Долг и Жертва

      Это был первый случай в жизни Аллана, когда он пережил настолько глубокую и необъяснимую потерю памяти. Прошли годы после того, как его задержали, на целый месяц заточив в подземной тюрьме Метрополийского Эмиссариата, а воспоминания о том, как это произошло, к нему так и не вернулись. Казалось, события вырезали из головы, не оставив даже ощущения недостающего пробела. Последним, что скариец помнил, была аудитория с балконом, где его ненадолго оставили наедине, затем резкий провал в памяти, и вот он оказался здесь, в одиночной камере.       Он пришел в себя, лежа на кровати, словно проснулся после долгого сна. Камера, в которой он очнулся, была небольшой. Расстояние от одной стены до другой он мог пройти за пять шагов. Приложив руку к поверхности стены, Аллан узнал материал, из которого та была сделана. Пресловутое эфирное стекло. Он находился с непрозрачной стороны, не зная, что происходило снаружи и кто стоял по ту сторону, при этом у него самого не было ни одного укрытия. Из мебели в комнате имелась только узкая кровать, выглядевшая здесь несуразно, поставленная в виде исключения. В подобных камерах люди не сидели. Они предназначались для Скверных инферналов, не нуждавшихся ни в чем, особенно в личном пространстве.       Более растерянным Аллан никогда себя не чувствовал. Понять происходящее было несложно. Его поместили в камеру, переодели в белую робу, ту же самую, которую носил одичалый Скверный инфернал. Все говорило в пользу того, что он все-таки попался, разоблачив себя на экзамене.       — Считаешь, проблема была в экзамене? — низкий голос главы Эмиссариата вмешался в его мысли, застав в момент, когда он совсем этого не ожидал.       Меряя шагами камеру, Аллан остановился, уставившись на эфирное стекло перед собой. Голос ему не послышался. Более того, раздался он не снаружи камеры и не внутри нее, а возник прямо в голове. Он слышал Джозефа так же, как слышал шепот любой блуждающей души, на подкорке своего сознания.       — Сравнение хорошее, хоть и не совсем верное, — отметил глава Эмиссариата. — Впрочем, с этим мы еще успеем разобраться. Я не заинтересован в том, чтобы держать тебя в неведении или специально вводить в заблуждение. Когда оказываешься обречен прожить жизнь, не ограниченную никакими временными рамками, рано или поздно учишься не делать ставки на одно поколение, учитывая, что на смену ему обязательно придет другое. Ты здесь оказался не потому, что ошибся на экзамене. Все было решено задолго до него. Когда ты явился в Метрополийский Эмиссариат, я знал и как тебя зовут, и какая у тебя есть особенность. Сможешь догадаться почему?       Аллан не хотел отвечать на заданный ему вопрос. Голос Джозефа, доносившийся из ниоткуда, действовал на нервы, а его слова о поколениях внушали необоснованные подозрения. Если глава Эмиссариата узнал о нем не опытным путем, от кого он мог услышать все нужные подробности? От отца? Аллан отказывался в это верить.       — И почему же тебе так не нравится подозревать его? Обидно? — Насмешка в словах Джозефа не просто лежала на поверхности, она казалась осязаемой.       Впервые Аллан по-настоящему заметил разницу между главой Эмиссариата и обычным человеком. Может быть, внешне тот и не выглядел на свой реальный возраст, но думал и говорил очень необычно. Каждое слово было выверено, в каждой мысли был затаен подвох. Он задал вопрос: «Обидно?» Это было не оскорбление и не сарказм. Это была провокация, нацеленная на то, чтобы Аллан ответил и втянулся в разговор, угодив в устроенную для него ловушку.       — Это похвально, что ты стараешься избежать спора, из которого все равно не выйдешь победителем. Но умение видеть хитрость не означает умение правильно на нее отвечать. Чего ты добьешься, если будешь продолжать молчать из принципа? Я могу слышать то, о чем ты думаешь. Избегая разговора со мной, ты не ограждаешь себя от нехороших мыслей, которые я мог бы тебе внушить. Все, что ты делаешь, — не оставляешь себе пространства для маневра. У тебя нет ничего: ни возможности выбраться отсюда, ни понимания, где ты находишься и почему. Ты не знаешь мои цели и мотивы, ты не знаешь цели и мотивы своего отца, который, хочешь верь, хочешь нет, и рассказал мне о тебе и о твоей способности слышать блуждающие души. Заранее. Еще до экзамена. В целом я могу уйти, оставив тебя одного на час, на два, может, даже на целый день. Но какой в этом будет смысл? Я уже поселил в тебе сомнения. Все это время ты будешь накручивать себя. Сначала попытаешься найти аргументы против моего заявления, затем постепенно начнешь убеждаться, что это на самом деле могло произойти, попробуешь придумать несколько наиболее вероятных причин, почему отец предал тебя, без предупреждения сдав в Метрополийский Эмиссариат, и вот я вернусь, обнаружив тебя в готовом состоянии, задавленным собственным незнанием того, почему ты оказался здесь, что случится с тобой впоследствии и как это отразится на твоей семье. Может быть, я и виновен в том, что ты заперт в этой камере, но в то же время я являюсь твоим единственным источником информации извне. Хочешь воевать со мной? Попробуй. Правда, на твоем месте я бы поступил умнее. Доверься мне. А когда появится возможность проверить все мои слова, сделай это и проверь. Мой интерес — не обмануть тебя, а завоевать доверие, и не того ученика академии, которым ты являешься пока что, а человека, которым ты станешь в будущем. Когда ты окончишь академию и поступишь на службу, я все еще буду главой Метрополийского Эмиссариата. Когда твой отец умрет и возникнет вопрос, кто унаследует его звание Восточного Префекта, ты или твой младший брат, я все еще буду главой Метрополийского Эмиссариата. Хотя ты и сам знаешь, сейчас я взял мелко: амбиции твоего отца давно не ограничиваются владением только Восточной Префектурой, ведь так?       