерезали нити. Медблок погрузился в липкую тишину. Даже аппараты как будто замолчали. — Сколько ещё? — Марик спросил тихо. — Пока Peccato дышат — ещё будут, — ответил Луис, глядя в пол. Он выглядел старше на десять лет. Кровь была не только на одежде. Она уже въелась в пальцы, в морщины, в голос. Снаружи кто-то топал. Кричали. Где-то опять выстрел. Штаб гудел, как рой под дустом. А здесь — только смерть. Без паники. Без истерик. Просто — следующая. Коридор за медблоком пах дезинфекцией, потом и смертью. Трубы гудели над головой. Свет мигал, будто сам выбирал, кого осветить, а кого оставить в тени. Марик вышел, сжав кулаки, не замечая, как ногти впились в бинты. Внутри гудело, как на кольце — после двенадцатого раунда, когда уже не понимаешь, где противник, а где просто воздух. Он шёл вдоль стены, как будто за ней — выход. Но за ней были только бетон и старые пятна крови. — Марик, — голос резанул, как лезвие. Он остановился. Кастул стоял в дверях. Без куртки, в чёрной рубашке, вся в пятнах. Глаза — зелёный лёд с трещинами. Лицо — злое, усталое, будто он эту ночь провёл на войне. Потому что так и было. — Что? — Нам надо поговорить. Марик хмыкнул, отвернулся. — Если ты пришёл сказать, что всё хуёво — не трудись. Я только что держал за руку пацана, который больше не дышит. Кастул подошёл ближе. — Я пришёл сказать, что ты должен уйти. Молчание. Только как-то слишком громко закапал кран где-то в туалете. Марик медленно повернулся. — Повтори. — Уйди. Пока можешь. Пока жив. Голос был не громкий, но в нём было что-то, что выбивало воздух. Не приказ. Но и не просьба. — А ты? — Марик усмехнулся криво. — Останешься тут в одиночку? Сдохнешь в этом аду один? — Если придётся — да, — Кастул кивнул. — Это моя война. Мой ад. — Слишком поздно, — Марик подошёл ближе, в упор. Лицо в синяках, губы растресканы, под бинтами снова кровь. — Я уже в нём. Кастул посмотрел на него — долго. В глазах мелькнула боль, как пуля в темноте. — Я не хочу тебя терять. — А я не твой пёс. Я твоя тень. Голос Марика был ровный. Ни крика, ни дрожи. Только холодная решимость, как сталь под рубашкой. — Где ты — там и я. Кастул хотел что-то сказать — и не смог. Просто посмотрел. Глубоко. До самого дна. — Тогда оставайся. Но не жди спасения. Здесь оно не живёт. Марик кивнул. — Я и не просил.