Омеги и альфы магического мира

Гарри появился в квартире в одиннадцать тридцать, когда Дадли уже подумал, что тот банально струсил и решил не приходить. Да, трусом Гарри никогда не был, но у каждого человека свой запас прочности, как говаривал сержант Смит, получивший в Афгане пулю аккурат промеж глаз. Ломается всё, и прочный стальной прут — не исключение. Впрочем, Дадли был далёк от мысли, что его очкастое чудовище достигло своей точки невозврата, и старался не думать и не ждать. Оступиться и струсить может каждый, но если человек вовремя одумается, возьмёт себя в руки и поступит правильно, исправляя свои ошибки — он не считается ни трусом, ни предателем. В свой второй бой Дадли трусил отчаянно, желая жить. Это в первый раз он был необстрелянным новичком, представляющим себя рыцарем света, но когда видишь, как погибают и становятся инвалидами твои товарищи, когда сам получаешь в бою ранение, иллюзии быстро рассеиваются. Война была грязной, страшной, кровавой работой, полной потерь. Не без своеобразной жестокой романтики. И таких рассветов, как там, на чужой земле, Дадли больше не видел. — Пришёл. Гарри неожиданно смешался, прошёлся по кухне, явно не зная, куда себя деть, а потом взлохматил волосы и промямлил: — Дадли, я... Я не знаю, стоит ли нам туда идти. В психбольницу, в смысле. — Трусишь. — Я... нет... Да, чёрт тебя возьми! Да, я боюсь. А ещё я совсем запутался и не знаю, чего вообще хочу в этой жизни, и хочу ли я отношений с тобой. Серьёзных отношений. Дадли поморщился от привычной уже боли, которой отозвались в нём слова кузена. Он тоже не знал, чего хочет, зато точно знал, чего не хочет — быть удобным, быть приложением к Гарри без права голоса и встречаться только тогда, когда тому захочется потрахаться, а всё остальное время не отсвечивать, не появляться в его жизни и не мешать жить так, как тому хочется. Лучше уж в самом деле разбежаться здесь и сейчас и больше никогда не встречаться. И пусть будет хреново, пусть — одну ломку Дадли пережил, переживёт и вторую. — Я тебя что, под венец насильно тащу? Мы просто идём навестить нашего общего родственника, младшего брата наших матерей. Его зовут Гарольд Дад Эванс и он замечательный. В моменты просветления. — Гарольд Дад? — переспросил Гарри. Дадли кивнул. — Наши матери дали тебе и мне имена в честь своего брата. А в психушке он оказался после смерти тёти, к которой был сильно привязан. Двойного удара судьбы — смерти дочери и сумасшествия сына, которому тогда было одиннадцать — дедушка с бабушкой не пережили. Мне тоже было одиннадцать, когда мама меня с ним познакомила. — И ты ничего мне не сказал... — Ты насмехался надо мной и моим страхом перед магией, так почему я должен был тебе что-то говорить? Абракадабра, Гарри? У Гарри хватило совести покраснеть. Всё-таки он по отношению к Дурслям часто вёл себя неправильно, как они по отношению к нему. Сейчас, после всех испытаний, выпавших на его долю и переоценки жизни, Дадли понимал кузена — тот был нелюбимым ребёнком, которому родители Дадли часто указывали, что он нежеланный гость в их доме, ребёнком, хотевшим, чтобы его любили. Вот только нельзя заставить других людей искренне любить тебя: любовь или есть, или её нет. И если её нет, то будь ты хоть даже золотым — любить тебя не будут. Справедливость — товар штучный и дефицитный. Кому-то всё, а кому-то ничего. Они живут не в мире победившей утопии. В отличие от Гарри, Дадли судьба слишком щедро наградила материнской любовью, он знал её вкус и легко различал подлинную любовь от притворной. В Смелтингсе, где никто никого не любил и дружба часто строилась исключительно на выгоде, ему пришлось несладко. Особенно на фоне появившегося страха перед магией, над которым пришлось долго и упорно работать. Самому, потому что психолог не помог от слова совсем. — Тогда это казалось забавным. — Не мне. — Ты впервые столкнулся с чем-то непреодолимым, — согласился Гарри, с не до конца понятным вызовом глядя Дадли в глаза. — Я маг, Дадли, и от этого никуда не деться. Дадли усмехнулся, подошел ближе, поднял голову кузена за подбородок и легко коснулся его губ в лёгком недопоцелуе, а потом интимно прошептал на ухо: — Открою тебе секрет, Гарри, маги тоже люди и тоже смертны. Не думаю, что это станет проблемой — всё зависит только от тебя. Гарри сглотнул и сделал на шаг назад. Дадли улыбнулся, видя, что его небольшое хулиганство удалось. Их желание по-прежнему взаимно, несмотря на то, что Гарри продолжает высасывать проблемы буквально из пальца. — Дадли, я... Мы не... — Мы идём? Или ты предпочитаешь праздновать труса дальше? Гарри дёрнулся, возмущённо посмотрел на Дадли зелеными глазищами и шагнул к тому навстречу, предлагая руку для совместного перемещения, словно не принять