Услышав вопрос Джозефа, Аллан почувствовал, как сердце забилось чаще от волнения. Не говорить о чем-то вслух и не думать о том, к чему мысли тянулись сами по себе, было совершенно разными вещами. Ассоциации возникали независимо от его желания: амбиции отца, владение не только Восточной Префектурой, «Это важнее меня. Это важнее тебя. И это важнее Аллана», свобода Ифескара. Отец не был в курсе, что он подслушал тот его разговор с Максвеллом Коулманом, что знал больше, чем отец когда-либо подозревал. Сдать его сюда было ошибкой, ужасной, роковой ошибкой.       — Максвелл Коулман, — повторил имя эмиссара Джозеф. — Можешь не переживать. Я знаю про него. Хороший друг твоего отца, опытный специалист и терпеливый наставник, а еще настоящий скариец. Сколько ни учи служить Метрополю, казалось бы, действующему на благо Омута, от мечты добиться свободы Ифескара так просто не избавишь. Это одна из причин, почему я уважаю твоего отца. Вместо того чтобы мечтать о глупости, он использует ее, добиваясь других, более реальных целей.       — Вы знаете цели моего отца? — наконец нарушил молчание Аллан, решив задать вопрос вслух, чтобы Джозеф не выцепил его из мыслей напрямую.       — Знаю. И знаю, что ты играешь в них не последнюю роль. Но обсуждать с тобой, в чем они заключаются, я не буду.       — Хорошо. А что вы можете сказать насчет Тремэйнов?       — Вот как! Любопытно, какие вопросы ты начал задавать в первую очередь. Об отце, о Тремэйнах… А как же выяснить, где ты, что происходит, чего ожидать в будущем?       — Обо всем этом я и так узнаю. К тому же…       — К тому же мысли об Элизабет не дают тебе покоя. Слишком уж у вас похожие ситуации и в то же время совершенно разные. Все, что я могу сказать о Тремэйнах, — я отношусь к ним иначе, чем к тебе и твоему отцу. Интерпретируй это как захочешь. Впрочем, если уж зашла речь об Элизабет, мне интересно, что ты думаешь. Осознанный Скверный инфернал.       Аллан кивнул.       — Осознанный Скверный инфернал, — повторил он за Джозефом и добавил: — Что я могу думать? Это удивляет. В академии нас учили, что так не бывает.       — В академии много чему учат, на то она и академия. Ответь честно. Это ни на что не повлияет. Только если на мое отношение к тебе.       — Я считаю, что вы лжете, — искренне признался скариец, не став скрывать от главы Эмиссариата то, что тот и так со временем узнал бы сам.       — Даже так? И о чем, по-твоему, я лгу? О наличии сознания у Элизабет?       — Нет, я верю в это. Я видел ее тогда, на экзамене. Я не верю в саму ситуацию. Слишком много совпадений. Такой необычный случай заражения и обязательно у дочери Верховного Судьи.       — Когда у Элизабет случился первый приступ, Виктор Тремэйн не был Верховным Судьей, — возразил Джозеф, правда, прозвучало это слишком неискренне, словно он не пытался убедить в обратном, а, напротив, побуждал настаивать на своем и дальше.       — Может быть. Но в то время и вы не называли Элизабет осознанным Скверным инферналом. Она была зараженным Скверной человеком, — озвучив заявление самого Джозефа, Аллан задумался, понимая, что все его мысли было слышно.       Сто восемьдесят лет на посту главы Эмиссариата — огромный срок, который позволял не только быть свидетелем множества исторических событий, но и самому на них влиять. Джозеф мог завоевать доверие Тремэйна еще до того, как тот стал Верховным Судьей, до того, как Элизабет выросла, а ее болезнь прогрессировала настолько, что грань между ней и Скверным инферналом стерлась. Оставалось только подгадать момент и в нужное время преподнести Виктору Тремэйну новости о том, что исследования, связанные с его дочерью, могли пригодиться обществу, а сделать это было лучше, когда Тремэйн находился на пике влияния в Метрополе, будучи избран Трибуналом Верховным Судьей.       — Нагло, но умно. В любом случае удивляет, что я создаю такое впечатление. При этом каждый раз главный аргумент — мой возраст. По-твоему, я настолько безразличный и жестокий человек, что заразил бы невинного ребенка Скверной, чтобы затем выждать почти двадцать лет, использовать доверие Тремэйна и протолкнуть за его счет свое исследование? Да и какое? Создание осознанных Скверных инферналов? Лечение одичалых Скверных? Думаешь, я бы не смог убедить Трибунал прислушаться ко мне и без Тремэйна?       — Нет, я думаю, что это все — не более чем пыль в глаза.       — Очень по-скарийски сказано… Вы все такие прямолинейные и самонадеянные. Храбритесь до последнего, даже когда оказываетесь загнаны в угол. Хотя это и неудивительно. Ты себя в этой камере должен чувствовать как дома. Четыре стены как городские укрепления Префектуры, неизвестность, скрытая за их пределами, прямо как на родине. Не мне судить скарийский менталитет, но скажу прямо, раз уж вы такое любите. Выглядит это жалко. Твоя попытка говорить со мной с позиции силы, когда никакой силой ты не располагаешь.       — Вы попросили меня честно ответить на вопрос, что я думаю. Я ответил. Да и, правды ради, не считаю, что мое утверждение было продиктовано только самонадеянностью, присущей большинству скарийцев.       — Хм, тогда это совсем другой разговор. Если создание осознанных Скверных и лечение одичалых — это пыль в глаза, то что тогда нет?       — Ваш интерес к исследованию коррозии души, — заявил Аллан и замолчал, не торопясь озвучивать вслух смелое предположение, сформировавшееся у него еще до пробуждения в тюремной камере.       — С чего такие выводы? Из-за слухов обо мне?       — В том числе и из-за них, — согласился скариец, пояснив: — Жажда Элизабет не к душам обращенных, различия между ее захватом и тем, с чем я сталкивался в кошмарах, — все это так или иначе связано с коррозией, как и ваш особенный эксперимент.       — Не против, если я задам вопрос? — внезапно сменив тему, Джозеф удивил Аллана тем, как резко изменился тон его голоса, став менее строгим. — Почему ты выбрал эмиссарство?       Вскинув брови, скариец задумался, не зная, как на такой вопрос можно было ответить однозначно.       — Не думай долго. Назови причину, которая первой приходит в голову.       — Из-за кошмаров.       — Это понятно. Твой отец сказал мне, что ты с детства видел сны про Скверных инферналов. Скарийская роща, туман, голос блуждающей души… Очевидно, не обращать внимания на такое невозможно. Было невозможно, когда сны ограничивались смутными, неясными воспоминаниями, и, должно быть, стало совсем невыносимо, когда содержание кошмаров стало четче, не так ли?       — Я не говорил отцу об этом.       — Я знаю, — подтвердил Джозеф, хмыкнув. — Твой отец об этом не догадывается, и это настораживает, учитывая, какими подробностями с ним делился твой наставник, Коулман. Подозреваю, ты приложил немало усилий, чтобы сохранить это обстоятельство в тайне. Но зачем? Я бы предположил, что дело в скарийской гордости: не хотел жаловаться родителям, казаться слабым, может быть, даже был обижен на отца за то, как он отнесся к возможности сделать из тебя эмиссара. Вероятно, ребенком ты этого не понимал, но сейчас, обучаясь на одном курсе с Мишером, должен был начать догадываться. В Ифескаре быть эмиссаром — значит быть чужим. В Метрополе быть эмиссаром — это статус. Наследник Мишеров учится с тобой на третьем курсе, наследник Гарвинов — на пятом, наследник Элфордов — на первом. Та же ситуация складывается и с их отцами. Эмиссарами были патриарх Элфордов, патриарх Гарвинов, патриарх Торнфилдов и покойный отец Уильяма Мишера. Ты спрашивал, знаю ли я о целях твоего отца? Подумай сам. Догадаться, какую выгоду имеет Кроуфорд от того, что ты решил стать эмиссаром, нетрудно. Метрополийцы любят эмиссарство, потому что это самый простой способ подчеркнуть превосходство их Предела над другими, притом сделать это благородно. Члены признанных родов служат, чтобы подать пример народу и показать, что их самих волнует не только благополучие Метрополя, но и судьба других Пределов Омута. Но я подчеркну: я бы предположил, что ты не захотел делиться подробностями о том, как поменялись твои кошмары, из-за скарийской гордости. Тем не менее я так не думаю. Потому что я был на твоем месте. Только мой выбор пал, как ты знаешь, отнюдь не на эмиссарство.       — Был на моем месте? — Аллан повторил за Джозефом, не понимая.       — Да, в прошлом у меня были похожие кошмары. Правда, они были не об Ифескаре, а об Энкардисе. По национальности я, скорее, кардиец, чем метрополиец.       Аллан усмехнулся. Подобное признание оказалось неожиданным. Как и скарийцы, кардийцы имели меньше привилегий в обществе в сравнении с метрополийцами. Учитывая, что и Ифескар, и Энкардис находились под контролем Метрополя, Аллан не мог поверить в то, что Джозеф был кардийцем. Как ему только позволили сохранить должность главы Метрополийского Эмиссариата?       — Дело не в том, что я стал исключением из правил. Дело в том, что о моей национальности забыли. Когда я начал работать в академии, отношение ко мне было таким же, как к любому кардийцу, но со временем народ забыл об этом. Те, кто знал, откуда я, умерли, а следующие поколения не задавались таким вопросом. Зачем? Если главным аргументом стал мой возраст и то, какую пользу я успел принести Метрополю посредством открытий и исследований. Думаю, если бы судьи Трибунала задумались о моей национальности сейчас, предубеждения никуда бы не делись, а скорее усилились бы, учитывая мое положение в Метрополийском Эмиссариате. Тремэйны, кстати говоря, как раз и являются наиболее предубежденными метрополийцами. Виктор Тремэйн — особенно. Поэтому его так уважают Элфорды, Гарвины, Торнфилды, Мишеры — вся эта старая метрополийская аристократия с их консервативными взглядами. Не знаю, заметил ты это, когда мы еще сидели в кабинете, но он прямо сказал…       — «Похвальная осведомленность для скарийца», — вспомнил Аллан, расплывшись в ухмылке.       — Да, точно, «для скарийца», — Джозеф поддержал его иронию. — В этом он весь. Был таким в молодости и остался до сих пор. Зная о его предубеждении к жителям других Пределов Омута, можешь представить, как он относится к Элизабет и ее приступам. Впрочем, это не так важно. Ты понял, почему я спросил у тебя про эмиссарство?       — Не совсем.       — Потому что ты скариец, и в этом заключается причина твоего выбора. Что для скарийца Скверные инферналы? Чудовища, которые периодически появляются в скарийских рощах. Вы живете в укрепленных городах, редко выбираетесь наружу, а большая часть населения и вовсе понятия не имеет, что Скверные инферналы из себя представляют. Все ваше существование зависит от того, как эмиссары выполняют свою работу по защите Префектур. Само твое происхождение определяет то, как ты относишься к Скверным. Как к чудовищам. Как к угрозе выживания твоего Предела. Ты встречаешь Скверного инфернала в кошмаре. Какой будет первая реакция? Убить его, чтобы защитить себя. У нас, кардийцев, отношение другое.       — Да, я знаю, — согласился Аллан, решив воспользоваться шансом проявить себя. — Вы относитесь к Скверным инферналам терпимее, потому что, в отличие от нас, сталкиваетесь с ними чаще, знаете с рождения, что Скверна — это болезнь, которой может заразиться каждый.       В то время как Ифескар представлял собой Предел, разделенный на пять Префектур, укрепленных городов с окружавшими их массивами скарийской рощи, Энкардис являл собой город-государство, подобный Метрополю. Когда во всем Ифескаре жило не больше миллиона человек, Энкардис был густонаселен. Число кардийцев достигало пяти миллионов, и все они жили в одном городе, хотя тот и был условно поделен на несколько районов. Ифескар и Энкардис имели очень высокую концентрацию Скверны в сравнении с другими Пределами Омута, но если в Ифескаре это компенсировалось наличием фескарионов, поглощающих Скверну и преобразующих ее в эру, в Энкардисе не было ничего, что могло бы смягчать влияние Скверны на Предел. Скверна ложилась на город туманом, периодически менявшим плотность. Иногда туман был прозрачным, и местные жители его почти не замечали. В другое время концентрация Скверны повышалась, туман сгущался, становился непроницаемым, и это ощущали жители, постоянно пребывая в состоянии заражения. Если у скарийцев особенностью от рождения было острое зрение, помогавшее лучше видеть в темноте, кардийцев отличала невосприимчивость к Скверне. Несмотря на заражение, они не страдали от побочных эффектов, кошмаров и бессонницы. При этом они так же, как и другие жители Пределов Омута, были уязвимы перед обращением, что приводило к особенно неприятным последствиям в Энкардисе. Из-за тумана все кардийцы, умирая, обращались в Скверных инферналов. Поэтому количество эмиссаров там в несколько раз превышало число тех, кто служил в Ифескаре, а условия их службы были значительно лучше.       Выцепив эту мысль среди прочих, возникавших у Аллана при размышлении об Энкардисе, Джозеф вмешался:       — Вы, скарийцы, любите обижаться на то, что вам якобы сложно продвинуться по службе и покинуть Ифескар с его тяжелыми условиями. Обучаясь в академии, вы не можете выбирать оружие. Вас всех делают эмиссарами эры, не спрашивая ваше мнение. Но получается так не потому, что вас не уважают или принижают, а потому, что это путь наименьшего сопротивления. Эру добывают в Ифескаре, как следствие, вы быстрее к ней привыкаете, ваш организм легче ее усваивает. Все это приводит к тому, что вы лучше проявляете себя как эмиссары эры. Вот и причина, почему вас лишают выбора. Но у вас у всех есть общий недостаток — то, как вы относитесь к Скверным инферналам. Кардийцам ваше мировоззрение кажется чудовищно несправедливым. По этой причине вас и не переводят служить в Энкардис. Кардийцы рождаются зараженными Скверной и умирают, обращаясь в Скверных инферналов. Все. Поголовно. В вас, скарийцах, отсутствует нужная эмпатия, что вполне объяснимо, ведь ваш Предел устроен иначе. Но факт остается фактом: вы другие, более жестокие и радикальные. Это ни хорошо, ни плохо.       Джозеф ненадолго замолчал, давая Аллану осмыслить сказанное, а затем продолжил:       — Знаешь, почему я начал этот разговор? Потому что считаю: ты заслуживаешь услышать правду о себе и о том, какие кошмары тебе все это время снились. Твой случай действительно необычный, но причина не в том, что твои кошмары представляют большую ценность для исследований, а в том, что ты, можно сказать, родился не совсем в своем Пределе, как бы странно это ни звучало. В Энкардисе таких, как ты, называют элавирами. В академии о подобном, очевидно, не рассказывают, потому что это сугубо наше, кардийское, явление, которым не принято делиться с метрополийцами. Подавляющее большинство кардийцев имеют иммунитет к Скверне и не чувствуют ее, но есть и такие, кто, напротив, обладает большей восприимчивостью. Особенность всех элавиров Энкардиса, в том числе и моя, ведь я тоже являюсь элавиром, заключается в том, что мы можем взаимодействовать с началом личности. Ты и твой отец называете это «слышать блуждающие души». Вот только это не совсем верная формулировка, потому что в кошмарах тебе являются блуждающие души, так как ты живешь в Ифескаре, где только они и встречаются. Если бы ты жил в Энкардисе, ты бы слышал не только их. Доказательство тому — твой поединок с Элизабет. Ты помнишь, что произошло с тобой во время захвата? Меня интересует место, которое ты должен был увидеть.       — Я видел город. Все произошло довольно быстро. Не могу сказать, что хорошо запомнил, как он выглядел, но…       — Но ты наверняка попадал в него и раньше. В кошмарах, правильно?       Аллан кивнул.       — Это место называется Калидум. По сути, это не город, а еще один Предел Омута.       — Еще один Предел?.. — Скариец покачал головой. — Не понимаю.       Это не укладывалось в голове. Пределов Омута было всего пять: Метрополь, Ифескар, Энкардис, Сакралинн и Талассария. Все они были связаны друг с другом, хотя каждый Предел представлял собой отдельный мир, замкнутую область Омута со своими уникальными условиями и государственным устройством. Метрополь, Ифескар и Энкардис вместе составляли единую империю. Метрополь был столицей, Ифескар и Энкардис — колониями. Сакралинн и Талассария сохраняли независимость. Слова Джозефа о существовании шестого Предела, Калидума, не вписывались в картину мира Аллана. Если Калидум на самом деле был шестым Пределом, почему о нем никто никогда не говорил?       — Хороший вопрос. Почему о Калидуме не говорят? Потому что он изолирован от других Пределов Омута, — начал объяснять Джозеф. — В него нельзя просто так попасть, равно как и нельзя его просто так покинуть. Блуждающие души, которые попадают к вам в Ифескар, — это и есть жители Калидума, покинувшие свой Предел. Мы называем их блуждающими душами, потому что, покидая Калидум, они попадают в Свободный Омут, промежуточное пространство между Пределами. Из-за того, что Калидум не связан с пятью знакомыми нам Пределами, его жители не могут попасть в другой Предел, не оказавшись перед этим в Свободном Омуте. Особенность Калидума заключается в том, что в нем, как и в Метрополе, нет Скверны. Но если для Метрополя отсутствие Скверны является преимуществом, поскольку людям здесь не угрожает заражение и обращение в Скверных инферналов, для Калидума это недостаток. Всему виной коррозия души. Жители Метрополя, Ифескара, Энкардиса, Сакралинна и Талассарии подвержены коррозии. Жители Калидума ей не подвержены. Свободный Омут полностью состоит из Скверны. Оттуда она и проникает в Пределы. Когда Скверной заражается человек, подверженный коррозии, ничего не происходит. Это не сказывается на его здоровье, всего лишь вызывает кошмары и бессонницу, которые проходят через несколько дней. Когда же Скверной заражается человек, не подверженный коррозии, как жители Калидума, Скверна начинает стремительно отравлять его душу и в конце концов сводит с ума. Результат ты мог наблюдать в своих кошмарах. Блуждающие души чаще появляются в Ифескаре, потому что ваш Предел по-своему уникален. Как и Энкардис, он пропускает в себя большое количество Скверны из Свободного Омута. Только если в Энкардисе эта Скверна задерживается, в вашем Пределе она фильтруется фескарионами. Блуждающие души натыкаются на Ифескар, видя в нем убежище, свободное от Скверны, которым он, собственно, и является. Но, побывав в Свободном Омуте, калидумцы теряют человечность задолго до своего появления в Ифескаре. Скверна выжигает их душу, превращая в Скверных инферналов, но небольшая часть сознания калидумцев, начало личности, выживает. Начало личности сохраняется у всех Скверных инферналов, а не только у жителей Калидума. Разница в том, как оно выглядит. У жителей Калидума это полноценное воспоминание. У жителей других Пределов Омута это эфир. Из-за коррозии душа полностью распадается, и в Скверном инфернале остаются только ее остатки в виде чистого эфира, который мы в Метрополийском Эмиссариате собираем и либо делаем из него оружие для эмиссаров эфира, либо преобразуем в эфирное стекло.       — Получается, Скверные инферналы бывают двух видов: блуждающие души из Калидума, не подверженные коррозии, и обращенные жители других Пределов Омута, подверженные коррозии.       — Да, — подтвердил Джозеф.       — Хорошо. А кем тогда является Элизабет? Осознанный Скверный инфернал.       — Элавир. Элизабет — это элавир.       Аллан нахмурился, но Джозеф не обратил внимания на его замешательство и продолжил:       — До этого я сказал, что твоя ситуация очень похожа на ситуацию Элизабет и в то же время вы совершенно разные. Что делает твое положение необычным, так это то, что ты буквально родился не в своем Пределе. Элавиры встречаются чаще в Энкардисе, но там они не рождаются. Элавиры — это жители Калидума, которым удалось покинуть свой Предел и пережить Свободный Омут. У большинства калидумцев процесс коррозии не запускается, поэтому воздействие Скверны отравляет их и обращает в Скверных. Но так происходит не со всеми. У части калидумцев после попадания в Свободный Омут процесс коррозии запускается, из-за чего Скверна не оказывает на них того влияния, которое оказывает на других. Такие калидумцы становятся похожи на жителей остальных Пределов Омута, с тем исключением, что острее реагируют на Скверну. Так как о существовании Калидума большинство жителей Омута не знает, в Энкардисе таких людей прозвали элавирами, думая, что они местные и просто рождаются с особенностями. Я самый настоящий элавир. Я родился в Калидуме, покинул его, пережил Свободный Омут, потом какое-то время жил в Энкардисе, а затем, ты и сам знаешь, поступил в академию Метрополя, стал работать там, пока наконец не провел эксперимент, остановив процесс коррозии своей души. Я смог остановить коррозию, потому что для меня, как для калидумца, она противоестественна. Я бы хотел объяснить тебе, чем занимаются элавиры в Энкардисе, почему сам не захотел этим заниматься и сбежал в Метрополь, но тебе, думаю, важнее сначала узнать, при чем тут ты.       — Я родился в Ифескаре, другого варианта быть не может, да и мои родители…       — Поверь мне, я не сомневаюсь в твоем происхождении. Ты совершенно точно родился в Ифескаре, и ты совершенно точно родной сын Кроуфорда и Офелии Хьюбелов. В этом и загвоздка. Элавиром можно стать, если сбежать из Калидума и пережить Свободный Омут, но элавиром можно и родиться, если твои родители тоже являются элавирами. В твоем случае возникает противоречие: Кроуфорд — скариец, а Офелия — метрополийка. Никто из них не может быть элавиром. По крайней мере, не должен им быть. Точно так же элавиром не должна быть и Элизабет Тремэйн, у которой и отец, и мать — чистокровные метрополийцы. Я занимаюсь приступами Элизабет пятнадцать лет. Впервые Тремэйны обратились ко мне, когда ей было всего четыре года. Уже тогда я сделал для себя определенные выводы, в том числе касающиеся ее происхождения. У Виктора и Изабеллы Тремэйн с самого начала были проблемы с рождением детей. Элизабет — их пятый ребенок. Все остальные умирали в течение полугода после рождения. В Метрополе