Омеги и альфы магического мира

Гарри убрал эванеско скудные рвотные массы, взглянул на Дадли, с остервенением срывающего с себя одежду, сглотнул и потащился на кухню варить овсянку, которую кузен терпеть не мог с детства. Пыточное оставляло после себя пятно сосудистой сетки, и на теле Дадли он насчитал четыре пятна, но это отнюдь не говорило о том, что круциатус к нему применяли именно четыре раза. Гарри вздохнул, пытаясь успокоиться, и задумался о том, что же произошло, пока он страдал, запрещая себе думать о невозможной семье с кузеном. Чёрт побери! Если бы он раньше поинтересовался где Дадли и что с ним... — Сдурел?! — Гарри сильно встряхнули за плечи, отодвинули от плиты и обложили матом. Дадли швырнул кастрюлю, из которой уже шёл дым в мойку, включил воду, открыл настежь окно и уставился на закусившего губу Гарри. — Прости. Я... — К плите больше не подходи, пока квартиру мне не спалил. Пиццу будешь? — Гарри кивнул. — Сейчас закажу. Спасибо, что дал возможность привести себя в порядок. Маму не встревожил? — Мне одного раза пообщаться с тётей Петунией хватило. Я тебя магически нашёл в том посёлке, только они сразу Фиделиус наложили, каким-то образом узнав о готовящейся операции, и если бы ты не убил Рабастана, чёрта с два мы обнаружили бы этот дом. Как тебе вообще удалось убить опытного Пожирателя смерти и мага? Дадли, застегивающий фланелевую рубашку, фыркнул почти весело, и Гарри неожиданно для самого себя почувствовал, как с его души свалился огромный камень, и испытал облегчение. Напряжение не покидало его почти сутки, за которые они пытались найти очередных последователей идеи чистоты крови, большинству из которых, он был в этом уверен, удалось уйти. Впрочем, опытные авроры сумеют заставить птичек запеть и без него. И рано или поздно выйдут на оставшихся. — Пьяный был, поговорить со мной приходил. А без бутылки разве душевный разговор получится? Зато я теперь год, наверное, пить крепкий алкоголь не смогу — этот урод мерещиться будет. — Что он с тобой сделал помимо магических пыток? — тревожно нахмурился Гарри. Чувство вины и ответственность перед теми, кто доверился ему — его бич, как говорила Гермиона, сама мучимая виной перед родителями, которым так и не смогла вернуть память. У Дадли хотелось попросить прощения за все те дни бездействия, дни, когда он находился в плену, а Гарри в это время мотал сопли на кулак. Оправдаться... вот только Гарри не находил правильных слов, которые смогли бы его оправдать, а неправильных слов у него в последнее время было слишком много. А ещё Гарри не знал, нужны ли Дадли вообще его оправдания. — Не сходи с ума, мелкий. Не насиловал меня никто. А вообще странное похищение, не находишь? — Дадли, я... — Умолкни, — оборвал его Дадли. — Засунь свою вину себе в задницу и не говори ничего, о чём пожалеешь. Не унижай нас обоих, Гарри. Ты сделал свой выбор и отказался от меня, а просто членом на ножках, всегда готовым к траху, как только ты пальчиком поманишь, я быть отказываюсь. Так что сиди и помалкивай. Будут судить — отвечу. От этих слов у Гарри зачесались кулаки. Хотелось врезать кузену, решившему поиграть в оскорблённую невинность, под дых, сломать ему нос и понаставить синяков в разных местах, сорваться. Нет, он прав, но чёрт бы его побрал с правдой и обидами! Неужели Дадли думает, что Гарри легко и просто в этих отношениях? — Ответишь?! Да иди ты к чёрту на рога, говнюк самоуверенный! Ответит он! Мало тебе наркотиков, войны, так ещё в Азкабан к дементорам захотелось? Какого хрена ты занимаешься самоуничтожением, а, Дадли? И если ты думаешь, что мне легко принять твою склонность к... — Так ты не принимай! Тебя никто не заставляет жить с бывшим — бывшим, на хрен всё! — наркоманом! Ты свободен уйти. Вот и уходи уже, и не возвращайся. Достал! Взрыв обычно спокойного и даже флегматичного Дадли, который всего несколько минут назад предложил заказать пиццу и пригласил Гарри разделить с ним еду, стала неожиданностью. А ведь Дадли так и не отказался от них, когда Гарри просил это сделать, так почему же они сегодня перешли эту грань? Что именно послужило толчком? Очередное упоминание неправедного прошлого? Гарри смотрел в светлые глаза кузена и решительно не понимал его. Почему он стал наркоманом, хотя пристрастие к веществам совершенно не в его характере? Да и тётя Петуния в свое время им обоим прожужжала все уши про наркотики, падение, слёзы близких и смерть в канаве. Гарри мог бы с чистой совестью заявить, что из них двоих у него было больше шансов начать принимать наркотики, чем у его кузена, воспитанного на нетерпимости к любой ненормальности. А по шкале Дурслей наркотики и те, кто их принимает, стояли на одном уровне с магами, педофилами, убийцами и геями. — Я не собираюсь никуда уходить из твоей жизни, — отрицательно покачал головой Гарри. — Смирись с этим. Дадли хохотнул, подошёл к столу и буквально рухнул на табурет, тяжело опираясь