Долг и Жертва

      Элизабет ощутила его появление раньше, чем увидела. Ловко лавируя между прохожими, выскользнула из людского потока и скрылась в боковом переулке, найдя прибежище в укромной тени. Остановившись у самого угла, медленно обернулась и окинула взглядом оживленную улицу, утопавшую в вязком предзакатном свете. Солнце пробивалось сквозь пыльный воздух, ложась на плечи и головы прохожих, подчеркивая неспешный ритм их движений и ту повседневную уверенность, с которой они провожали уходящий день. Хотела бы и она раствориться в этом покое, стать частью устойчивой, безмятежной жизни Калидума, хотя бы на миг забыть о страхе и напряжении, об угрозе со стороны гвардии Неопалимых, неотступно следовавших за ней повсюду. Им не нужно было торопиться: они действовали с холодной, безучастной настойчивостью охотников, знающих, что цель все равно окажется в нужном месте, в нужное время. И теперь это место было здесь, а время уже наступило.       Она почувствовала появление элавира как внезапный прилив холода, стремительно разлившийся прямо под кожей. В теле что-то дрогнуло, дыхание сбилось, пальцы онемели, а сердце отозвалось резким, неровным толчком, будто инстинкт опередил разум и попытался предупредить: он находился где-то рядом. И все же она была не единственной, кто это ощутил. Для обычных жителей Калидума ничего не изменилось. Люди как шли, погруженные в собственные мысли и проблемы, так и продолжали идти. Однако на границе реальности, в том глубинном слое, недоступном слуху смертных, раздалось дрожащее, искаженное эхо — приглушенный хлопок. Импульс пронесся по пространству, как трещина по стеклу, подав Неопалимым поблизости недвусмысленное предупреждение: там, где раздался этот хлопок, несомненно, пряталась и она.       — Боже мой! Что с вами? Вам плохо? — женский голос прорезал шум улицы с такой резкостью, что Элизабет даже не потребовалось искать, откуда он донесся, — взгляд сам наткнулся на темную форму эмиссара и на юношу, облаченного в нее.       Он стоял в центре улицы, заслоняя лицо от света рукой, словно все вокруг показалось ему слишком ярким и настоящим. В его позе читалась растерянность — напряженная попытка удержаться в мире, которому он не принадлежал. Прохожие бросали короткие взгляды: кто-то — сочувственные, но в основном — равнодушные. Появление элавиров было привычным зрелищем для калидумцев. Единственное, что вызывало недоумение, — странное замешательство, с которым этот элавир вернулся домой, но и оно легко поддавалось объяснению: вероятно, он просто еще не привык к переходам.       Элизабет не двигалась. Она затаилась в тени, следя за юношей с сосредоточенностью, в которой угадывалась тревога. Одно неосторожное движение могло нарушить зыбкую грань между настоящим и тем, что должно было случиться дальше. Он не замечал ее. Пока что нет. Все его внимание было поглощено самой реальностью, к которой он оказался не готов. Когда он наконец пришел в себя, то сразу начал оглядываться. Взгляд метался, выхватывая силуэты и лица. Не бесцельно — он искал. И Элизабет знала кого — ее — причину, по которой он попал сюда, в Калидум.       Он был не первым и вряд ли окажется последним. Уже больше часа ее сознание разрывали отголоски чужих воспоминаний. Зная природу своих приступов, Элизабет умела распознавать следы вмешательства той части себя, что была подвержена неизлечимому недугу. Каждая вспышка — очередной захват. Чудовище, составлявшее ее суть, вторгалось в новую душу, переворачивая все внутри нее вверх дном, а затем выныривало обратно, сбрасывая с себя остатки образов и голосов. Именно эти образы Элизабет и улавливала. Иногда это были обрывки фраз, доносившиеся из ниоткуда. Иногда — миражи перед глазами. Стоило моргнуть, как в темноте вспыхивало место — видение настолько незапоминающееся, насколько мимолетное.       Появление элавира — реального, живого — застало девушку врасплох. Хотя она и привыкла к отголоскам, редкий захват заканчивался таким образом. Означать это могло только одно: юноша оказался здесь, потому что чудовище впустило его внутрь, а не прорвалось в чертоги его собственной души. Девушка не знала, чем это могло быть вызвано. Имея связь с чудовищем, она его все-таки не контролировала. То, что происходило там — в Метрополе — снаружи, едва ли пересекалось с тем, какую жизнь Элизабет вела здесь — в Калидуме. И поэтому сейчас, глядя на юношу, она могла только гадать, что именно привело его сюда.       Их взгляды пересеклись неожиданно. Элавир заметил ее — стоявшую в начале переулка, почти неразличимую в тени — и сразу узнал. Он застыл, не сделав и шага. Взгляд заострился, словно в тот миг весь мир вокруг него сжался до одной-единственной фигуры — до нее, до тех глаз, что смотрели на него в ответ не с любопытством, а с настороженным вниманием, не разглядывая, но запоминая.       Свет скользнул по его лицу, выхватив резкие, упрямые черты: высокие скулы, чуть вздернутые брови, сухие губы и напряженную линию челюсти, будто привычку держать себя в руках он выработал не по собственному желанию. В его лице не было мягкости, но и грубости — тоже. Оно казалось собранным, вырезанным усилием воли, сдержанным, даже застывшим — как у человека, который слишком рано понял, что чувство можно показать лишь в крайнем случае. Глаза — темные, если не совсем черные — смотрели сосредоточенно, с той тревожной глубиной, в которой пряталось больше, чем он сам, возможно, осознавал. Прямые темные волосы спадали небрежными прядями. Немного взъерошенные, они ложились на виски и шею, обрамляя лицо и придавая ему непринужденную, естественную красоту, в которой узнавалось благородное происхождение. Кем бы ни был этот элавир, его появление в Калидуме было ошибкой, пусть и совершенной не им самим, но допущенной чудовищем, впустившем его туда, где ему не следовало быть, и, как назло, именно тогда, когда это было особенно опасно.       Времени оставалось не так много. Она должна была уйти, а он — исчезнуть, пока сюда не добрались Неопалимые. Элизабет накинула на голову капюшон и развернулась, оставив позади улицу, шум и элавира. Рука привычно скользнула к кинжалу, скрытому под складками плаща. Если ей и суждено было сегодня столкнуться с Неопалимыми, так просто она им не сдастся. Не теперь, когда так много было поставлено на кон.       «Когда так много было поставлено на кон», — воспоминание об этой мысли промелькнуло в голове Эллиз в тот самый момент, когда она метнула в Аллана первый нож. Вспышка белого света — эмиссар успел уклониться: лезвие пронеслось всего в нескольких сантиметрах от его головы. Девушка хмыкнула и, сменив позицию с молниеносной ловкостью, переместилась с одного дерева на другое. Аллан даже не успел ее заметить. Когда поднял голову, пытаясь определить направление ее атаки, она уже была за его спиной, стояла на толстой ветке, легко удерживая равновесие и прожигая высокий силуэт немигающим взглядом. Прямо как при первой встрече.       Она не помнила его. Не узнала, когда увидела на собрании местного эмиссариата, и не вспомнила даже тогда, когда осталась с ним наедине. Все, что касалось ее прежней жизни, было окутано тайной — расплывчатой и покрытой пеленой забвения, которую ей не суждено было развеять. Историю восьмилетней давности Эллиз знала только в самых общих чертах: из рассказов Джозефа, главы Метрополийского Эмиссариата, и по редким, спутанным воспоминаниям, всплывавшим в сознании внезапно и бессистемно, как сейчас, когда в памяти неожиданно проступил образ ее первой встречи с Алланом — смутный, будто увиденный сквозь дымку, но все же слишком явственный, чтобы быть случайным.       