Долг и Жертва

      В подземной тюрьме Метрополийского Эмиссариата время теряло привычные очертания. Искусственный свет не менялся в течение суток, и Аллан мог определить утро только по появлению Джозефа. В такие минуты тишина камеры сдвигалась, колебания эфира становились плотнее, а сама материя стекла словно готовилась принять голос главы Эмиссариата и подчиниться его воле.       Готовясь к эксперименту по возвращению сознания Элизабет Тремэйн, Аллан тренировался каждый день. Сначала Джозеф учил его слышать эфир, прижимать ладонь к холодной стене, различать едва заметные отклики и отделять их от собственного пульса. Затем он переходил к образам, заложенным в стекло наставником, и учился вынимать из них воспоминания. Аллан извлекал их медленно, терпеливо, пока из глубины эфирного стекла не проступали лица, голоса и отрывки событий, поначалу расплывчатые, а потом все более различимые.       Следующим этапом стало обращение к собственным образам. Аллан садился на кровать, закрывал глаза и призывал сцены из прошлого: экзамен, будни в родной резиденции, ночные кошмары. Поначалу они рассыпались, стоило задержать внимание на одной детали, но постепенно начали подчиняться. Джозеф требовал собранности и не позволял довольствоваться смутными очертаниями, потому что любое послабление в такой работе могло позднее обернуться провалом.       После этого Аллан перешел к управлению. Теперь требовалось воспроизводить картину и сразу же изменять ее, меняя свет, предметы, голоса и внутренний порядок сцены так, чтобы образ продолжал держаться. Он злился, когда воспоминания рушились, но снова возвращался к упражнению, пока измененные картины не начали сохранять форму. Каждую удачную попытку Джозеф отмечал молчаливым взглядом, и этого хватало, чтобы понять: в этот раз Аллан сделал все правильно.       Аллан ясно осознавал, что эти тренировки не были прихотью или отвлеченной практикой. В рамках эксперимента ему предстояло перенести сознание в Калидум, а для элавира это означало не просто переход в иное пространство, а прямой риск утратить себя. Сознание, попавшее в Калидум, могло распасться, если он не удержит его целым. Малейшая трещина в образах вела к преждевременному возвращению в Метрополь, а значит, к провалу миссии.       Поэтому каждое упражнение имело точный смысл. Когда он учился слышать колебания эфира, то осваивал способность распознавать первые признаки надлома. Когда извлекал заложенные Джозефом образы, тренировался воспринимать чужое сознание и отделять его от своего. Когда призывал собственные воспоминания и заставлял их держаться целыми, готовился к тому, что однажды придется удерживать Элизабет вместе с собой. Когда же он менял детали, перестраивал свет, голоса и предметы, то приобретал главное умение: собирать распавшееся и выстраивать устойчивую форму там, где прежняя исчезла.       Днем все растворялось в бесконечных упражнениях. Взгляд Джозефа держал его собранным, а редкие замечания ложились тяжелым весом и не оставляли простора для сомнений. Камера переставала восприниматься как тюрьма и превращалась в зал для занятий, а стены из эфирного стекла напоминали книгу, которую Аллан должен был перечитывать снова и снова, пока не выучит каждую строку. Упражнение сменяло упражнение, любое колебание подчинялось четкой схеме: команда, исправление, новая попытка. Днем для посторонних мыслей места не было.       Ночью же менялось все. Камера тонула в тишине, тело отдыхало на узкой кровати, а сознание, заключенное в стекле, не знало сна. Лишенный надзора Джозефа, Аллан сначала пытался продолжать дневные практики, повторяя приемы и удерживая привычный порядок, но постепенно строгая дисциплина расплывалась, контуры упражнений теряли четкость, а внимание уходило в сторону. Мысли начинали блуждать, цепляясь за образы, которые он не смел вызывать при свете дня.       Все неизменно сводилось к одному.       К Элизабет.       Сначала это было простое любопытство. Она притягивала его так, как прежде не притягивал никто. В ее облике соединялись красота, холодная загадочность, власть наследницы влиятельного рода и одиночество, угадывавшееся за внешней неприступностью. Она была дочерью Верховного Судьи, юной госпожой Тремэйн, воплощением статуса и недосягаемости. При этом она оставалась девушкой, чужой в собственном мире, отрезанной от высшего общества Метрополя и запертой в болезни, которую никто не мог до конца понять. Эти противоречия тревожили его сильнее любых слов.       Она воплощала все запретное и невероятное, чего Аллан не мог бы получить. Девушка из богатой метрополийской семьи, державшей монополию на добычу эры и фактически управлявшей Ифескаром, старше его на три года, первый осознанный Скверный инфернал, в то время как он оставался скарийцем, младше ее, учеником академии, еще даже не эмиссаром. Они были противоположны во всем, но их связывало одно обстоятельство: оба страдали от недуга, сделавшего их изгоями в глазах собственных родителей. В этой противоречивой близости и недосягаемости рождалось чувство, которое не давало ему покоя. Он все чаще думал о ней, желал ее и при этом ясно понимал, что недостоин.       Вместе с этим в нем появлялось другое желание, более глубокое и опасное, чем первое влечение. Он хотел понять ее.       