руками о столешницу. — Я устал от тебя, Гарри, устал, понимаешь? Никакой определённости, никакого понимания, что будет дальше. Самое жуткое, что я вообще не понимаю, какого хера между нами происходит. Это выматывает. — Дадли, я... Гарри растерянно взъерошил волосы и сел напротив кузена, буквально кожей чувствуя, что они в шаге от точки невозврата. Правильных слов, способных их обоих убедить хоть в чём-то, по-прежнему не находилось. Правильных действий — тоже. Пропасть. Они оба стоят на краю пропасти и не могут найти в себе сил сделать шаг назад. — Я так больше не могу, Гарри. Отпусти меня уже и иди с миром. Вряд ли нам стоит пытаться быть вместе. Дадли был безусловно прав — Гарри не чувствовал уверенности в том, что хотел бы попробовать поиграть в серьёзные отношения, даже несмотря на то, что без Дадли ему было плохо. И плевать, что он сам выбрал себе альфу! Как там Рон говорил? Выбирает всегда омега? В самом деле? Тогда он ошибся и сделал неверный выбор. Понять бы ещё, какой выбор в его случае будет верным... Гарри прикусил нижнюю губу, понимая, что если он спросит об этом, то Дадли скорее всего снова разозлится, но ничего не мог с собой поделать. Он всё равно задаст этот вопрос рано или поздно, потому что ему важно понять. — Почему ты стал наркоманом? Из-за кого? Отчего-то именно такая постановка вопроса показалась Гарри самой верной, хоть и вызывала в душе глухое раздражение. Ревность к неизвестному человеку? Возможно. Омега в Гарри давно считала Дадли своим и только своим, хоть Гарри и продолжал с ней бороться, сопротивляясь её выбору. Дадли устало потёр лицо, встал с табурета, закрыл окно и принялся заваривать чай. Молча. Гарри наблюдал за его передвижениями по кухне и тоже молчал, буквально кожей чувствуя, что сейчас любые слова будут лишними — Дадли и так всё расскажет, просто надо набраться терпения и подождать. Подождать... Ждать Гарри не любил, но жизнь постепенно учила его терпению. Несколько минут молчания спустя Дадли поставил на стол две дымящиеся кружки с чаем без молока и сахарницу, бухнул себе в чай пять ложек сахара, размешал и осторожно отпил, жмурясь от удовольствия. Гарри потянулся к сахарнице. — Её звали Рита, — глухо проговорил Дадли, невидяще глядя на свою кружку. Обычную белую кружку без рисунка. — Яркая, заводная девчонка, смелая, отчаянная. Безбашенная. Она красила волосы в красный цвет, стриглась под каре и носила лёгкие шифоновые платья с жуткими псевдовоенными ботинками и байкерской курткой. Я влюбился в неё, как мальчишка. Да что там! Тогда я и был мальчишкой: восемнадцать лет, колледж, учёба, спортивная стипендия, неплохие перспективы и вдруг она. Полная сирота и наркоманка. От неё даже пахло чем-то запретным. Я хотел быть рядом, хотел быть с ней, любить её, молиться ей, но я был слишком другим, слишком чуждым для неё, не ценящей того, что мне тогда ещё казалось важным, правильным. Я до сих пор не знаю, любила ли она меня вообще или только собственное отражение в моих глазах, но я её боготворил и был готов абсолютно на всё, чтобы быть с ней, чтобы быть рядом. Это была больная любовь, Гарри, признаю. Если бы был шанс её спасти и надежда на то, что после этого она от меня не отвернётся — я бы запихнул её в клинику для наркоманов в первый же день, как увидел в её тонких пальцах шприц. Но его не было, и я пошёл по лёгкому пути. Покатился под гору. Не знаю, каким чудом мне удавалось учиться и получать весьма неплохие отметки — я никогда не был силён в учёбе. Я тогда даже несколько серьёзных проектов сдал. А вот с мечтой о профессиональном боксе, как и со стипендией, пришлось распрощаться — анализы пришли дерьмовые. А потом она умерла от передоза. Меня в тот день в Лондоне не было — мы всем курсом ездили на экскурсию с ночёвкой. Я не знаю, как не наложил на себя руки, когда узнал о её смерти, а сразу после похорон пошёл сдаваться врачам в госпиталь. Вот такая история. Дадли умолк, сделал большой глоток уже остывшего чая и уставился теперь в окно, а Гарри смотрел на него и знал, что на эту исповедь вообще можно сказать, кроме банального «сочувствую». Вот только кузен вряд ли нуждался в его фальшивом сочувствии, а по-настоящему пожалеть глупую девчонку, чуть не погубившую Дадли, не выходило — он отчаянно ревновал своего альфу к вот уже несколько лет как мёртвой, но так и не отпустившей Дадли Рите. — А потом ты записался в армию. — Если ты хочешь сказать, что я идиот... Гарри кивнул: — Ты идиот. И я тоже идиот. Я сам выбрал тебя в альфы. На бессознательном уровне, правда, но сам. И теперь я не знаю что с этим делать. Наши дети, если они будут, достойны лучшей участи, чем быть рождёнными от близких родственников. Дадли неожиданно рассмеялся. Горько. — А ведь мы с тобой даже не родственники. По крови. — Это как? — не понял Гарри. — Наши матери — сводные сёстры. Тебя сводить на экскурсию в психушку? Завтра в одиннадцать. Придёшь? Гарри кивнул. — Приду.