Очевидно, это узнавание они разделили на двоих. Тогда, на собрании и на тренировочной площадке, он еще не осознал, кем она была. Но позже, стоило лишь вскользь упомянуть об эксперименте, в котором он участвовал, догадка сформировалась: перед ним стояла Элизабет Тремэйн. Вот только суждение это было категорически ошибочным. Она — не Элизабет, как бы они ни были похожи, как бы тесно ни связывала их судьба — одна душа, расколотая надвое.       Настоящая Элизабет Тремэйн была наследницей древнейшего и влиятельнейшего признанного рода Метрополя, дочерью Верховного Судьи. С самого детства она несла на себе груз многообещающего будущего. Но под маской безупречности скрывался внутренний изъян — невидимая трещина, расколовшая ее сознание. Общаясь с родителями девушки, Виктором и Изабеллой Тремэйн, Джозеф объяснял происходящее — приступы, провалы в памяти — тем, что в ее душе поселился Скверный инфернал — разрушительная сущность, постепенно размывавшая границы ее личности. Со временем, однако, стало ясно: так называемый Скверный инфернал не был чем-то посторонним. Он не пришел извне и не заразил Элизабет — он был в ней с самого начала. С рождения. А может, еще раньше. Элизабет была элавиром и обладала способностью пересекать границы Омута, попадая в изолированный от других Пределов Калидум — мир, куда сознание элавиров могло возвращаться, образуя эхо. Правда, ее случай оказался уникальным. Если у большинства элавиров эхо было отражением их собственной личности, то душа Элизабет была изначально разбита — не на тень и оригинал, а на две равнозначные части. Одна часть жила в Метрополе как Элизабет Тремэйн. Другая — никем не признанная, неприкаянная, но живая — с самого начала находилась в Калидуме. Она была отделена от тела, но имела ту же душу. Существовала параллельно — самостоятельной личностью, связанной с первой невидимой нитью — тем самым чудовищем внутри.       Когда она впервые очнулась в теле юной госпожи Тремэйн в тюремной камере Метрополийского Эмиссариата, она не знала ничего: ни своего прошлого, ни причин, по которым оказалась здесь, в чужом теле и чужой жизни. Единственное, что сохранилось в памяти, — ее имя. Но и от него вскоре пришлось отказаться. Все, что она узнала о себе, открылось позже — в результате осторожных попыток Джозефа восстановить ее сознание, из обрывков воспоминаний и ощущений, возвращавшихся без причины и без логики. Иногда она вспоминала о Калидуме, иногда — видела перед глазами резиденцию Тремэйнов, где, по словам Джозефа, ее другая версия жила в затворничестве, скрытая от высшего общества Метрополя. Сопоставляя ее видения с известными фактами, Джозеф находил множество несостыковок. То, что Эллиз вспоминала как свое, не принадлежало Элизабет — и наоборот. Картина не складывалась. В конце концов глава Метрополийского Эмиссариата был вынужден признать: Элизабет исчезла, а то, что от нее осталось, — всего лишь эхо, вырвавшееся из Калидума.       Она взяла новое имя — Эллиз Эвелайн — и начала жизнь с чистого листа. Отказалась от тщетных попыток восстановить ускользающую память и выбрала в качестве отправной точки момент пробуждения. Джозеф рассказал ей об эксперименте, в котором участвовал один из учеников академии: именно он сумел вытащить ее сознание из Калидума и внедрить в тело умирающей Элизабет Тремэйн. Понимание того, кем она стала и каким образом оказалась в Метрополе, только укрепило ее в нежелании возвращаться к жизни, которая никогда ей не принадлежала. Родители Элизабет — Виктор и Изабелла, по сути чужие ей люди, — с этим решением согласились. С одной стороны, оно избавило их от угрозы разрушения семейной репутации. Эллиз очнулась в Метрополийском Эмиссариате осознанным Скверным инферналом, каким она была и в Калидуме. С другой стороны, это решение дало самой Эллиз возможность смириться с новой реальностью, в которой ей предстояло жить отныне.       Джозеф предложил ей стать эмиссаром, сделать Метрополийский Эмиссариат ее новым домом — местом, где ей были рады не только как осознанному Скверному, но и как талантливому воину. В отличие от Элизабет, выросшей среди аристократии, Эллиз приходилось бороться за свое выживание в Калидуме. И не с людьми, а с Неопалимыми — тем единственным фрагментом прошлой жизни, который со временем ей удалось вспомнить полноценно.       Она не была уникальной. Осознанных Скверных инферналов было много — тысячи. В Калидуме их звали Неопалимыми. Обладая силой и ловкостью одичалых Скверных, умея перемещаться, как они, и залечивать раны с той же недоступной обычным людям скоростью, они отличались еще одной, куда более пугающей чертой — способностью распоряжаться преимуществами заражения Скверной без потери разума, отдавая себе и своим действиям отчет.       Решившись вызвать ее на поединок, Аллан явно не видел всей картины. В его памяти еще жил образ осознанного Скверного инфернала, с которым он когда-то пересекся, но он не знал, во что эти восемь лет превратили ее. Пока он заканчивал академию, а затем проходил службу в Ифескаре, она жила одними тренировками — день за днем, час за часом, каждое мгновение. И сейчас, стоя на ветке, высоко над ним, она знала, что убить его не составило бы труда. Здесь и сейчас: шагнуть вперед, спрыгнуть с дерева, за долю секунды оказаться за его спиной — схватить за голову и оторвать.       Возможно, он был прав, утверждая, что служба в Ифескаре или Энкардисе закаляла так, как никогда не могла закалить учеба в академии или при Метрополийском Эмиссариате. Но все же правда была слишком очевидна, чтобы отрицать: уровень их подготовки был несоизмерим. Его учили сражаться с одичалыми Скверными — и то всегда с напарником. Ее учили убивать Неопалимых. Они никогда не были равны. И если для того, чтобы он это осознал, требовалось доказательство, она была готова его предоставить. Без слов, без объяснений. На языке, который понимал даже самый гордый и упрямый скариец, — языке сражения и унизительной капитуляции.       Бросив первый нож, Эллиз не спешила создавать второй. Не сводила глаз с эмиссара, фиксируя все перемены в его теле: напряжение в спине, ритм дыхания, легкий наклон головы, говоривший о желании определить ее местоположение. Когда он только задумал обернуться, она уже исчезла, скрывшись в листве другого дерева.       Одичалые Скверные не могли это повторить. Их движения зависели от взгляда, определялись концентрацией на душе живого человека. Это было основой подготовки эмиссаров: их учили драться, подстраиваясь под инстинкты Скверных инферналов. Но такие, как она, не подчинялись примитивным законам, были выше этого, а значит, в разы опаснее.       Впрочем, Аллан должен был понимать это как никто другой. И он понимал. Обернувшись один раз, отказался от идеи отыскать ее глазами, догадался, что это было бесполезно. Вместо этого решил адаптироваться к необычному противнику: начал прислушиваться к лесу, к дыханию пространства между деревьями, где она затаилась в ожидании подходящего момента для атаки. Он стоял спокойно, с расслабленно опущенными руками, будто происходящее его не касалось. Но внутри все было напряжено до предела.       Секунды растянулись. Воздух между ними сгустился, став плотным, как утренний туман перед бурей. И он почувствовал: она здесь. Рядом. Выше. Чуть левее. За спиной.       И — движение.       Он не поднял головы и не позволил себе выдать нетерпение. Вместо этого призвал стихию: обратился к тени, стелившейся по земле. Эллиз метнула второй нож. Лезвие рассекло воздух с точным расчетом на его маневр. Но Аллан не стал уклоняться — он просто исчез. Тень, все это время недвижно лежавшая у его ног, поднялась волной, сомкнулась вокруг его фигуры — и, схлынув, разбилась о землю беззвучным всплеском.       «Нож», — пронеслось в голове Эллиз, когда она поняла, что ее оружие исчезло. Лезвие не пронзило стихию, не вонзилось в землю, как первое, — оно растворилось в тени. Неслучайно. Аллан точно подгадал момент, рассчитал все до мгновения: бросок пришелся ровно на тот миг, когда его тело уже утратило плотность, а стихия еще не схлопнулась окончательно, успев поглотить оружие.       Это была не просто демонстрация силы. Это было предупреждение. Эллиз поняла: она поторопилась с выводами, решив, что перед ней — посредственность. Возможно, он и привык сражаться с одичалыми Скверными инферналами — примитивными, предсказуемыми и глупыми, — но все-таки сам он не был ограничен техникой, требовавшей только подстраиваться под поведение Скверного. Мысль об этом заставила ее невольно усмехнуться. И когда тень Аллана, прильнув к земле, поползла к деревьям, чтобы раствориться среди других теней, она не стала колебаться.       Призвав лук, Эллиз действовала быстро. Эфирная тетива натянулась, обнажив тонкую стрелу. Выстрел — в воздухе мелькнула искра, едва различимая в мягком, рассеивающемся сквозь листву свете. За ней — вторая, третья… Эллиз стреляла быстро, с хищной точностью. Каждое движение было выверено, каждый выстрел шел на упреждение. Она целилась прямо в расплывчатую тень, которая скользила по траве, обходя камни и корни, неуловимо стремясь к спасительной кромке деревьев. Одного попадания было достаточно: эфирная стрела, пробив стихию, разрушила бы ее форму, лишив носителя опоры. Аллан знал об этом. И все же не сбивался с курса.       Он не убегал и не уклонялся в привычном понимании. Его движения были текучими, бесплотными, лишенными всякой резкости, словно он не перемещался, а просачивался сквозь пространство. Он не просто избегал стрел — он не позволял им даже приблизиться. Казалось, сам воздух подсказывал ему, где дрогнет в следующую секунду и где разорвется линия удара, прежде чем успеет оформиться. В конце концов ни одна стрела так и не достигла цели. И все потому, что он не отвечал на атаку, а умышленно опережал ее.       Эллиз прищурилась, задумавшись над этой мыслью. Она продолжала отслеживать его движения в сгущенной тишине между выстрелами: ни один шаг, ни одно смещение не выглядели случайными. Он не мог видеть стрелы — не изнутри тени. И не мог слышать — эфир не издавал звука. Но он чувствовал. Не сами выстрелы, а тончайшие колебания эфира — точно и безошибочно, как их мог чувствовать только элавир.       Контраст с воспоминанием о первой встрече был поразителен. Тогда Аллан казался растерянным и неловким. Теперь же она увидела в нем человека, овладевшего своей природой до такой степени, что она более не господствовала над ним, напротив, покорно следовала его воле. Но даже этого было недостаточно, чтобы противостоять ей.       До границы поляны оставалось ничтожное расстояние — один рывок, и он растворится в густых тенях деревьев, где сможет перехватить инициативу и использовать пространство в свою пользу. Но Эллиз не собиралась позволить ему сделать это. Последняя стрела сорвалась с тетивы, когда сама девушка исчезла с ветки, переместившись вперед — туда, куда стремился эмиссар.       Она не ждала, пока стрела достигнет цели. Уже через мгновение стояла на земле, ноги мягко погрузились в мох, руки уверенно сомкнулись на рукоятях призванных клинков. Тень Аллана скользила по земле и уже почти достигла деревьев. Еще один миг — и он исчезнет в густой зелени, скроется там, где его будет не достать. Но Эллиз знала, как этого не допустить.       Она рванулась вперед стремительно, точно выпущенная стрела. Однако Аллан, почувствовав ее приближение, заставил тень изменить поведение. Стихия вздыбилась, оттолкнувшись от земли, и хлынула ввысь, заворачиваясь в силуэт. Поток тьмы собрался в очертания человека. Он знал, что она здесь. Понял, когда она решится ударить. Сделал все, чтобы опередить.       Эллиз ощутила это заранее: чутье дрогнуло, мышцы напряглись. Но не отпрянула и не позволила себе сомнений: шагнула навстречу и приняла бой. В одно движение скользнула к его тени и обрушила эфирный клинок, разрезав стихию в сердцевине. Пространство содрогнулось, искривилось. Аллан вынырнул в шаге от нее и в ту же секунду взметнул руку: сжатый кулак вспыхнул огнем, и, прежде чем Эллиз успела развернуть клинок для блока, язык пламени хлестнул ее по лицу. Она качнулась, но устояла. Пламя обожгло левую скулу. Мир перед глазами заполыхал — светом, болью, гулом крови. Но Эллиз не дала себе почувствовать слабость. Все, что было нужно, — один точный момент.       Она резко дернулась назад — не отступая, а притворяясь — как зверь, раненный, но не сломленный. Движение выглядело неуверенным, резким, слишком человеческим — и в этом была ее уловка. Аллан шагнул вперед, подчиняясь инстинкту — добить, пока она была открыта. И тут эфирная стрела — та, которую Эллиз выпустила последним выстрелом, — внезапно изменила траекторию полета. Ее не было видно: невооруженному взгляду она казалась частью воздуха, сгустком света в лесной пыли. Но воля Эллиз, связанная с эфиром, оживила снаряд. Стрела вонзилась в плечо Аллана.       Вдох эмиссара сбился. Движение оборвалось. Тело дернулось вбок, шаг сорвался, и он чуть не упал, но тоже удержался на ногах. Только вот Эллиз не дала ему времени для передышки.       Она двинулась вперед, не мешкая, сразу, словно боль, нанесенная ему, отозвалась в ее собственном теле зовом действия. Эфирные клинки вспыхнули вновь. Она атаковала молча, не издавая ни звука, будто все чувства были вытеснены чем-то иным — желанием забрать очевидную победу. Один удар пришелся на излом, второй — обманный, сбоку, третий — от бедра с разворотом. Аллан отвечал, как мог: отшатывался, ускользал, разворачивал корпус, атаковал в ответ. Он не пытался уклоняться полностью — лишь смещался настолько, чтобы не попасть под удар. Держался близко, упрямо сохраняя дистанцию, в которой ее оружие теряло гибкость, а его стихии раскрывались в полной силе. Он не давал ей разогнаться, не оставлял простора для прыжков и рывков, не позволял воспользоваться ни эфирным луком, ни метательными ножами. Ближний бой стал для него расчетом.       Их удары становились короче, острее, опаснее. Эллиз чувствовала, как ожог на лице жег, затягиваясь: кожа натянулась, пульсировала болью при движении, но она не позволяла себе отвлекаться. Тем временем Аллан продолжал сжимать пространство, не давая ей вырваться за предел ближней дистанции. Каждый его шаг, каждый уклон уводил бой по дуге, все ближе к кромке деревьев, к той границе, где тени становились плотнее, а он мог получить преимущество.       Эллиз заметила это слишком поздно. Когда нанесла очередной удар — вбок, с короткой подсечкой, — ощутила, как земля под ногами потяжелела. Воздух за ее спиной стал гуще. Аллан завел ее сюда, к границе поляны, намеренно и ловко — и теперь тени, повинуясь его воле, ожили.       Они рванулись вперед, похожие на хищные щупальца. Одно схватило ее за лодыжку, другое обвилось вокруг запястья, третье холодной лентой оплело бедро. Эллиз дернулась, срезала их одним молниеносным взмахом, но момент уже был упущен. Центр тяжести сместился, опора под ногами дрогнула — и эмиссар ударил.       Пламя вырвалось из его ладони не огненной вспышкой, а сдавленным, утяжеленным взрывом. Оно не просто полыхнуло — обрушилось, как стена жара, насыщенная настолько, что воздух вспыхнул и захлебнулся одновременно. Удар пришелся точно в корпус. Выжег дыхание, сорвал движение. Эллиз не успела ни уклониться, ни поднять клинки — ее отбросило назад, как тряпичную куклу. Несколько метров — мгновение полета — и затем глухой удар. Она врезалась спиной в ствол дерева. Послышался хруст треснувших костей. Дерево затрещало, осыпавшись мелкой корой и листьями. Эллиз сползла вниз, ударившись о землю так, что воздух окончательно выбило из легких.       