Ночами, оставаясь вне контроля наставника, Аллан возвращался к ее образу снова. Он пытался представить ее жизнь за пределами тех мгновений, что видел сам: как она росла, как жила раньше, что чувствовала теперь, какой видела себя и свое будущее. Мысли о ней занимали воображение, а уроки Джозефа, учившие управлять воспоминаниями, позволяли этим мыслям обрести зримую форму. С их помощью он мог не просто вспоминать, а воссоздавать, менять и возвращаться к тем моментам, где встречал ее взгляд.       Чаще всего он возвращался к воспоминанию об экзамене. Со временем оно обрело такую четкость, что любой жест или взгляд Элизабет оживал перед ним в мельчайших подробностях. Освоив технику изменения воспоминаний, Аллан постепенно научился очищать сцену от посторонних деталей, прежде всего от образов однокурсников и Джозефа. В памяти оставались они вдвоем и напряжение, превращавшее привычный эпизод в его личную тайну.       Позже он начал переносить ее в иные пространства. Чаще всего это были воображаемые покои, где Элизабет представала в роли юной госпожи. Владений Тремэйнов Аллан никогда не видел, поэтому образы неизменно наполнялись красками его детства: просторные залы резиденции Восточной Префектуры, тяжелая мебель из темного дерева, высокий потолок, запах камина. В этих декорациях она выглядела так, будто всегда принадлежала этому дому, даже если сам Аллан понимал, что это была игра воображения.       Так из простого любопытства рождалась увлеченность, с каждым днем все сильнее похожая на зависимость. По ночам Аллан ловил себя на том, что возвращается к ее образу не ради тренировки, а ради самого ощущения близости. Сначала в этом еще сохранялась невинность: желание понять ее, взглянуть дольше, чем позволяла реальность, задержаться рядом пусть только в собственной памяти. Но постепенно он начинал видеть в ней не только загадочную личность, но и девушку, чья красота и присутствие волновали его воображение все сильнее.       Он знал, что ему доверено спасти ее, но быть рядом по-настоящему он никогда не сможет. Их разделяли годы, происхождение, власть и положение в обществе. И все же мысль о том, что именно ему предстоит вернуть ее из Калидума, давала ощущение возможной близости, недоступной никому другому. Аллан ловил себя на том, что его все чаще волнует сама перспектива: когда Элизабет очнется в Метрополе и узнает, кто вызволил ее сознание, она непременно вспомнит о нем. Может быть, так же, как он ночами думал о ней, она начнет думать о нем, и хотя бы в этом их пути пересекутся.       Именно тогда ее образ превратился для него в запретный плод, недосягаемый и желанный. Сначала Аллан стеснялся мыслить в подобном ключе. Его смущало, что Джозеф, способный проникать в его сознание, пока оно находилось в эфирном стекле, мог уловить эти фантазии о собственной дочери и принять их за дерзость. Но еще сильнее Аллан боялся разрушить то, что сам воздвиг на пьедестал, лишить Элизабет загадочности и чистоты, втянув ее образ в собственное желание.       Время делало свое. Чем чаще он возвращался к ней, тем сильнее проступало искушение. Одного воспоминания об экзамене больше не хватало. Сцена в пустой аудитории казалась холодной и лишенной жизни. Тогда он начал ее изменять, поворачивать голову Элизабет, менять выражение ее глаз, добавлять свет и тень, подчеркивать жесты, которых в действительности не было. Постепенно он заметил, что сама память склоняется к новым картинам, подчиняясь его воле.       Сначала это были мелкие штрихи, еще почти невинные. Но однажды он увидел ее не в зале Метрополийского Эмиссариата, а в комнате, наполненной теплом камина и мягким светом свечей. Несмотря на то что у его семьи был доступ к кристаллам эры, в родовой резиденции по-прежнему предпочитали естественное освещение, напоминая себе о скарийских корнях. В этом живом сиянии, в отблесках огня, Элизабет выглядела особенно завораживающе.       На ней было бордовое платье, цвета рода Тремэйнов и неочищенной эры, добываемой только в Ифескаре. Ткань ложилась тяжелыми складками, струилась по полу и тонко подчеркивала линии фигуры: талию, плавный изгиб бедер, грудь, выделенную смелым вырезом. На коже мерцал отблеск украшений. Массивное ожерелье из ограненных кристаллов эры играло светом пламени, напоминая о богатстве и власти, которыми с рождения была отмечена каждая ее черта.       Сложная прическа казалась произведением искусства. Волосы были собраны в замысловатый узел, но несколько тонких прядей выскользнули и мягко обрамляли лицо, нарушая холодную неприступность. Карие глаза в свете огня казались глубже, чем он помнил. В них отражались гордость, усталость, скрытая тоска и что-то еще, упрямо удерживавшее его внимание. В этих глазах было слишком много для простой фантазии, и именно поэтому Аллан не мог отвести взгляд.       Всякий раз, когда он представлял Элизабет в резиденции Восточной Префектуры, он подбирал для нее разные места, словно проверяя, где ее образ раскроется ярче. Иногда видел ее в саду, где она неторопливо шла по знакомым ему с детства аллеям. Аллан следовал за ней на расстоянии, наблюдал, как в дрожащих отблесках фонарей колышется ткань ее платья, и всякий раз, когда она оборачивалась, ее улыбка обращалась только к нему. Иногда он переносил ее в библиотеку, где сам когда-то занимался с наставником. Она сидела напротив за тяжелым столом, сосредоточенно погруженная в чтение. Аллан держал книгу в руках и впервые в жизни не мог сосредоточиться на строчках. Он следил за тем, как ее глаза быстро бегают по страницам, как пальцы, украшенные кольцами с кристаллами эры, неторопливо переворачивают листы.       