известен слух, что Элизабет может быть неродной дочерью Виктора и Изабеллы. Но подобное предположение считают грязной сплетней из-за того, что Элизабет — девочка. Большая часть представителей признанных родов убеждена, что, если бы Виктор захотел скрыть смерть своего пятого ребенка, он бы подменил его на мальчика, чтобы у Тремэйнов был полноценный наследник. Виктор верит, что Элизабет — его родная дочь. Несмотря на ее приступы, он все равно любит ее, хотя это и не меняет его предубеждения к Скверным инферналам. Но Элизабет — элавир, она совершенно точно неродная дочь Тремэйнов. Много лет я ломал голову, пытаясь разобраться, откуда Элизабет могла взяться в Метрополе, кто стоит за подменой ребенка Тремэйнов и кому это могло быть выгодно. В конце концов я пришел к выводу: теми, кто мог бы извлечь выгоду из такой подмены, являются Карлайлы, признанный род, десятилетиями пытающийся сжить Тремэйнов со свету. У Карлайлов три наследника: два мальчика и одна девочка. Старший — ровесник Элизабет. Если бы Карлайлы смогли вынудить Тремэйна выдать Элизабет замуж за их сына, они бы сумели присвоить себе ее наследство и наконец избавиться от ненавистного рода в Трибунале. Тремэйн никогда бы не пошел на такую сделку. Единственное, что могло бы убедить его, — безвыходное положение Элизабет. Виктор не замечал подвоха в приступах дочери. Все его дети умирали во младенчестве. Тремэйн считал, что и Элизабет такая же, как они, больная, но более выносливая. Приступы мучали ее, но не приводили к смерти. Я же видел с самого начала: кто-то стоял за подменой дочери Тремэйна, кто-то стоял за появлением Элизабет, элавира, в Метрополе. Твой отец совершил большое дело, сумев разгадать суть происходящего и решившись рассказать мне о тебе. Потому что ты и есть недостающее звено. А если быть точнее, недостающее звено — это твоя мать.       Аллан понял, что именно хотел донести до него глава Эмиссариата. До брака с его отцом Офелия носила фамилию Фэрфакс. Кроме нее, в семье было еще две дочери: старшая, Мэделин Карлайл, и младшая, Лилиан Мор. Все они, Карлайлы, Фэрфаксы, Моры и Эшфорты, составляли так называемую новую метрополийскую аристократию и обладали более свободными, а вместе с тем более радикальными взглядами в сравнении с Тремэйнами и их союзниками. Ключевым различием был вопрос о политике Метрополя в отношении других Пределов Омута. Старая аристократия придерживалась мнения, что империя должна сохранять свои границы и укреплять контроль над Ифескаром и Энкардисом. Новая аристократия считала, что границы империи необходимо расширять, в первую очередь установив контроль над Сакралинном, при этом использовать потенциал Ифескара и Энкардиса: предоставить больше прав скарийцам и кардийцам, чтобы впоследствии заручиться их поддержкой для завоевания нового Предела. То, что Трибунал был разделен на два блока с противоположными взглядами, не создавало существенной проблемы для Метрополя. Наоборот, сглаживая острые углы позиций друг друга, старая и новая аристократия в итоге принимали более сбалансированные решения, менявшие жизнь империи в лучшую сторону. Но смысл сложившейся ситуации менялся, если то, на что намекал Джозеф, было правдой.       — Ты умный юноша, Аллан, и очень похож на своего отца. Такой же прозорливый, как и он. Да, смысл меняется, если мы предполагаем, что в Трибунале, а именно среди членов новой метрополийской аристократии, имеются элавиры. В Энкардисе элавиры выступают против Метрополийского Эмиссариата, всячески препятствуют работе эмиссаров. Все потому, что сама идея эмиссарской службы противоречит работе, которую элавиры выполняют для Калидума. Все калидумцы, покидающие свой Предел, делают это не по своему желанию. Изгнание — форма наказания в Калидуме. Считается, что, если, попав в Свободный Омут, ты сошел с ума и обратился в Скверного инфернала, значит, ты не заслужил второго шанса. Смертный приговор был исполнен справедливо и бесповоротно. Если же ты смог выжить и стал элавиром, значит, тебя помиловали. Ты сможешь прожить жизнь в одном из пяти Пределов Омута. По-настоящему вернуться в Калидум не удастся, но элавиры способны возвращаться туда временно, если выполняют нужную работу, — заявил Джозеф и добавил: — Калидумцы не могут иметь детей. Есть прецеденты, когда в семье коренных калидумцев рождаются дети, но это происходит очень редко. Согласно нашим верованиям, История Калидума была написана задолго до его возникновения. Каждый калидумец — часть этой большой истории. Если у пары появляется ребенок, следовательно, эта пара — сопряженная. Их союз входил в Историю Калидума, вследствие чего их детям было суждено родиться. Сопряженные пары — редкость. В основном калидумцы не могут иметь детей, из-за чего Калидум вырождается. Чтобы избежать вымирания, власть Калидума использует элавиров. Проживая в Энкардисе, они забирают души умирающих кардийцев и переправляют их в Калидум. Там эти души очищают от коррозии и так пополняют население Предела. По этой причине в Калидуме существует разделение общества на людей, коренных калидумцев, и инферналов. Вас всех, жителей пяти Пределов Омута, называют инферналами, проводя аналогию со Скверными. Когда я жил в Калидуме, соотношение было примерно четыре к одному. Калидумцев было гораздо больше. Сейчас положение должно было измениться. Возможно, стало два к одному.       — Что-то я не понимаю. Вы называете себя элавиром и при этом возглавляете Метрополийский Эмиссариат. В чем смысл, если одно противоречит другому?       Джозеф рассмеялся.       — Я назвал себя элавиром, да, но я не говорил, что я ответственный элавир. Скорее, наоборот. Когда я жил в Калидуме, я придерживался не тех взглядов, которые продвигала наша власть в массы. Власть сделала ставку на инферналов. Множество коренных калидумцев изгнали в Свободный Омут, чтобы они переправляли в Калидум души жителей других Пределов. Я же настаивал на том, чтобы найти решение для самой причины вымирания: понять, почему дети могут рождаться только у сопряженных пар, и узнать, откуда взялась наша вера в Историю Калидума, что за ней стоит конкретно. Ирония заключается в том, что я достиг определенного прогресса. Более того, я смог найти свою сопряженную пару. Не встретить случайно, а найти. Но власти такие исследования не понравились. Сперва меня хотели казнить, даже не изгнать в Омут. В последний момент мне помогли сбежать. Я сбежал, смог выжить в Свободном Омуте, но так от своих идей и не отказался. Проблему вырождения Калидума надо решать, сохраняя жителей Калидума, а не заменяя их инферналами, отличающимися от нас важнейшей составляющей — душой. Поэтому я основал Метрополийский Эмиссариат.       — Чтобы мешать элавирам похищать души кардийцев?       — В том числе.       — Значит, и я тоже… могу делать это? Похищать души?       — Можешь. Это не так сложно. Все живые элавиры связаны с Калидумом. Сложно покинуть Калидум в первый раз и сложно попасть туда, если ты с ним не связан. Элавиры же представляют собой нечто вроде проводников. Из-за того, что наши души вписаны в Историю Калидума, покидая родной Предел, мы можем ненадолго вернуться туда, потому что в Калидуме остается наше эхо. Пока элавир находится в других Пределах Омута, в Калидуме его душа принимает форму элира — бабочки, сотканной из эры. В Калидуме, кстати, есть эра, вот только добывают ее калидумцы не из фескарионов, а содержат внутри себя. Все калидумцы рождаются с эрой в крови.       Аллан замер, удивленно распахнув глаза.       — Рождаются с эрой в крови? То есть, когда вы создавали оружие эмиссаров, вы вдохновлялись тем, как все устроено в Калидуме?       — Можно сказать и так.       — И в вашей крови тоже есть эра?       — Больше нет. Создание элира лишает эры.       Скариец задумался. Все это звучало очень интригующе и отчасти объясняло то, на что он сам прежде не мог найти ответов. Правда, оставался еще один, самый важный вопрос, о котором Джозеф до сих пор ничего не сказал.       — Спроси меня.       — Почему я здесь? Все это время вы отзывались обо мне и о моем отце с расположением. Вы рассказали о Калидуме, о котором практически никто не знает, поделились своими подозрениями насчет Тремэйнов, моей матери, элавиров среди членов признанных родов. Но зачем все это?       — Есть две причины, почему ты здесь, — спокойно ответил Джозеф. — Твой отец и я заключили сделку. Со своей стороны я обещал рассказать тебе об особенностях твоего происхождения, о том, что у тебя за кошмары и откуда они возникли. Я не должен был рассказывать тебе о сомнениях твоего отца насчет твоей матери, но все-таки решил это сделать, потому что это важно. То, что ты родился элавиром, — странно. Инферналы, жители других Пределов Омута, не обладают теми же способностями, что калидумцы. Их души не вписаны в Историю Калидума, а твоя вписана. Если твоя мать на самом деле элавир, твой отец все равно им не является, но, несмотря на это, ты родился элавиром, а значит, твои родители — сопряженная пара. При этом твой младший брат, Киллиан, элавиром не является, как не является и частью Истории Калидума. В любом случае, кроме того, что я обещал твоему отцу поговорить с тобой, я также обещал научить тебя справляться с кошмарами, чтобы в будущем они тебе не мешали.       — А взамен? Что вы попросили взамен?       Джозеф хмыкнул.       — Элизабет. Мне нужно, чтобы ты помог вернуть Элизабет. Учитывая тот факт, что ты элавир, ты можешь попасть в Калидум. Из-за того, что ты вписан в Историю Калидума, там есть твой элир, твое эхо.       — То же самое можно сказать и о вас. Почему я? — перебил его Аллан.       Создавалось впечатление, будто он что-то упускал, будто сам Джозеф не договаривал о чем-то очень важном. Столько было сказано о Тремэйнах, о том, что Элизабет была неродной дочерью своих родителей, о том, что Карлайлы, в которых глава Эмиссариата и подозревал элавиров, все это время стояли за подменой девочки, о том, что все ее приступы могли быть неслучайными. При этом Джозеф ясно дал понять: история с созданием осознанных и лечением одичалых Скверных инферналов была не такой первостепенной, какой могла казаться. Не в этом заключался основной интерес главы Эмиссариата, далеко не в этом.       — Элизабет — это неслучайный элавир, — наконец признался Джозеф, чего Аллан от него не ожидал. — Само это имя не ее. Ее настоящее имя — Элиэна. Она была… Была моей дочерью, когда я еще жил в Калидуме.       — Что? — Скариец нахмурился. — Двести лет назад?       — Да, двести лет назад. Когда меня изгнали из Калидума, ей было всего два года. Первое время я ее не узнавал. В целом не мог предположить, что дочерью Тремэйна могла быть моя Элиэна. Она должна была умереть давным-давно. Но со временем я ее узнал. Она похожа на свою мать. У меня сложилось впечатление, что это чья-то шутка. Правда, я до сих пор не знаю чья, а главное, как этому человеку, кем бы он ни был, удалось сохранить душу Элиэны и заставить ее переродиться заново. В Калидуме так поступают с инферналами: получают душу, очищают ее от коррозии, воскрешают и младенцем отдают в приемную семью. К тому же множество вопросов вызывают ее приступы. Единственный вариант, который приходит мне в голову, — когда-то в прошлом Элиэну также изгнали из Калидума или она сбежала оттуда сама. Попав в Свободный Омут, она стала блуждающей душой. Внутри нее отсутствует коррозия, и это объясняет, почему она как осознанный Скверный инфернал испытывает жажду именно к коррозии. Пытается восполнить то, чего ей не хватает. Но в таком случае возникает вопрос: каким образом власти Калидума удалось вернуть ее назад и воскресить? Является ли она единственной, кто прошел через такое? Не исключено, что она всего лишь опытный образец, наглядный пример, попавший в Метрополь только для того, чтобы привлечь мое внимание.       