Несколько секунд она не могла пошевелиться — не от боли даже, а от удивления, от глубокого, ошеломляющего потрясения, которое медленно, как холодный туман, расползалось по телу, затягивая мышцы и сковывая дыхание. Легкие не слушались, грудная клетка казалась скрученной. Похоже, он сломал ей ребра. Но все это — и слабость, и судорожное дрожание конечностей — меркло перед одной мыслью, вспыхнувшей в ней с болезненной ясностью: он ударил всерьез. Не сдерживаясь. Так, как бьют только Скверных инферналов, — без следа сомнений или тени жалости.       Определенно, это не могло ее убить. Эмиссар мог попробовать раздробить ей череп, сломать позвоночник, выжечь внутренности. И она бы все равно осталась жива. Однако Эллиз упорно не могла понять его жестокость. Зачем он ударил ее, вложив в атаку столько силы? Она не давала ему повода. Никогда не ставила своей целью нанести ему настоящий вред. Даже когда она метала ножи в голову, когда кидалась с клинками вперед, она знала, что он успеет увернуться. Даже тогда, когда у нее появился шанс пустить стрелу вплотную, в уязвимое, открытое место, она выбрала плечо — не голову, горло или сердце. Она хотела остановить, не покалечив, показать силу, не сломав. Но теперь, лежа на влажной, истоптанной земле, чувствуя, как обожженные мышцы судорожно отзывались на каждый вдох, она не могла понять… За что?       Регенерация действовала быстро. Эллиз затаила дыхание и, стараясь не шевелиться, направила внутреннюю силу вглубь себя — туда, где еще трещало и болело. Кровь затрепетала в венах, потекла иначе, собираясь вокруг сломанных ребер, сращивая волокна, запечатывая ожоги. Боль уходила медленно, но неумолимо.       Пока пыль от удара еще висела в воздухе, не успев осесть, она уже восстановилась. Внутри все еще горело — не только от жара, но и от глухой обиды, подействовавшей отрезвляюще. Это чувство не имело ничего общего с уязвленным самолюбием или с привычной физической болью — оно прорастало глубже, задевало то, что Эллиз не хотела вспоминать. Но именно сейчас, в этой тишине после удара, в этом наполненном гарью воздухе, воспоминания поднялись, словно их сорвало с якоря.       Она знала, каково это — когда все вокруг видят в тебе только бездушное чудовище. С первых минут в Метрополе она ощутила это: настороженность, притворное сочувствие, пристальное, выжидающее внимание. В Калидуме она была одной из тысяч Неопалимых, здесь же она была одна. Единственная в своем роде — осознанный Скверный инфернал.       Когда она очнулась в Метрополе — на месте Элизабет Тремэйн, — она не знала, что это тело ей не принадлежало. Не знала, что жизнь, в которую ее поместили, была чужой. Первые дни прошли в тишине и забвении: память была пуста и то, что происходило вокруг, казалось правильным, единственно возможным. Родители, богатый дом, титул наследницы признанного рода — все это воспринималось ею не как ложь, а как данность. Не было оснований сомневаться, не было оснований бежать. Эллиз приняла эту жизнь не как маску, а как шанс — как выход.       Она старалась вписаться: училась держаться так, как подобало юной госпоже, перенимала манеры и правила, постепенно привыкая к жизни Элизабет Тремэйн. Даже когда память начала понемногу возвращаться, она не подала виду. Не хотела разрушать то хрупкое, что было у нее впервые: дом и близость, похожую на принадлежность.       Но в глазах Виктора и Изабеллы все было иначе. Они не видели в ней дочь. Еще до того, как правда о ее происхождении открылась, в их взгляде поселилось недоверие, которое они не осмеливались озвучить вслух, но которое сквозило в каждом жесте и каждом осторожном замечании. Эллиз понимала это отторжение. Услышав историю жизни Элизабет Тремэйн, она узнала о приступах: как ночью в доме раздавались крики, как эмиссары вызывались срочно и тайно, как юная госпожа Тремэйн теряла контроль над собой. Сначала Эллиз сочувствовала — искренне, — но со временем сочувствие сменилось горечью. Ни один ее жест, ни одно ее усилие не убедили Виктора и Изабеллу принять ее. И когда она начала вспоминать себя — ту, кем она была в Калидуме, — их отчужденность стала для нее невыносимой.       Как в Элизабет всегда жило ее чудовище, которое она, однако, контролировать не умела, так и в ней, в Эллиз, оно жило с рождения. Только в отличие от той, чью жизнь она невольно унаследовала, Эллиз никогда не воспринимала эту силу как нечто чуждое или постыдное. Чудовище не просыпалось в ней внезапно, не вырывалось наружу, не подчиняло ее волю, напротив, оно подчинялось само, вплетенное в ее суть, слитое с телом и разумом настолько плотно, что было попросту неотделимо. Эллиз не боролась с ним и не искала способов изгнать или подавить. Слишком рано поняла, что это не враг — это она сама, в самой уязвимой, но и в самой стойкой своей форме.       Вот только в Метрополе от нее ждали совсем иного. Там надеялись, что она будет прятать свою суть так же усердно, как это делала настоящая Элизабет. Что она, однажды усмирив чудовище, забудет о нем и впишется в чужие рамки. Вековые традиции признанного рода Тремэйнов требовали не силы, а смирения. Ее хотели видеть кроткой, благодарной за свое исцеление, покорной — такой, какой никогда не была Элизабет и какой Эллиз не могла — и не хотела — становиться.       Тогда она и приняла решение вернуться в Метрополийский Эмиссариат. Выбрала себя и свою природу, а не навязанную роль, в которую ее пытались втиснуть. Она отвергла ожидания и чужое имя, отказалась от ложного покоя, на который ее хотели обречь. Вернувшись, она заняла свое место, стала первым осознанным Скверным инферналом, согласившимся посвятить жизнь эмиссарской службе. И пусть те, кто знал правду о ней, ее по-прежнему сторонились, пусть единственным, кто не смотрел на нее в Метрополийском Эмиссариате с подозрением, оставался Джозеф, она смирилась. По крайней мере, думала так, пока не получила этот удар под дых — еще один урок.       Бесполезно было отрицать: Аллан занимал в ее жизни особое место. Даже если до сегодняшнего дня она не знала его имени, не помнила его ни внешне, ни как личность, значение того, что он однажды сделал для нее, не удавалось преуменьшить. Они познакомились при странных обстоятельствах и при таких же странных обстоятельствах расстались. После завершения эксперимента Джозеф отстранил его, лишив всякой возможности для встреч. Однажды, заинтересовавшись подробностями эксперимента, Эллиз пыталась узнать от главы Эмиссариата больше, чем он предложил ей изначально. Допытывалась о том, с чего все началось — с экзамена, — спрашивала, как Джозеф выбрал нужного ему ученика, как его звали, что с ним стало. В ответ — ничего конкретного. Возможно, если бы тогда, много лет назад, глава Эмиссариата рассказал ей больше, сейчас она бы чувствовала себя совсем иначе, не ощущала бы эту внезапную обиду и разочарование.       Не располагая точной информацией о произошедшем с ней во время эксперимента, не зная ничего об Аллане, она составила его образ в голове сама. Сталкиваясь с несправедливостью отношения метрополийцев к Скверным инферналам, придумала, что он был таким же, как и Джозеф: если не понимал, как один элавир понимает другого, если не видел в ней живого человека, то хотя бы не считал чудовищем, как остальные. Однако она ошиблась. Глубоко и бесповоротно. И, возможно, должна была понять свою ошибку раньше, еще до начала поединка. Аллан родился в Ифескаре. Когда метрополийцы брезговали, скарийцы ненавидели Скверных инферналов. Они относились к ним с жестокостью, несвойственной жителям других Пределов Омута. И Аллан в данном случае ничем не отличался, доказав свое отношение красноречивым образом: развеяв все ее иллюзии и заставив увидеть удручающую правду.       