Самым сладким и самым запретным образом оставалось то, как он представлял ее в своей спальне. За это Аллану всегда было стыднее всего, потому что мысли уводили его к невозможному. И все же именно эти фантазии нравились ему больше остальных, поскольку в них они переставали быть чужими людьми. Она сидела у камина с книгой или стояла перед зеркалом, рассматривая себя, а он смотрел на нее. И каждый раз, когда видел ее так близко, ему казалось, что она не просто вошла в его комнату, а осталась в ней вместе с ним. От пошлости его удерживало уважение к ней, чувство, которое он берег не меньше, чем само желание.       В этот раз Аллан сидел на краю кровати и видел, как комната изменилась ради нее. Суровые очертания спальни, всегда казавшейся пустой и холодной, смягчились, стены впитали тепло огня, тяжелые шторы сомкнулись, отрезая внешний мир, и пространство наполнилось ее присутствием. Даже воздух, обычно сухой и неподвижный, теперь казался живым, насыщенным ее дыханием. Она стояла перед зеркалом, не спеша поправляя пряди, выскользнувшие из сложной прически, и выглядела так, будто вернулась домой после долгого дня. В ту минуту Аллан не мог понять, чья это была комната, его, ее или их общая. Фантазия не давала ясного ответа, и именно в этой двусмысленности скрывалось ее обаяние.       Обычно ему хватало одного взгляда в саду, в библиотеке или в любом ином месте, куда переносило ее воображение. Он никогда не позволял себе приблизиться настолько, чтобы коснуться. Но здесь, в тишине его спальни, сам взгляд превращался в прикосновение. Он скользил по ней, задерживался на линии ключиц, следил за тем, как при дыхании поднимается грудь, опускался к ее рукам, которые могли поправить ожерелье или расправить складки платья. В этих воображаемых прикосновениях Аллан все еще сохранял вокруг нее ореол изысканности и неприступности.       Он наполнял свои видения красотой и тишиной, но взгляд все равно тянулся к запретному. К вырезу на груди, куда хотелось склониться губами. К тонкой линии шеи, которую он мечтал ощутить под своим дыханием. К талии, просившейся в объятия. К линии спины, которую тянуло прижать к себе и почувствовать, что между ними не осталось ничего, кроме тонкой ткани одежды.       Всякий раз, когда мысль заходила слишком далеко, она словно догадывалась об этом. Поднимала глаза, отрываясь от книги, если сидела в кресле, или находила его отражение в зеркале, если стояла перед ним. Эти взгляды обжигали и вместе с тем остужали желание, напоминая о ее неприкосновенности. Ее молчание хранило в себе укор и просьбу помнить, что он должен беречь ее, а не опошлять.       Так повторялось каждый раз, когда он уединялся с ее образом в этой комнате. Но в этот раз все изменилось. Когда Элизабет снова поймала его на мыслях и встретила взгляд в зеркале, тишину прорезал ее голос, тихий, но явственный, похожий на шаг навстречу.       — Ты так часто думаешь обо мне. Почему за все это время так и не пытался притронуться?       По коже Аллана прошли мурашки. Его задел не только смысл слов, хотя и он сразу обжег воображение, а сам звук ее голоса. На экзамене, будучи Скверным инферналом, она молчала. В Калидуме, когда он столкнулся с ее сознанием, тоже не произнесла ни слова. Во всех его воспоминаниях и фантазиях Элизабет оставалась безмолвной, потому что он попросту не знал, как она звучит.       Теперь этот пробел заполнился. Ее голос, мягкий, мелодичный, теплый, но с твердой основой, оказался таким естественным, будто всегда находился рядом. В нем соединялись нежность и власть, и каждое слово окутывало слух подобием прикосновения. Аллан хотел услышать его снова, любое слово, самое простое, а сильнее всего хотел услышать, как она произнесет его имя.       Мысль обожгла его. Он знал, что происходящее было игрой памяти, порождением собственных фантазий, но желание не ослабевало. Внутри все сжалось, внизу живота нарастало напряжение. Аллан попытался выпрямиться, скрыть свою реакцию, пусть это и не имело смысла. Элизабет была частью его сознания, воплощением тайных желаний и мучительного знания о собственной недостойности.       — Тебе необязательно ничего говорить. Я и так слышу каждую твою мысль. — Ее губы тронула насмешливая улыбка. — Ты не прикасаешься ко мне, потому что боишься. Боишься разрушить этот образ. Тебе нравлюсь не я, а моя недосягаемость. Стоит тебе позволить себе хоть немного больше, и я перестану быть притягательной. Желание пройдет, и ты забудешь обо мне.       «Это неправда», — вспыхнуло в сознании Аллана. Он не произнес этого вслух, но Элизабет уловила ответ и медленно потянулась к ожерелью на шее. В ее жесте чувствовался вызов. Она собиралась доказать, что его влечение держится на иллюзии ее недосягаемости, и показать, как легко можно разрушить созданную им мечту.       Он затаил дыхание. Замок щелкнул, ожерелье скользнуло по коже и упало на пол. Тяжелое украшение с кристаллами эры разлетелось россыпью искрящихся осколков. В этот миг в Аллане что-то надломилось. Вместе с ожерельем рухнула его собственная защита, тонкая грань, которая до этого удерживала его от признания главного. Он больше не хотел просто смотреть. Он хотел прикасаться, хотел не мечтать, а обладать.       