вызов для него невозможно. Подавив вздох, Дадли взял кузена за руку, и принял решение, что сегодня, если будет хороший день, только познакомит того с дядькой и не будет давить, настаивать дать хоть какое-то определение их отношениям. Всё это вполне может подождать более подходящего момента. Не сегодня. Нет, не сегодня — сегодня им и без судьбоносных решений придётся тяжело, даже если Гарольд будет в светлом уме. Дадли же повезло, когда мама впервые решила познакомить его со своим братом, так может и Гарри повезёт? — Какой он? — почти робко спросил Гарри вместо возмущения. Чего он боится? Того, что его новый родственник окажется кошмаром? Или что его не примут? Дадли всегда хреново успокаивал нуждающихся в поддержке и заботе людей. — Он странный. Удивительно светлый, если можно применить такое слово по отношению к человеку, и странный. — Как Луна, — понимающе кивнул Гарри и улыбнулся, успокаиваясь. Дадли нахмурился, не зная никакую Луну. Для него все маги были жестокими, убеждёнными в собственном превосходстве перед обычными людьми и с придурью. Нет, сам Дадли, в отличие от матери никогда не хотел стать магом — ему и человеком было неплохо. Ну, кроме тех случаев, когда он сталкивался с магией лицом к лицу и ничего не мог ей противопоставить, но это был вопрос скорее безопасности, а не зависти. — Луна? — Луна Лавгуд. Ты её не знаешь. Она очень светлая, добрая девушка с сумасшедшинкой, моя подруга. — Ты притягиваешь к себе очень странных людей, Гарри. Гарри кивнул, а потом с силой привлёк Дадли к себе, обхватил его голову ладонями и впился поцелуем в губы. Дадли возмущённо квакнул, не собираясь продолжать их запутанные отношения прежде чем они нормально поговорят и всё обсудят, но чёртов желанный очкарик явно не собирался отступать, и он решился послать все к хренам собачьим и отпустить себя. Целовать Гарри всегда было сладко, неважно, во сне или наяву. Дадли вообще любил целоваться. И Рита любила, хоть и не всегда было понятно, как она к нему относится. Впрочем, о Рите лучше не надо. Она — прошлое. Гарри отстранился, нахмурился и пытливо заглянул в глаза. Дадли всегда знал, что у его кузена хорошо развита интуиция, но всё равно растерялся. Почему-то захотелось оправдаться, попросить прощения за такие неуместные сейчас воспоминания о Рите. — Сводишь меня к ней на могилу? После визита к дяде. Дадли сглотнул, прижался лбом ко лбу Гарри и надолго замолк, не чувствуя себя готовым посетить могилу своей любви, почти утянувшей его на самое дно. Рита... Его прошлое, временами хорошее и плохое, страшное и весёлое; прошлое, где были и нежность, и ссоры, и грязь, и свет, и любовь; прошлое, которое он отпустил, чтобы жить дальше, в настоящем. Дадли улыбнулся. — Нет. Я не знаю где её могила. Так вышло. — Ты отпустил её? Почему в голосе Гарри слышится недоверие? — Сомневаешься? — Я не хочу быть заменой мертвецу, Дадли. Если мы двигаемся дальше, то я хочу быть уверен, что ты видишь во мне меня, а не пытаешься найти её тень. Господи! Как же всё просто и сложно одновременно! С заниженной самооценкой Гарри, с его сомнениями в себе и окружающих в будущем придётся что-то делать, пока они не вылились в глобальный пиздец — по другому у того не бывает. — Это скорее в ней я видел тебя. Она была внутренне очень похожа на тебя — смелая, яркая, упрямая, другая. Наверное, поэтому я и обратил на неё внимание, позволив себе влюбиться до потери разума. Тебя-то я получить не мог. Да и не подошёл бы я к тебе со своими, такими неправильными чувствами. Гарри вытаращился на него, не зная, очевидно, как реагировать на подобное заявление, а Дадли криво усмехнулся, понимая, что сказал правду, о которой всю свою юность старался не задумываться. Он пытался тогда просто жить, не анализируя своё отношение к Гарри, потому что стоило копнуть поглубже, как наружу лезли комплексы, желание всём что-то доказать, чего-то стоить, агрессия и нежность. Неуместная нежность, которой хотелось сломать хребет, уничтожить, растоптать, ведь он был нормальным парнем, а нормальные парни не должны испытывать ничего подобного по отношению к другим парням. Нежность, о которой он не просил, но она всё равно была, и покидать его не собиралась, проникая всё глубже в его сердце. — Э-э-э... Я думал, ты меня ненавидишь, — растерянно протянул Гарри. Дадли кивнул. — Я и ненавидел. Временами. Тебе же известно отношение моих родителей к геям и... — ...И прочим ненормальным, — подхватил Гарри. — Дадли... — Мы идём? — Завтра. У меня как раз выходной, у тебя тоже. — Вообще-то... — Выходной. Если надо будет, я лично переговорю с твоим начальником и всё утрясу. Посвяти мне сегодняшний день. — А также вечер и ночь, — хмыкнул Дадли, целуя Гарри в нос. — Я согласен. Но дома совсем нет еды.