Желание отомстить вытеснило все остальное, не оставило места ни боли, ни обиде, ни усталости. Эллиз поднялась на ноги уверенно, будто недавнего падения не существовало вовсе, а произошедшее было не более чем прелюдией, незначительным эпизодом в бою, который еще только начинался. Пыль, до сих пор висевшая в воздухе, опадала медленно, неохотно, с той же безропотной покорностью, с какой чуть ранее поднялась под напором стихии. Мир вокруг затаился. Ни звука, ни движения — одно только напряженное безмолвие, в котором каждая секунда тянулась слишком долго, теряя очертания времени. Аллан не нападал. Ударив один раз, не приближался. Не выдавал себя ни дыханием, ни шагом. И все же Эллиз чувствовала, что он был где-то рядом. Отбросив ее, все-таки добрался до теней — туда, куда стремился с самого начала. Это раздражало: осознание того, что все складывалось по его расчету. Впрочем, на этом его везение заканчивалось.       Эллиз не стала ждать. Выпрямившись, вытянула руки вперед, очертив ими линию в пространстве. Эфир откликнулся на ее призыв. Теплая волна прокатилась по предплечьям, скользнула к кистям, собралась в ладонях, наполнив их пульсирующим весом. Несколько жестов — округлых, неторопливых, исполненных внутренней силы, — и энергия начала концентрироваться между ее руками, сжимаясь в сгусток спрессованного света. Эллиз удерживала форму, собрав как можно больше эфира. А затем, в один точный, завершенный жест, резко развела руки в сторону — и волна сорвалась с нее, разлетевшись во все стороны. Тени дрогнули. Воздух стал чище и тоньше. Пространство открылось — не то чтобы изменилось, но словно вывернулось изнутри.       Этот прием назывался эфирным следом. Обычно эмиссары применяли его, чтобы исследовать окружение. В Ифескаре он часто использовался против мародеров, выявляя их местоположение в лесу. Рассеиваясь по воздуху, эфирная пыль находила людей поблизости и, притягиваясь к ним, образовывала связь между эмиссаром и обнаруженным эфиром человеком, формировала невидимую нить, по которой можно было не только выследить, но и определить, насколько близко находился противник. Однако Эллиз использовала этот прием не с целью обнаружить Аллана, а с целью лишить его укрытия.       Стихии, которыми манипулировали эмиссары эры, рассеивались при взаимодействии с эфиром. Огонь гас, тени размывались, кристаллы покрывались трещинами, а кровь густела, теряя подвижность. Аллан не сможет прятаться в тенях до тех пор, пока завеса из эфирной пыли будет застилать пространство. Она не лишала его силы полностью, но искажала ее, нарушая баланс для большинства приемов. Эллиз знала это, но понимала и другое: применение эфирного следа серьезно ограничивало ее собственные возможности. Подобную технику использовали перед боем, но не в его разгаре. Чтобы создать завесу из эфирной пыли, эмиссару приходилось расходовать значительное количество вещества, необходимого для призыва оружия. В любом случае Эллиз знала, на что она идет. Сейчас много эфира ей не требовалось. Стрелять в Аллана из лука, метать ножи на расстоянии она не станет. Она одолеет эмиссара в ближнем бою, победит его на его же условиях и тем самым докажет превосходство.       Тень проявила силуэт Аллана в тот же момент, когда заряженные частицы эфира развеялись среди деревьев. Он стоял неподалеку, не более чем в нескольких метрах от нее, прислонившись спиной к широкому стволу дерева, полускрытый игрой света и тени, будто был вписан в рельеф рощи с самого начала. Эмиссар выглядел расслабленным, наблюдал за ней спокойно, не насмехаясь, но и не пытаясь скрыть оценивающий взгляд. Эллиз взбесило его выражение лица — сам факт того, что Аллан продолжал смотреть на нее, как наставник на ученицу, как старший на беспомощного новобранца. Однако это раздражение поблекло на фоне того, что она испытала, когда заметила предмет в его руке.       Ее нож.       Тот самый, что она метнула в него в начале поединка и что, как она думала, бесследно пропал в пространстве тени. Она была уверена, что нож растворился. Как могло быть иначе? Эфирное оружие не существовало без связи с эмиссаром. Лишь ее воля, ее сила придавали эфиру форму и удерживали его прочность. Стоило отпустить, структура рассыпалась, превращаясь в пыль. Но нож не исчез. Он остался — завершенный, целый, как если бы эфир подчинился не ей, а кому-то другому. И в этот момент, словно подслушав ход ее мыслей, Аллан добил ее жестом, который одновременно был простым и невозможным.       Подбросив нож, как какой-то заурядный предмет, он небрежно перехватил его другой рукой, затем повторил движение играючи, не напрягаясь. В воздухе края лезвия начинали расплываться: эфиру не хватало устойчивости без прямого контакта. Но стоило ножу вернуться в ладонь, как его форма вновь становилась четкой и твердой. Аллан продолжал подбрасывать оружие одной рукой неторопливо, с ленивой, отрешенной грацией, как играют пальцами с безделушкой. При этом его взгляд неотрывно держался на ней. И, казалось, в этом не было ничего особенного. Глядя ей в глаза, он действовал как самый обычный эмиссар при виде Скверного: не моргал, следил с пониманием, что если отведет взгляд, то она сорвется с места, приблизится и схватит, уничтожит. И поначалу все было именно так — строго, непреклонно, правильно, — но, когда его взгляд сместился, нарочито медленно прочертив линию от ее глаз к месту удара на груди — и обратно, Эллиз не выдержала.       Руки сжались в кулак, она даже не стала призывать оружие, ноги наполнились силой, и она рванула с места. В одно мгновение она оказалась прямо перед ним, уже замахнувшись для удара. Она могла не останавливаться вовсе и проломить ему череп прямо в момент перемещения. Но все же замедлилась перед ударом, боясь перестараться. Сломанного носа было вполне достаточно, чтобы стереть нахальство с его физиономии. Аллан был открыт, не должен был даже понять, что произошло, лишенный всякого шанса увернуться. Однако у него была хорошая реакция.       За приближение к эмиссару Эллиз заплатила дорого. В тот самый миг, когда она замахнулась, мир вокруг нее надломился. Резкая боль пронзила сбоку, и реальность словно потеряла устойчивость. Дыхание сбилось, движение прервалось, а вместо удара, которому не хватило одного шага, пришло ощущение того, как что-то чужое и неумолимое вцепилось в нее изнутри, не оставив выхода.       Это были нити — тонкие, собранные точно и бесшумно, ударившие сбоку, как скрытый выстрел. Она не видела, когда именно Аллан успел их призвать. Все ее внимание было приковано к ножу, его движениям и лицу, сохранявшему надменное спокойствие. Только теперь стало ясно: его левая рука, почти не участвовавшая в спектакле, была отведена в сторону. И именно там, у запястья, ждали момента нити эры, плотно сжатые, уже готовые сорваться.       Он спровоцировал ее. Заставил атаковать первой, заранее знал, в какой момент ее терпение иссякнет, а гнев вырвется из-под контроля. Все было просчитано: от взгляда, удерживавшего ее в напряжении, до подброшенного ножа, отвлекавшего внимание. Он не просто ждал удара — он вел ее к нему шаг за шагом, жест за жестом, подталкивая к роковой ошибке. И когда она приблизилась, он не стал уклоняться, не защищался… Потому что действовал первым.       