Жест Элизабет был слишком откровенным, чтобы понять его иначе. Она показывала, что, лишившись атрибутов юной госпожи Тремэйн, должна утратить привлекательность. Но результат оказался обратным. Освободившись от украшений и тяжелых символов власти, она стала ближе, доступнее и живее. Перед ним стояла не недосягаемая дочь Верховного Судьи, а девушка, сбросившая барьеры, которые раньше разделяли их.       Аллан почувствовал, что это воспоминание отличается от всех прежних. Она действовала не как созданный им образ, а как нечто самостоятельное, отвечавшее глубинным желаниям, которые он сам до конца не понимал. Возможно, именно сейчас он открыл для себя новую грань природы элавира и вдохнул жизнь в картину, переставшую быть неподвижной фантазией.       Он не отвел взгляда. Напротив, выпрямился, сел увереннее, позволяя ей увидеть желание, нетерпение и возбуждение, которые больше не скрывал. Элизабет провела глазами по его фигуре и, заметив выступающий бугор на ткани, улыбнулась с тихим удовлетворением, как человек, добившийся нужного ответа.       — Скажи, у тебя был кто-то? Первая любовь? Первый поцелуй?       «Нет», — прозвучало в его мыслях прямо и честно.       Она сделала шаг вперед. Бордовая ткань платья мягко зашуршала, тень легла по складкам, подсвеченным огнем камина.       — А в постели? — Ее голос изменился, в нем зазвучала нота испытания, влекущая и тревожная одновременно.       «Нет», — откликнулся он мысленно.       Еще шаг, и расстояние исчезло. В ее глазах мелькнуло что-то острое, похожее на вызов, но в нем чувствовалось и принятие.       — Никто не прикасался к тебе так, как ты хочешь, чтобы прикасалась я?       «Нет».       Она остановилась перед ним. Пламя за ее спиной обрисовало силуэт, подчеркивая изгибы талии, груди и бедер. Она наклонилась, тяжелый подол скользнул по его коленям, когда она села сверху, уверенно оседлав его.       Аллан затаил дыхание. Тепло ее тела накрыло его, близость смешала мысли. Сквозь одежду он чувствовал, насколько сильно она присутствует здесь, рядом с ним. Ее ладони легли на его плечи, легкие по касанию, но властные по смыслу, утверждающие ее право находиться рядом.       — Тогда я возьму это себе, — прошептала она, и ее дыхание коснулось его губ.       Она не дала ему времени на сомнения. Ее губы накрыли его поцелуем, настойчивым, жадным и одновременно удивительно нежным, в котором чувствовались обещание и клятва.       Аллан застыл. Влажность ее губ, мягкий нажим, тепло дыхания, смешавшееся с его собственным, ударили в него, как молния. Все было новым, неизведанным, ошеломляющим до головокружения. Она целовала уверенно и мягко, но в ее настойчивости ощущалась власть, не оставлявшая места для колебаний.       И именно тогда он понял: каким бы невероятным ни было происходящее, именно она стала его первой девушкой. Та, что подарила ему первый поцелуй и в тот же миг забрала его себе. Та, кого он хотел назвать своей впервые, по-настоящему.       Он позволил ей вести еще мгновение, но жажда внутри оказалась сильнее. Аллан впился в ее губы с неожиданной для себя жадностью, подхватил ритм и ответил так, будто это было знакомо ему всегда. Его ладони легли на ее талию, пальцы сжали ткань платья. Он усадил ее плотнее на свои бедра, чувствуя ее вес и жар, накатывающий волной. Вторая рука скользнула вверх по ее спине, ощупывая линии тела и проверяя, что она реальна, что это не иллюзия.       Элизабет выгнулась навстречу, ее грудь прижалась к его груди, дыхание потеряло прежний ритм. Тогда он решился на большее. Ладонь вернулась к ее талии, другая рука схватила ее за шею и потянула ближе, а с ее губ сорвался глухой выдох. Но и она не уступила: крепче впилась пальцами в его волосы, удержала его, не давая отстраниться, словно сама требовала продолжения.       Поцелуи углублялись, прикосновения становились резче. Каждое из них превращалось в вызов, и оба отвечали на него. Аллан чувствовал, как в нем нарастает потребность доказать себе, ей и всему миру, что его желание не сводится к восхищению ее недосягаемостью. Он хотел взять ее здесь и сейчас, сорвать с ее губ стоны, заставить ее понять, что его тянуло не к идеализированному образу, а к ней самой, живой и близкой.       Он оторвался от ее губ, жадно хватая воздух, и взгляд упал в глубокое декольте. Слишком много раз он останавливал себя на этой черте, боялся даже думать о прикосновении. Теперь он не дрогнул, склонился ниже и коснулся губами ее груди. Сначала осторожно, потом смелее, задерживаясь дольше и пробуя на вкус ее кожу. Его поцелуи поднимались к ключицам, к горлу, где бешено бился пульс, и снова возвращались к губам.       Аллан делал все впервые. Он не знал, что именно может быть приятно, что заденет сильнее, и пробовал по-разному, на ощупь, вслушиваясь в каждую ее реакцию. Он учился на ее прерывистых стонах, на том, как менялось дыхание, как пальцы сильнее впивались в его волосы, требуя большего. Каждый ее вздох становился подсказкой, каждый телесный отклик — ориентиром.       Он наклонился к ее уху и осторожно прикусил мочку. Элизабет дернулась и резко выдохнула, и этот звук пронзил его сильнее любых слов. Он повторил грубее, смелее, услышал новый стон, глубже прежнего, затем поцеловал ухо, смягчив резкость прикосновения, и понял, что нашел еще одно место, где она отзывалась быстрее всего.       