Джозеф замолчал, а затем обратился к Аллану серьезнее:       — Я договорился с твоим отцом о том, что ты поможешь мне вернуть Элиэну. Ты элавир, который никогда не был в Калидуме, тебя не приговаривали к изгнанию оттуда, поэтому местная власть тебя не знает. Попав туда, ты мог бы найти Элиэну и вернуть ее. Прежде чем ты отправишься в Калидум, я научу тебя использовать свои способности по назначению. Когда все будет сделано и Элиэна придет в себя, я отпущу тебя: вернешься в академию, пройдешь распределение. Что касается этой тюремной камеры, предназначена она не для того, чтобы удерживать тебя силой. Она просто упрощает весь процесс.       Заметив краем глаза, как мутный слой эфирного стекла сбоку преобразился, Аллан повернул голову и увидел, как одна из стен тюремной камеры стала прозрачной. Приблизившись, скариец обнаружил за стеклом другую комнату, один в один похожую на его. Она была такого же размера, стены также были выполнены из эфирного стекла. Кроме кровати, мебель в комнате отсутствовала, как и у него, но по ту сторону кровать была непустой. На ней лежал человек — он сам, только спящий. В соседней камере также находился глава Эмиссариата. Одетый в черный костюм и пальто, Джозеф стоял, прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди. Взгляд его был устремлен на Аллана, но не на того, который лежал спящим на кровати, а на того, который находился за стеклом.       — Это свойство эфирного стекла. Оно не только хорошо отражает звуки, но и способно поглощать воспоминания. Твое сознание находится внутри эфирного стекла. Поэтому я и мог слышать твои мысли, чувствовать их в колебаниях эфира.       — И на экзамене тоже? — спросил Аллан, посмотрев Джозефу в глаза.       — Эфирное стекло в аудитории помогало фиксировать то, что ты и другие ученики видели во время захвата. Не более.       — А треснуло оно после того, как вы извлекли все поглощенные воспоминания?       — Да, именно поэтому, — честно ответил Джозеф.       Губы его тронула едва заметная улыбка, запомнившаяся Аллану, потому что впервые она выглядела искренней.       Скариец отчетливо помнил, как чувствовал себя тогда: перспектива научиться контролировать свои способности воодушевляла так же, как и возможность вновь побывать в Калидуме. Всю жизнь Аллан испытывал любопытство по отношению к кошмарам, считал их важной частью себя и своей личности, а потому не мог оставаться равнодушным к тому, чем с ним поделился Джозеф. Наверное, по этой причине тот месяц заточения в подземной тюрьме Метрополийского Эмиссариата так сильно повлиял на него: изменил его тогда и продолжал определять, кем он был до сих пор.       Аллан проснулся в своей комнате за три с половиной часа до рассвета. Сегодня, на следующий день после похорон Уильяма, в их эмиссариат должны были прибыть пять эмиссаров из Восточной Префектуры, один из которых должен был стать его напарником. Приведя себя в порядок и одевшись, скариец подошел к настенному зеркалу, одновременно застегивая пояс. Последнее, что оставалось сделать, — забрать кинжал из эфирного стекла, который вечером он положил на шкаф неподалеку. Бросив взгляд на оружие, эмиссар заметил: на лезвии отсутствовали трещины. Взяв кинжал в руку, он хмуро оглядел его, затем разместил большой палец на лезвии и медленно провел по нему. Джозеф научил его чувствовать колебания эфира. Достаточно было закрыть глаза, сосредоточиться, а затем прислушаться, осторожно призвав поглощенные эфирным стеклом воспоминания так, чтобы это не повредило материал.       Ночь, скарийская роща, Скверный инфернал… Аллан увидел события так четко, будто они снова повторялись наяву. Он прижал Скверного инфернала, бывшего мародера, к стволу фескариона, придавив предплечьем его шею и вынудив использовать захват. Кинжал вонзился в сердце Скверного, резко сменив воспоминание. Вторая Скверная лежала на земле, ослабленная после захвата Уильяма. Глаза ее были зажмурены, а сама она тяжело металась. Заставив Скверную распахнуть глаза, эмиссар добил ее без сожалений. Когда вонзил кинжал, рука машинально дернулась, провернув лезвие внутри. Наконец образ перед глазами сменился в третий раз. Пространство озарила вспышка яркого бордового света, происхождение которой Аллан так и не смог объяснить, отвлекшись на раздавшийся сбоку звук.       Распахнув глаза, скариец нахмурился, после чего заткнул кинжал за пояс и подошел к открытому окну, откуда доносились голоса. На площади перед насыщенным фескарионом стояли два человека. Оба были одеты в обычную форму эмиссаров, дополненную походным плащом — явный признак того, что совсем недавно они были за стенами Префектуры. Скариец сразу догадался: на площади стояли новоприбывшие эмиссары, а значит, после завтрака Коулман наверняка организует собрание в центральном здании городского эмиссариата, что в конце концов и произошло, правда, совсем не так, как Аллан представлял себе изначально.