Нити эры ударили сбоку. Они не просто пронзили — вошли глубоко, жестко и, обладая собственной волей, свернулись внутри, зацепились, сомкнулись, как крючья, впиваясь в мышцы и кости, в саму ее суть. В тот же миг Эллиз сорвало с места. Рывок — резкий, вертикальный — поднял ее в воздух, будто чья-то невидимая рука выдернула ее из реальности, приподняв над землей для демонстрации контроля. Но это движение длилось недолго.       Направление изменилось. Сила, что держала ее, переломила траекторию, и тело с размаху вогнало в землю. Одного удара оказалось мало — нити не ослабили хватки. Они протащили ее вперед, волоча по траве, вдавливая в мягкий, сырой грунт, рассекая кожу, вырывая дыхание, стирая ощущение времени. Все превратилось в одно длинное, затянутое усилие — не столько физическое, сколько внутреннее. И только тогда, когда сопротивление стало бесполезным, ее отпустили.       Связь оборвалась. Нити вырвались из ее тела с хлесткой, рвущей жестокостью, чтобы забрать с собой не только ее плоть, но и ее решимость. На секунду — тишина. Пространство вокруг застыло. Она лежала, не двигаясь, пропитанная болью и пылью, но все равно не сломленная.       Сдаться? Нет. Она не признает поражение. Ни за что. Никогда. Ей нужно было сменить тактику. Срочно. Сейчас.       Не дожидаясь, пока нити эры обрушатся снова, Эллиз рывком поднялась с земли. Движение было острым и хищным, как вспышка инстинкта, прорвавшегося сквозь боль и истощение. Регенерация еще не завершилась: мышцы сводило от жара, ткани сшивались, и это лишало ее быстрого перемещения, но даже в таком состоянии ей хватило ловкости, чтобы остаться в движении и ускользнуть.       Наблюдая за ней, Аллан не двигался с места. Стоял у подножия дерева, неподвижный, с прямой осанкой и лицом, лишенным явных эмоций. Его предплечье обвивали бордовые нити — тонкие, пульсирующие, словно жилы насыщенного фескариона, вросшие под кожу и уходящие глубже, чем могла показать поверхность. Они не висели свободно — были натянуты и сведены в один сжатый поток, в котором не было ни хаоса, ни случайности. Сконцентрированная энергия стекалась к ним, как вода по лезвию клинка, и в следующий миг — ударила. Поток обрушился сверху на то самое место, где несколько секунд назад лежала Эллиз.       Она ушла перекатом в сторону — стремительным, скользящим, — а затем, вторым рывком, развернула корпус и ушла в прыжок, перехватив равновесие в воздухе. Приземлилась, мгновенно сменив точку, затаилась и вновь рванула в сторону, прежде чем нити успели скорректировать траекторию.       Аллан продолжал атаковать, не меняя позиции. Поток эры двигался от его тела, от предплечья, где начинались нити, и бил по ее следам, высекая удары из неподвижности. Эллиз уклонялась — не слепо, а с расчетом, — дожидаясь, когда регенерация завершится. Но он это понял — и все изменил.       Поток рассыпался. Сплетенные в единое орудие нити распались по его воле и сразу ожили. Каждая по-своему. Теперь удары сыпались со всех сторон — неравномерно, рвано, непредсказуемо. Одни вспарывали воздух с хлесткой прямотой, другие скользили, извиваясь, как змеи. Сбить ритм, загнать в хаос — именно этого он и добивался. И все же она двигалась вперед.       Эллиз не отступала. Все ее движения — прыжки, перекаты, развороты корпуса — были направленными и подчиненными одной цели — сократить дистанцию. Не избежать удара любой ценой, а достичь цели — приблизиться, подойти вплотную, перехватить инициативу. Аллан это видел и действовал, чтобы не допустить сближения. Он безошибочно выбирал моменты, когда нужно было вмешаться, точно ощущал, где проредить пространство.       Наконец, один из его ударов настиг Эллиз. Нить прошла по касательной, задела щеку, скользнула по носу, едва не хлестнув по глазу, оставив на коже длинный, пылающий след. Из пореза мгновенно выступила кровь, теплой дорожкой сползая к подбородку. Боль была резкой, но не оглушающей — рассчитанной. Этот удар не должен был остановить ее окончательно. Он должен был заставить замешкаться. Аллан был уверен: человек, получивший такое ранение, рефлекторно отступит и попытается защитить лицо. Но в этом ведь и был весь смысл: она не человек, она — чудовище.       Эллиз подставилась под удар сознательно. Боль, кровь, даже потеря равновесия — все это имело цену, и она была готова ее заплатить, если в обмен получит главное — момент — один-единственный, в который Аллан потеряет контроль. И она его получила.       Между ними оставалось всего несколько шагов. Один рывок — и дистанция исчезнет. Он видел это так же ясно, как она. Знал, что нити больше не сработают. Не так близко, не так быстро. Оттолкнуться, увернуться, восстановить безопасное расстояние было уже невозможно, и поэтому Аллан принял решение. Он развернул запястье, и в следующую секунду ее собственный нож — тот самый, с которым он играл все это время, — полетел ей прямо в лицо — в голову — не как предупреждение и не как отвлекающий маневр, а как оружие — как смертельный удар.       Он знал, что попадет и что она не успеет увернуться. Ее же собственное решение сократить дистанцию стало для нее ловушкой, в которую она загнала себя. Может, внутренние раны и успели затянуться, но порез на лице лишал преимущества. Она не сможет перенестись и соскользнуть с линии атаки, не успеет вырваться из этого пространства. Все сыграло ему на руку: близость, открытая цель, ее упрямство.       Он бросил нож — точно, хладнокровно, без эмоций, как выносят приговор.       Но нож не достиг цели.       Пальцы Эллиз сомкнулись на рукояти в тот самый миг, когда лезвие уже почти коснулось кожи. Эфир дрогнул в ее руке с характерным пульсом, который знали только эмиссары эфира, — как если бы свет сам признал ее власть. Она перехватила оружие крепче, повернув лезвие в сторону, удобнее для удара, после чего тут же шагнула вперед.       Аллан попытался ответить. Его левая рука — та, что управляла нитями, — рванулась в сторону, готовая к броску. Но Эллиз успела. Перехватила его движение, сжала запястье, вдавив пальцы в плоть, и, не давая даже шанса вырваться, повела нож, разрезая предплечье от локтя до кисти. Эфир прошел сквозь кожу чисто. Бордовые нити лопнули, как перетянутые струны, и в тот же миг Аллан потерял опору: его взгляд дернулся, тело качнулось, и он рухнул на одно колено, не в силах сохранить равновесие.       Эллиз не дала ему времени осознать случившееся. Резким движением — точным, бескомпромиссным — она развернулась и ударила его ногой в грудь. Пинок был сильным, как выстрел, сжатым в импульс. Тело Аллана оторвалось от земли, отброшенное в сторону, и, пролетев несколько метров, он с глухим звуком рухнул в траву. Удар сдавил грудную клетку, вышиб воздух, и на несколько долгих мгновений мир утратил очертания, расплывшись в тусклой, зыбкой дымке. Земля под ним дрожала, пульс стучал в висках, а в руке, разрезанной от локтя до запястья, билось горячее, живое пламя боли. Кровь хлестала сквозь разорванную плоть, густая, алая, уже впитываясь в гравий и траву. Он слышал ее: капли, падавшие рядом, будто отсчитывали время. Ранение было не смертельным, но тяжелым.       Эллиз наблюдала за ним со стороны. Не приближалась, дав себе несколько лишних секунд на осознание произошедшего. Лицо еще болело, но регенерация уже восстанавливала повреждения. Она могла бы броситься вперед и завершить бой прямо сейчас. Но не сделала этого. Все, что произошло между ними за последние минуты, изменило ее восприятие. Аллан по-настоящему удивил: не техникой боя, не стойкостью — к этому она была готова. Она ожидала, что он окажется опасным противником: в конце концов за пять лет службы он в одиночку уничтожил троих Скверных инферналов. Об этом она знала — Джозеф неслучайно упомянул этот факт, когда предупредил, что в Ифескаре ей предстоит работать не одной, а с напарником. Сначала она восприняла это в штыки: сама мысль о командной работе вызывала протест на уровне инстинкта. Но тогда, услышав о нем, она неожиданно заинтересовалась. Этот аргумент ее убедил, заставив пересмотреть решение, даже если оно шло вразрез с ее принципами. Потому что в этом они были похожи: оба могли справиться в одиночку, оба не нуждались в других.       