Его пальцы добрались до ее прически. Замысловатая укладка держалась на шпильках, и он с неожиданной ловкостью вытягивал их одну за другой. В детстве он заплетал волосы матери, и привычка, казавшаяся давно забытой, теперь обернулась даром. С каждой снятой заколкой падала новая темная прядь, скользя по его рукам и щеке. Когда волосы рассыпались полностью, он провел по ним пальцами, почувствовал их вес и шелковистость, затем потянул ее за затылок вниз, открывая шею.       Элизабет подчинилась, но через мгновение сама перехватила его за волосы, возвращая его голову к шее, где хотела чувствовать его сильнее. Аллан послушался, но не ограничился поцелуями. Он задержался дольше, впился губами и оставил на ее коже первую метку, след, который должен был принадлежать только ему.       Она вздрогнула, задыхаясь, и крепче сжала его волосы. Для Аллана это стало подтверждением: он двигался в правильном направлении, нащупал то, что вызывает у нее самый сильный отклик.       Он отстранился на миг, чтобы рассмотреть оставленный на ее шее след. Темное пятно расплывалось, четко выделяясь на светлой коже. Аллан ощутил внезапный прилив гордости. Впервые он оставил свой знак на девушке, и этой девушкой была Элизабет. Но не успел он насладиться видом, как пятно начало бледнеть и через несколько секунд исчезло, словно его никогда не было.       Аллан замер. Мысль пронзила его: синяк не удержался, потому что ее тело принадлежало не только ей, но и Скверному инферналу. Даже здесь, в его объятиях, внутри созданной им фантазии, Элизабет оставалась той, кем была на самом деле.       Наверное, он должен был испугаться. С самого детства его терзали кошмары о Скверных инферналах. Он просыпался в холодном поту, задыхаясь, и каждое пробуждение происходило здесь, в этой спальне, на этой кровати. Именно этот страх подтолкнул его пойти в эмиссары, чтобы научиться сопротивляться чудовищам и однажды выйти из власти кошмаров. Сейчас, держа Элизабет у себя на коленях, Аллан не чувствовал страха. Мысль о том, что она была Скверным инферналом, разжигала его сильнее любых фантазий, которые он когда-либо позволял себе.       Возбуждение стало мучительно острым, тяжелым, едва сдерживаемым. Мысли сгущались, складываясь в один отчетливый образ. Прижать ее к постели, стереть границу между прежним ужасом и нынешним желанием, доказать свое превосходство как мужчина и как эмиссар. Победить то, что с детства внушало ему страх, и превратить это в источник наслаждения.       В этот миг он поднял глаза на нее. Элизабет смотрела прямо на него. Зрачки расширились, волосы растрепались, губы блестели влагой и распухли от поцелуев. В этом взгляде таился немой вопрос, отталкивало ли его то, что даже сейчас, в его объятиях, она сохраняла в себе природу Скверного инфернала.       Аллан ответил не словами. Он наклонился к ее шее и оставил новый след, грубее и сильнее прежнего, так что она дернулась всем телом. Затем провел губами по коже, задержался у плеча и глубоко вдохнул ее запах.       — Я хочу, чтобы ты сняла это платье, — сказал он хрипло и твердо.       Элизабет чуть отстранилась и посмотрела на него сверху вниз. В ее взгляде мелькнул вызов, тонкая игра, в которой угадывалось испытание. Она задержала его на миг в ожидании, потом ее пальцы потянулись к лифу. Платье было сложным, с плотным корсажем, узкими рукавами, рядом крючков и тесемок. Элизабет двигалась медленно, намеренно растягивая каждое действие и проверяя, выдержит ли он это ожидание. Аллан наблюдал, как одна за другой поддаются застежки, и с каждой новой петлей ткань слабела. Когда последние крючки распустились, лиф осел, и бордовый шелк поддался вниз.       Аллан не выдержал. Его руки сорвались с ее талии, грубо скользнули выше и рванули ткань ниже, помогая ей избавиться от этого барьера быстрее. Платье соскользнуло, тяжело осыпалось на бедра, и грудь Элизабет открылась перед ним. Она выгнулась навстречу, волосы рассыпались по плечам, придавая ей еще больше притягательности.       Он протянул руки и сжал ее сильнее, чем следовало. Его пальцы мяли плоть, терзали затвердевшие соски, и Элизабет застонала, выгибаясь к нему так, словно ей требовалась эта боль. Аллан наклонился и жадно коснулся губами ее груди. Сначала осторожно, потом смелее, задерживаясь дольше, пробуя на вкус ее кожу. Она вскрикнула, но не отстранилась, а схватила его за волосы и потянула ближе.       Ее дыхание теряло прежний ритм, тело мелко отзывалось в его руках, а он все сильнее поддавался нарастающему возбуждению, переходя границы дозволенного. Жажда переполняла, толкала к грубости, к потребности оставлять метки на ее коже и доказывать каждым укусом, что она принадлежит ему. Его губы и зубы становились настойчивее. Он целовал грудь, ключицы, шею, оставлял влажные следы, сглаживал их языком и снова возвращался к резким прикосновениям. Все внимание было приковано к ее отклику, к стонам, к тому, как она выгибалась навстречу.       Но он увлекся слишком сильно. Зубы сомкнулись больнее, чем требовалось. Аллан решил, что Элизабет, как Скверный инфернал, должна выдерживать больше обычной девушки, что ее тело крепче, а плоть менее уязвима. Сейчас он понял, что она ощущала каждое прикосновение, каждую вспышку боли и отвечала на них не из покорности, а потому, что ей нравилось, когда он терял контроль. Но грань все же существовала.       В этот миг ее голос прозвучал иначе.       — Аллан…       Собственное имя ударило в него неожиданным напором. Оно не принесло торжества, напротив, перехватило дыхание и пронзило сердце. Желание сорвало остатки сдержанности, но ее голос остудил, напомнил, что она ждала от него не грубого напора, а чего-то большего.       