Теперь же, глядя на Аллана, она видела не просто фигуру из чужих рассказов. Перед ней было живое подтверждение всем заявлениям Джозефа — в точности движений, умении держать бой и использовать каждую секунду. Больше всего ее поражало его владение нитями эры — искусством, считавшимся высшей техникой эмиссаров эры и остававшимся недосягаемым даже после многих лет службы. Этот прием требовал не просто силы, а безупречной связи с эрой, полного контроля над собственной энергией и умения переплетать стихии в единую подчиненную структуру. Одной воли было мало. Нужна была редкая выносливость, готовность идти на риск, потому что нити эры, как и эфирный след, требовали значительной траты вещества, которым эмиссар пользовался в бою. Ошибка могла стоить слишком дорого.       Первое раздражение схлынуло. Вид Аллана, лежащего на земле, поверженного — не просто эмиссара, а ее напарника, — принес с собой ясность: этот бой не был простым ни для нее, ни для него. Обида, несомненно, оставалась. Многое из сделанного Алланом было излишним и необоснованно жестоким, предназначенным для одичалого Скверного инфернала, но не для живого существа, способного испытывать эмоции, чувствовать, страдать, осознавать. Эллиз ощущала это остро. Равнодушие к ее боли ранило сильнее, чем удары. Но вместе с тем она понимала: Аллан не был жесток из желания причинить страдание, он бил так, как бил бы любого, кто представлял угрозу, — без скидок и привилегий. И в этом была его искренность. Он принимал ее как противника всерьез с самого начала, пусть она сама этого не осознавала. Он не пытался приукрасить ее природу, не искал в ней спасенную или уязвленную — он видел в ней силу и опасность, видел опыт, и отвечал на это по-своему — принимал. Именно это и разоружало. Не его рана и не хриплое дыхание, не усталость, просачивавшаяся в каждый жест, а то, что все это время он смотрел на нее не как на ошибку эксперимента и не как на чужака среди эмиссаров. Для него она была равной, пусть и выражал он это кулаком, а не словом.       — Не стоит смотреть на меня свысока, — произнес Аллан негромко, но достаточно отчетливо, чтобы она услышала.       Эллиз уже собралась подойти. Она была уверена, что все завершено, что перелом произошел — не только в бою, но и в их восприятии друг друга. Он лежал, истекая кровью, обезоруженный и обессиленный. В нем не осталось ни угрозы, ни прежнего напора, и в этом изломе она увидела финал. Уже сделала шаг вперед, собираясь сказать, что хватит, что он доказал свое, но слова, сорвавшиеся с его губ, остановили ее. Не их громкость — их суть.       Он не смирился. Не мог позволить себе сдаться. Аллан боролся за победу с той же непреклонной решимостью, что и она, не признавая ни уступок, ни полутонов. Возможно, именно этому его и научила служба в Ифескаре: идти до конца, даже когда шансы обескураживали, продолжать, даже если это разъедало изнутри. Именно так он сумел в одиночку одолеть Скверных инферналов и выжить после инцидента на границе — выстоять там, где другие отступили бы.       Впервые Эллиз почувствовала к нему уважение.       — До конца поединка ты не успеешь восстановиться. Не рискуй своей рукой ради упрямства. Все равно это ни к чему не приведет. Ты хочешь, чтобы поединок завершился чем? Травмой? Ты меня не победишь. И не потому, что ты слаб, а потому, что я неубиваемая.       Аллан коротко хмыкнул, без насмешки, скорее в знак того, что услышал ее слова, но не собирался подчиняться. Опустив взгляд на раненую руку, стиснул зубы. Кровь все еще сочилась из разорванной кожи, заливая запястье, стекая по пальцам, капая на землю. Но он не стал просить помощи — поднял ладонь другой руки и коснулся ею предплечья. Сосредоточился. И в следующий миг кровь, хлещущая из раны, дрогнула, подчинившись. Аллан обратился к стихии. Сгусток крови у самой раны потемнел, загустел и начал сворачиваться — не просто останавливаясь, а формируя на коже тонкую, почти живую пленку. Он закрыл повреждение не внешним покровом, а внутренним уплотнением, заставив кровь стать его броней. Это было далеко не исцеление, но этого было достаточно, чтобы подняться.       Он выпрямился. Одна рука все еще висела безвольно, но другая была сжата в кулак, как последний довод.       — Ты говоришь, что ты неубиваема. И тем не менее все эти восемь лет я верил, что ты была мертва. Я видел это. Видел тебя. Видел твой труп! Там, в Метрополийском Эмиссариате. Бери свое оружие и сражайся, — выдохнул он, обратившись к ней не с просьбой, а с приказом. — Я хочу это увидеть. Не эмиссара, а Скверного инфернала.       Эллиз вскинула брови, удивившись.       — Увидеть Скверного инфернала? — Шок от сказанного Алланом затмил то, что он произнес до этого. — Ты взорвал меня! Ты таскал меня по земле, как мешок с костями! Ты вспорол своими нитями мне внутренности! И после этого ты еще требуешь, чтобы я показала тебе Скверного инфернала? Серьезно?       — Ты могла закончить поединок раньше. Трижды. Первый раз — в самом начале. Второй — со стрелой. Третий — ударив после того, как ты оправилась от взрыва. Меня раздражает твое высокомерие, твое снисхождение и отношение, будто раз я обычный человек, значит, меня нужно жалеть и делать поблажки.       — Смешно, — отозвалась Эллиз. — И что, по-твоему, я должна была сделать? Убить тебя? Мы где? В учебной роще или за городскими стенами? Не забывайся, это был поединок понарошку. Ты мне не враг. По-настоящему — нет. Зато я, похоже, враг для тебя — Скверный инфернал.       Она усмехнулась, но в голосе на последних словах что-то изменилось. Интонация соскользнула в тишину. Аллан услышал это и нахмурился. Однако Эллиз не желала больше слушать его обвинения. Вместо слов выбрала действие, ответила так, как он того и хотел.       Растворив метательный нож, который все еще сжимала в ладони, она вытянула руки перед собой, призывая остатки эфирной пыли. Светлая завеса закружилась вокруг кожи, втягиваясь в нее. Когда эфир собрался вокруг ее ладоней, она позволила ему исчезнуть, после чего опустила руки вниз, вдоль туловища. И тогда Аллан увидел долгожданную перемену. Кожа Эллиз от локтей до запястий покрылась густыми, изломанными линиями коррозии, словно сама ее суть проступила наружу, прорвав оболочку. Чернота трещин пульсировала, жила, и на этом фоне ногти, вытянувшиеся и заострившиеся, превращались уже не просто в оружие, а в органичный, безошибочный знак того, кем она была — осознанным Скверным инферналом — существом, рожденным из боли и сумевшим сохранить себя вопреки всему.       Она выглядела так же, как тогда, в Метрополийском Эмиссариате. Воспоминание всплыло перед глазами неожиданно и пронзительно. Эфирное стекло, а за ним — глубина, в которой он увидел ее настоящую впервые. Хрупкая, сидящая на полу, с коленями, прижатыми к груди, и руками, покрытыми трещинами, которыми она обнимала себя. Глаза не фокусировались, смотрели сквозь. Губы шевелились, беззвучно произнося слова на непонятном языке. Именно такой — потерянной и отрешенной от всего — она врезалась ему в память. Образ, который не поблек и не исчез. Он думал, что не смог ее спасти. Как оказалось — смог. И теперь это осознание заполнило его целиком, вызвав искреннюю, почти мальчишескую улыбку.       