Аллан замер, поднял глаза и встретился с ее взглядом. В ее глазах горел огонь, но в этом свете таилась невысказанная просьба о нежности. Он медленно склонился и поцеловал ее так, как еще ни разу не целовал, мягко, осторожно, с трепетом, пытаясь этим прикосновением загладить собственную резкость.       Элизабет ответила сразу. Она не подтолкнула его и не схватила за волосы. Ее руки обвили его шею, кончики пальцев едва коснулись кожи, гладя так бережно, что от этого жеста внутри у Аллана сжалось сильнее, чем от любых ее стонов.       — Ты позволишь? — выдохнул он шепотом, и голос дрогнул от нетерпения.       Аллан поднял глаза, полные желания и трепета, и увидел в ее взгляде ответ, мягкое согласие. Он поднялся, обнял ее и осторожно уложил на покрывало. Ткань платья окончательно поддалась и соскользнула вниз, обнажая ее тело. Он помог ей избавиться от последних остатков одежды и ощутил, что ждать больше не может.       Аллан выпрямился и потянулся к пуговицам собственной рубашки. Пальцы плохо слушались, каждая петля поддавалась медленнее, чем ему хотелось, и он едва не сорвал ткань, но Элизабет приподнялась на локтях и мягко остановила его.       — Позволь мне, — сказала она, и ее голос был тише дыхания.       Ее ладони легли ему на грудь, горячие и нежные. Она сама взялась за пуговицы и двигалась нарочито медленно, смакуя каждое мгновение. Расстегивая рубашку сверху вниз, пальцы едва касались его кожи, и от этого простое действие превращалось в пытку наслаждением. Когда ткань раскрылась, она раздвинула ее в стороны и провела ладонью по его груди, задержавшись на сердце.       Аллан шумно выдохнул, но Элизабет не остановилась. Ее пальцы скользнули ниже, к поясу его брюк, и неторопливо расстегнули застежку. Она не спешила раздевать его до конца, только чуть приспустила ткань, освобождая достаточно, чтобы дотронуться до самого главного.       Ее ладонь скользнула внутрь и обхватила его член, сначала едва ощутимо, пробуя тяжесть в руке. Аллан затаил дыхание. Тело откликнулось мгновенно, горячей волной, прошедшей от поясницы к вискам. Элизабет провела рукой по всей длине медленно, сдержанно, изучая его реакцию. Затем повторила жест увереннее и снова опустила ладонь вниз, заставив его грудь рвануться в жадном вдохе.       Ее ласка была мучительно неторопливой. Она крепче сжимала его в пальцах, затем ослабляла хватку, позволяя коже свободно скользить, и это чередование сводило его с ума. Аллан чувствовал, как внизу живота разгорается напряжение, требующее выхода, но она держала темп так, что каждое мгновение превращалось в испытание.       Она провела рукой по всей длине еще раз, задержалась на кончике дразнящим круговым нажимом и вновь опустилась ниже. Подняв глаза, Элизабет посмотрела на него снизу вверх, чуть прикусила нижнюю губу, потом медленно облизала ее, оставляя на коже влажный блеск. Намек был слишком очевиден, чтобы его пропустить. Она показывала, что могла бы опуститься ниже и взять его член в рот.       — Хочешь, чтобы я продолжила? — Ее голос прозвучал мягко и тягуче, с приглашением и вызовом одновременно.       Аллан ощутил, что еще мгновение, и он потеряет контроль окончательно. Внутри все разрывалось от желания сорваться и позволить этому случиться, но вместе с тем пришло понимание: уступив сейчас, он отдаст ей власть целиком. А он хотел вести сам, взять инициативу и подчинить происходящее себе.       Он резко перехватил ее запястье и притянул Элизабет к себе так, что их губы столкнулись в поцелуе, жадном, грубом, полном решимости. Ее стон прозвучал как подтверждение его права, и Аллан почувствовал, как внутри вспыхнула новая волна.       Он поднялся и резким движением освободился от оставшейся одежды, стянул брюки и белье до конца, сбросил их на пол вместе с рубашкой, распахнутой раньше. Обнаженный, возбужденный до предела, он навалился на Элизабет, прижимая ее к кровати.       Ее волосы раскинулись по покрывалу, грудь поднималась в прерывистом дыхании, а глаза снизу вверх смотрели на него с вызовом и ожиданием. Аллан поймал оба ее запястья, прижал их к постели и навалился сверху. Элизабет изогнулась, ее грудь прижалась к его телу, и в этот момент он больше не мог отступить. Его ладонь скользнула ниже по животу, пока не оказалась там, где она ждала его сильнее всего. Он коснулся ее и замер. Тепло, влажность и мягкость встретили его пальцы так откровенно, что у него в груди перехватило дыхание.       Он провел кончиком пальца по ее влажным складкам, затем осторожно проник внутрь, пробуя глубину и изучая ее отклик. Элизабет выгнулась, задыхаясь, и стон сорвался с ее губ. Он добавил второй палец, двигался в ней медленно, но настойчиво, ощущая, как она обхватывает его изнутри, как ее бедра сами подаются навстречу. Ее дыхание учащалось, а ногти царапали его спину, требуя большего.       Когда он почувствовал, что не выдержит дольше, то отстранился на короткое мгновение, раздвинул ее ноги шире и направил себя внутрь. Первый толчок вышел резким. Он вошел до конца, на всю глубину, и громкий, пронзительный стон Элизабет отразился эхом в его ушах. Ее внутренние мышцы сжались, обхватили его так плотно, что на секунду мир перед глазами Аллана померк.       