Эллиз заметила ее. Но не поняла — и разозлилась.       Не отводя взгляда, сделала шаг в сторону — плавный, выверенный, без рывка, но с той внутренней точностью, с которой действуют охотники. Она не моргала. И он — тоже. Два взгляда, сцепленные в невысказанном вызове, пересеклись и замкнулись. Аллан продолжил движение, повторяя ее маневр. Круг замыкался медленно, но неотвратимо.       Эллиз сорвалась с места первой. Он не моргнул, не отвел взгляда, не спровоцировал ее на действие — она решилась атаковать сама. Не сдерживая ни импульса, ни силу, как вспышка, как зверь, что перестал скрываться, она обрушилась на него, но Аллан успел. Нога резко взметнулась, удар пришелся точно в живот. Скверную отбросило назад, но она не рухнула. Перекатилась, отбилась от земли руками, сделала оборот и исчезла буквально за миг до того, как должна была коснуться земли.       Он развернулся мгновенно, прямо как тогда, на экзамене, угадав ее замысел ударить сзади. Уклонился от движения, заметив, как когти скользнули у самого лица, чуть задели плечо, и кровь выступила тонкой линией, но это уже не имело значения. Она была рядом, не дав ему ни секунды на восстановление.       Последний рывок оказался решающим. Она исчезла с поля зрения, будто растворилась в воздухе, и в следующее же мгновение возникла вновь, уже вплотную, с той стороны, где он не ждал. Аллан почувствовал ее движение, но обернуться не успел. Тело потеряло опору, пошатнулось, и, прежде чем он смог восстановить равновесие, его сбили с ног.       Ее тело навалилось сверху. Она заняла позицию, в которой каждый ее жест, каждое движение были подчинены одной цели — лишить его возможности сопротивляться. Бедра Эллиз плотно сомкнулись на его бедрах, не оставляя пространства для маневра. Этот контакт был не просто механическим: он ощущался телесно, слишком близко, слишком откровенно для обычного боя, и тем не менее в нем не было ни намека на соблазн — только абсолютный контроль, сосредоточенность и бесстрастное превосходство.       Ее правая рука лежала на его груди точно и неподвижно, как весомое предостережение. Она касалась его сердца — не в переносном смысле, а буквально, через тонкую ткань и горячую кожу, под которой едва уловимо вздрагивала грудная клетка от дыхания. Вторая ладонь, скользнув к его горлу, замерла у основания шеи, не угрожая, но напоминая о возможном. Пальцы легли между ключиц, чуть разогнувшись, и чувствовали ритм его пульса. Он бился под кожей быстро, неровно — не от страха, но от осознания того, что она была здесь — над ним, — и вся ее сила, вся ее природа были сконцентрированы в этом молчаливом прикосновении, в затаенном дыхании, во взгляде, который она не отводила ни на миг.       Он смотрел ей в глаза — карие, широко распахнутые, ясные. В них не было ни ярости, ни торжества — лишь странная тишина, будто внутри нее что-то затаилось, вглядываясь в него из-за этой оболочки. Он видел там все, что прежде боялся представить: боль, одиночество и ту самую нечеловеческую усталость, которую ощущают те, кто чересчур долго был вынужден сражаться с самим собой. Ему это было так знакомо, что на миг между ними возникло нечто большее, чем просто схватка — близость, не требующая слов. Он знал эту усталость, чувствовал ее в собственных костях. Он жил с ней годами, скрывая за дисциплиной, а теперь видел ее в ней и не мог отвести взгляда.       Эллиз не двигалась. Сидела, нависая над ним, застывшая на грани между решением и его последствиями. Ее пальцы все еще лежали на его груди и шее, но в их положении не ощущалось силы. Казалось, она смотрела не на него, а сквозь — вглубь, туда, где не было слов и отговорок, туда, где он был по-настоящему уязвим. Она видела то, что он скрывал от других, и, возможно, именно поэтому до сих пор бездействовала — на грани, в ожидании не момента, а правды, его решения.       И тогда он снова рискнул проявить инициативу. Не мог иначе. Он медленно поднял руку — не для удара и не для уловки, а чтобы убрать с ее лица прядь волос. Это было легкое, даже интимное движение, в котором не чувствовалось угрозы — только странная, смущающая забота. Эллиз не отстранилась. Она задержала дыхание и позволила ему дотронуться, словно тоже искала в этом прикосновении ответ.       Аллан не думал — чувствовал. Все, что он сдерживал так долго, вдруг прорвалось, растеклось по телу, сбилось в горле и едва не отозвалось дрожью в пальцах. Он вспоминал ее все это время, даже не зная, кого именно вспоминает. Лицо было стерто, имя — забыто, но ощущение осталось — острая пустота после того, как он не смог спасти ее в ходе эксперимента. Тогда ему сказали: «Неудача» — и с тех пор он жил так, будто пытался эту неудачу искупить. Он знал, что память ему стерли, но вот чувства стереть не удалось. Именно они толкали его вперед, заставляли вкладываться в службу до истощения, скрываться за приказами, исчезать в тренировках и отрабатываемых до автоматизма приемах. Он не мог объяснить, почему иногда просыпался по ночам с ощущением, что кого-то потерял, почему всегда избегал смотреть туда, где хранилось это выжженное место внутри. И сейчас, прикасаясь к Эллиз, он хотел не столько понять ее реакцию, сколько — свою, понять, правда ли все это существовало, или же он сам придумал ее образ. Но она была настоящей. Тепло ее кожи было настоящим. Ее дыхание. Ее взгляд. И когда он дотронулся, все внутри неожиданно сдвинулось, став на свои места. По крайней мере, для него — да. Но не для нее.       — Ты позволишь? — прошептала она так тихо, что слова растворились в пространстве между ними.       Аллан не ответил сразу. Он смотрел ей в глаза, вслушивался в интонацию — в суть того, что она пыталась выразить. И все понял. Не умом — кожей, нутром, чем-то, что никогда его не обманывало. То, что она собиралась сделать, не имело отношения к поединку. Это было нечто большее. Она тоже жаждала прикосновения, но не физического. Она хотела дотронуться до его души, осуществить захват, как настоящий Скверный инфернал.       — Я эмиссар эры. Ты не сможешь, — напомнил он, впервые пожалев об этом. Но Эллиз это не смутило.       — Просто ответь: да или нет.       Он неуверенно кивнул, не до конца понимая, к чему это могло привести. На эмиссаров эры не действовал захват. Это было известно каждому: их связь с эрой защищала душу от любого прямого вмешательства. И тем не менее Эллиз это не остановило.       Она не пыталась надавить, не торопилась — просто оставалась рядом, касалась его кожи, удерживала внимание. Ее карие глаза потемнели, стали глубже и выразительнее. Взгляд заострился, превратился в воронку, в которую Аллан, сам того не заметив, начал проваливаться. Сначала он просто смотрел. Спокойно, с осторожным интересом, скептически. Но уже в следующую секунду понял, что не может отвести глаз. Что-то внутри резко сжалось. Напряжение пронеслось вдоль позвоночника, как жгучая искра. Тело — от плеч до самых пальцев — замерло, потеряв способность к движению. Он больше не ощущал под ладонью траву, пересохшее горло словно сжалось изнутри, а разум, еще мгновение назад ясный и собранный, начал медленно мутнеть. Впервые за последние восемь лет он вновь ощутил на себе захват. Но это было не то же самое, к чему он привык в детстве, — не всплеск памяти, не насильственное выдергивание сознания из тела, наоборот, все происходило иначе: мягко и бережно, как если бы его пригласили войти, не вырывая, а впуская. И в какой-то момент он понял: это не Эллиз проникла в его сознание. Это он оказался внутри нее — не в теле, не в разуме, а в самой сути — в той части, которую она прятала даже от самой себя.