Он замер, ошеломленный, и в ту же секунду понял, что это был его первый раз. Но вместо страха пришел новый напор, волна, о существовании которой он прежде не догадывался. Он начал двигаться. Сначала медленно, пробуя ритм, чтобы привыкнуть к этому ощущению, горячему, влажному, тугому. Чем отчетливее он чувствовал, как она принимает его, тем быстрее терял контроль. Толчки становились резче, глубже, жестче.       Элизабет отвечала на каждый из них. Ее ноги обвились вокруг его бедер, притягивая ближе. Ногти оставляли на его спине горячие царапины. Стоны звучали громче, дыхание рвалось, тело выгибалось навстречу. Она сама толкала его глубже, требовала темпа, жадно принимая каждое проникновение.       Аллан сжал ее шею ладонью, заставляя дыхание Элизабет стать тяжелее и прерывистее. Он наклонился ближе и поймал ее губы. Поцелуй был жадным, резким, с властью и ощущением права вести, удерживать, не отпускать. Его язык проникал глубже, касался ее зубов, скользил по небу, и он сам удивлялся тому, насколько уверенно действует.       Другая рука скользнула вниз, между ее ног. Аллан нащупал клитор и коснулся его кончиками пальцев. Сначала осторожно, кругами, проверяя, насколько она чувствительна, но стоны Элизабет подстегнули его. Он ускорился, подстраивая ласку под тот же ритм, с которым входил в нее. Каждый ее стон отзывался у него внутри, проходил по позвоночнику и делал толчки жестче.       Элизабет выгибалась под ним. Грудь поднималась в такт его движениям, соски скользили по его коже, оставляя жгучие точки прикосновений. Она впивалась ногтями в его спину, но Аллан не сбавлял темп. Напротив, толчки становились глубже и резче, а ее тело откликалось на них жадным внутренним сжатием. Там было влажно, горячо и туго, и каждое проникновение отзывалось в нем так остро, что вызывало новые витки желания и сносило остатки разума.       Наконец она выгнулась под ним так, что их тела сомкнулись плотнее, и закричала прерывисто, с надрывом. Ее грудь прижималась к его торсу, соски царапали кожу, бедра мелко сотрясались, а влагалище начало судорожно сокращаться, выжимая его изнутри. Аллан застонал вместе с ней, чувствуя, что сам вот-вот сорвется, что еще мгновение — и он кончит вместе с ней.       Но в этот миг все изменилось. Ее пальцы, до этого впивавшиеся в его спину, вытянулись, ногти удлинились и заострились, а по коже рук от запястий до локтей поползли тонкие черные трещины. Когти прорезали воздух с хрустом, коснулись его спины неглубоко, но достаточно, чтобы он понял: перед ним была не просто девушка. В ее стоне появилась новая низкая нота, дикая и первобытная.       Аллан замер. Сердце гулко ударило в груди. Он ждал боли, страха, того ужаса, который преследовал его в кошмарах с детства. Но ничего из этого не пришло. Был жар ее тела, судорожные сокращения, влажность, в которой он тонул, и ее дикая власть, пробуждавшая не ужас, а неведомый доселе азарт.       Элизабет подняла на него взгляд. Глаза сверкали, в них исчезла покорная нежность, уступив место первобытной власти и блеску хищницы. В следующую секунду она рывком перевернула его, прижала к покрывалу и оседлала сверху. Аллан не успел осознать перемену, как ее бедра сомкнулись, зафиксировали его, и, выгнувшись, она снова опустилась на его член, приняв его глубоко и жадно.       Ее когтистая рука легла ему на шею, мешая вырваться и одновременно подчеркивая, что теперь ведет она. Черные трещины мерцали в отблесках камина, и в этом свете перед ним предстала не госпожа Тремэйн, а существо, в котором ожила суть Скверного инфернала. Аллан всмотрелся в нее и понял, что сопротивляться не собирается. Страх и разум утратили власть над ним.       Она двигалась сверху с таким напором, что каждый толчок проходил через него насквозь. Ее бедра насаживались на него глубже и глубже. Стоны звучали громче, в них слышались дикость и наслаждение. Аллан тяжело дышал, держал ее за талию, позволял вести, и в то же время каждый толчок ее тела отзывался в нем жгучим желанием вновь вырвать инициативу.       В этом столкновении ее первобытной дикости и его нарастающей жажды рождался новый ритм. Грань между страхом и влечением исчезла, растворившись в жаре их тел. Она вела сверху, властная, дикая, когти впивались в его кожу, но Аллан больше не был готов принадлежать только ее власти.       Он схватил Элизабет за бедра, пальцы вжались в кожу так, что она резко втянула воздух, и начал толкаться снизу, подхватывая ее темп и задавая собственный. Каждый его рывок входил глубоко, заставлял ее насаживаться сильнее и быстрее. Ее когти на миг сжались у него на шее, едва не разорвав кожу, но она продолжила. В ее стонах появился новый оттенок, резче и жаднее, как если бы она сама ждала, что он возьмет.       Элизабет склонилась над ним, волосы упали на его лицо, губы скользнули к его губам, потом ниже, по шее к уху. Она целовала так же, как он прежде ее, прикусывала, дразнила языком, оставляла влажные следы, и каждый ее поцелуй вытягивал из него воздух. Аллан застонал, грудь поднималась все чаще, но он не уступил. Его руки крепче сжали ее бедра, он сам насаживал ее на себя, задавая ритм, и каждый толчок отзывался в его теле хриплым стоном.       Ее стоны смешивались с его. Ритм усиливался. Треск камина растворялся в их дыхании. Она извивалась на нем, грудь двигалась в такт, соски скользили по его коже, когти царапали плечи, и все это соединялось в единый пульс.       Аллан перехватил ее за талию, рванул к себе и сел, прижимая ее ближе. Теперь он вел сам, толкал глубоко, резко, не оставляя ей выбора. Элизабет обвила его ногами, прижимая к себе. Когти вонзились в его спину. Ее стоны стали громче, дыхание окончательно потеряло ритм. Она больше не играла во власть и не брала, а отдавалась.       Он чувствовал, как ее тело отвечает на каждый толчок, как становится влажнее, горячее, крепче сжимает его внутри, втягивает глубже и не отпускает. Его пальцы нашли ее клитор, круги ускорились, и Элизабет выгнулась дугой, со стоном на губах. Этот звук пронзил Аллана, ударил прямо в низ живота.       Он вошел в нее особенно глубоко и в этот миг понял, что сдерживать больше нечего. Внутри все оборвалось. Тело выгнулось само, дыхание перешло в короткий рывок, и его член начал судорожно пульсировать, выплескиваясь в нее. Горячие толчки семени наполняли Элизабет, каждый новый выброс сопровождался хриплым стоном, вырванным из самой груди. Он впервые кончал в женщину, и от этого мир перестал существовать. Осталась она, ее сжатия, ее жар, ее стоны и то, как она принимала его всего.       Элизабет содрогалась на нем, ее оргазм сжимал его изнутри так плотно, что он на секунду потерял контроль над дыханием, а спину свело от напряжения. Ее когти вонзились в его плечи, оставляя красные дорожки, но он не заметил боли, настолько сильным было чувство, что он растворяется в ней.       Он крепко держал ее, пока последние толчки не иссякли и дыхание не начало выравниваться. Ее грудь все еще поднималась часто, по телу проходил мелкий отклик, но взгляд был прикован к нему. Она сидела на нем, не отводя глаз, и в этом взгляде исчезли вызов и игра. Аллан увидел там то, чего прежде не видел, открытую близость, равную его собственной.       Они смотрели друг на друга, и в эти секунды исчезло все лишнее. Страх, барьеры, роли, привычная настороженность. Он впервые позволил себе быть с ней прямо, с открытым желанием и без масок. И понял, что произошедшее не стерло влечения, как она когда-то намекала. Оно закрепило его и вбило глубже, в самое нутро.       Молчание растянулось, густое и полное, и Аллан решился нарушить его. Голос сорвался в шепот, как если бы вырвался из самой груди.       — Останься со мной.       Элизабет моргнула. Когти медленно втянулись, а черные трещины на коже растворились, уступая место гладкой человеческой плоти. Аллан тут же взял ее руку, переплел пальцы и удержал, боясь, что она исчезнет. Она не вырвалась. На губах мелькнула улыбка, легкая, едва уловимая, но настоящая, лишенная привычного превосходства.       Она осторожно соскользнула с его бедер и легла рядом. Аллан протянул руку, притянул Элизабет к себе, и она приняла это прикосновение. Ее кожа была теплой и мягкой. Дыхание постепенно замедлялось, совпадая с его. Он впервые за долгие ночи позволил себе расслабиться, отпустить защиту, перестать удерживать воображаемые образы и просто чувствовать ее рядом.       Он закрыл глаза и позволил тишине заполнить все пространство. Внутри него осталась одна несокрушимая мысль. Он вытащит ее сознание из Калидума, чего бы ему это ни стоило.

***

      Аллан уснул в эфирном стекле так глубоко, как прежде себе не позволял. Грань между упражнением и сном растворилась, и созданный им мир больше не походил на тренировочную проекцию. Там, в настоящей камере, его тело покоилось на жесткой узкой кровати, но сознание жило внутри образа, в пространстве, сотканном из памяти, желания и первой близости.       Джозеф был рядом с самого начала. Он не вмешивался, не нарушал ткань сна своим образом, но сидел в тени тюремной камеры, неподвижный, и вслушивался в вибрации эфира. Ему не требовалось видеть то, что Аллан создал и что сам Джозеф затем развил, вдохнув в фантазию внутри стекла жизнь, наделив Элизабет голосом, самостоятельной волей и способностью вести Аллана к тому, к чему он сам не решался приблизиться. Достаточно было ощущать, как меняется ритм, как робость переходит в жажду, напряжение в страсть, а разрядка в тот редкий покой, которого юноша был лишен долгое время.       Джозеф понимал, что без этого шага готовность осталась бы неполной. Технику Аллан освоил давно, умел слышать эфир, управлять образами, собирать их воедино. Но умение всегда составляло только часть дела. Настоящая опора рождалась из мотивации, из привязанности, которая связывала прочнее любого приказа. Теперь у Аллана она появилась. Элизабет стала не просто целью его усилий, она превратилась в клятву, долг и смысл, без которого дальнейшее существование теряло для него прежнюю ценность.       Долгое время Джозеф молчал, глядя на лицо юноши за стеклом. В этой привязанности он видел собственные ошибки и отражение прошлого, но вместе с тем находил надежду. Его дочь стала для Аллана тем, чем когда-то для него самого был Калидум, смыслом, от которого невозможно отказаться. И хотя к этой черте он подвел Аллана расчетом, в глубине все отзывалось иначе. Это было не только наставление и не только эксперимент. Так проявлялось чувство отца, который не смог уберечь Элиэну, но согласился доверить ее спасение другому.       Он скрестил руки на груди, задержав взгляд на спящем лице.       «Теперь ты готов, — отметил он про себя. — Даже если умрешь, ты все равно вытащишь ее».       В камере воцарилась тишина. Аллан спал впервые с начала заточения, глубоко, по-настоящему, без прежнего напряжения и ужаса. И Джозеф знал, что все идет так, как он задумал.