IX. Признание
16 июля 2025 г., 15:02
Услышав, как кто-то окликнул Аллана по имени, Эллиз вздрогнула и обернулась одновременно с ним. Девушка-эмиссар, имя которой она по-прежнему не знала, появилась неожиданно, и именно это смутило сильнее, чем сама сцена, свидетелем которой та оказалась. Эллиз не испытывала неловкости из-за того, как выглядела: сбившееся дыхание, рваная форма, спутанные волосы — все это казалось несущественным. Не смутил и румянец, появившийся на щеках после того, как Аллан, приблизившись, повалил ее на землю, ясно и уверенно закончив поединок. Смущение вызывало другое: она не услышала шагов девушки, не почувствовала ее приближения, не вышла из захвата раньше, хотя могла — Скверные обладали более развитыми инстинктами, чем люди, и улавливали присутствие посторонних, различая малейшие движения. Но все же она отвлеклась, погрузившись в воспоминание и потеряв бдительность, — и в итоге подставила не только себя, но и Аллана.
Интересно, кем была эта девушка? Знакомой Аллана? Его подругой? Или кем-то еще — тем, с кем его связывало большее? Учитывая выражение ее лица: легкое замешательство, сдержанное непонимание, чуть нахмуренные брови, — Эллиз допустила мысль, что между ними могло быть что-то личное. Однако заострять внимание на догадках она не стала. Кем была эта девушка и почему смотрела именно так, значения не имело. Важнее было все исправить. Эллиз не собиралась оставлять ситуацию подвешенной: она привыкла действовать безотлагательно, особенно если знала, что в произошедшем была виновата сама. Но стоило ей собраться с мыслями и подобрать нужные слова, как Аллан неожиданно опередил ее, молча отодвинувшись в сторону, чтобы встать.
Это удивило. Когда Аллан поднялся, Эллиз проследила за ним и только потом, заметив, как он подался вперед, предложив руку, чтобы помочь ей встать, позволила себе реакцию — вскинула брови. Их взгляды встретились: прямой и спокойный — у него, настороженный и сомневающийся — у нее. Перемена в его поведении была разительной. Еще мгновение назад он с трудом сдерживал ярость. И вот — будто подменили. Эллиз могла бы связать перемену с появившейся девушкой: возможно, он сдержался ради нее, боялся предстать перед ней не в лучшем виде. В любом случае все это было не так важно. Если он рассчитывал на то, что она подыграет ему, она была готова это сделать. Взяв напарника за руку, Эллиз позволила поднять себя. Девушка-эмиссар заметила поступок Аллана. Но гораздо сильнее ее внимание привлекло не это, а его левая рука, до локтя испачканная в крови.
— Твоя рука… — негромко произнесла она, опустив взгляд на его предплечье. — Что произошло?
Вопрос повис в воздухе, требуя, чтобы на него ответили. Но ответа не было ни у кого. По крайней мере, у Эллиз его точно не было. Не сейчас, когда перед глазами до сих пор всплывали образы Неопалимых, сорвавшихся с цепи, а шея зудела фантомной болью, напоминая о порезе, нанесенном самой себе, — точном и смертельном.
Она не врала Аллану. И правда, ничего не помнила: ни разговора с Муфридом, ни того, что произошло в переулке. Захват стал единственным способом восстановить забытое. Не дожидаясь, пока память проявится сама, Эллиз вызвала ее искусственно, спровоцировала, зацепившись за образ первой встречи с Алланом в Калидуме. Воспоминание обрушилось лавиной. Ответить на вопрос «Что произошло?» теперь было так же трудно, как выбраться из-под завала. Муфрид, Ардан, суд, Поррима — подробности всплывали одна за другой, но не складывались в общую картину. Эллиз пыталась удержать в голове новые сведения, но они вернулись к ней не как часть ее собственной жизни, а как опыт, пережитый кем-то другим.
Потребовалось время, чтобы связать все воедино. Когда на собрании Майк упомянул Восточного Префекта и обронил, что Аллан — его сын, Эллиз поняла намек, но фамилию все равно не вспомнила. После пробуждения в Метрополе у нее и без того были заметные проблемы с памятью: она с трудом запоминала имена, еле выучила представителей признанных родов Метрополя, а к фамилиям Префектов Ифескара и Прелатов Энкардиса даже не пыталась подступиться. Но теперь, услышав в воспоминании имя Порримы и поняв, кто скрывался за ним, она сопоставила: Офелия Хьюбел — мать Аллана. Его настоящая фамилия — Хьюбел. Это многое объясняло, в том числе его реакцию после выхода из захвата.
Эллиз усмехнулась про себя. Было в этом что-то почти обидное: ее проблемы с памятью сейчас и то, как легко ей удалось вспомнить имя рядового гвардейца в воспоминании. Контраст казался не просто странным — унизительным. В прошлом она так выделялась: холодная, спокойная, уверенная в себе до грани высокомерия — величественная. Такая, какой она не чувствовала себя уже давно, а на памяти и вовсе никогда. Сейчас она не ощущала себя своей нигде. Ни в Метрополе, где ее называли Элизабет Тремэйн и приписывали чужой титул. Ни в Калидуме, где, по словам Муфрида, она когда-то отреклась от престола. От какого престола? Когда? Как? Она и представить себя не могла в подобной роли. Даже само слово «отречение» звучало так, будто относилось к кому-то другому: царственному, властному — не к ней.
Ни одно из других восстановленных за восемь лет воспоминаний не намекало на ее связь с династией Неопалимых. Эллиз помнила только одно: в Калидуме когда-то правил император Эйден, пока его не сверг Неккар. Ей было известно, что тот хотел принять титул императора, но не смог: народ не признал. Как следствие, в настоящем его именовали лишь Наместником Калидума. Императорский титул остался нетронутым — священным. Даже после смерти Эйдена его продолжали называть царствующим императором. Такова была суть калидумской власти — не столько политической, сколько сакральной, неотделимой от Истории. Императора не выбирали. Он должен был родиться для трона. А поскольку Неопалимым было даровано бессмертие, престол не переходил по наследству, а мог принадлежать только одному — тому, чье имя было вписано в Историю Калидума. Один-единственный — раз и навсегда.
О собственной же связи с династией Неопалимых до сегодняшнего дня Эллиз не знала и, по правде, знать не хотела. Если что и связывало ее с прежней собой, то только отторжение. Даже в том фрагменте прошлого, в разговоре с Муфридом, в ее голосе звучало сожаление за то, что она когда-то поспособствовала появлению династии Неопалимых. Значит, она не принимала ее. Значит, боролась. Или хотя бы пыталась. И, возможно, именно это — неприятие — отражало ее суть по-настоящему.
Поэтому, когда она сказала Аллану, что сожалела о трагедии, случившейся с его матерью, это было искренне. Осознавая, что в какой-то мере она была причастна к казни, пусть даже пыталась ее остановить, не солгала. Ей действительно было жаль. Но избавиться от чувства вины, которое нахлынуло сразу после захвата, оказалось не так просто. Оно возникло неожиданно, отразилось во взгляде Аллана, зафиксировалось в молчании и усилилось под настороженным вниманием девушки, которую Эллиз приняла за его подругу.
Именно по этой причине ей хотелось заговорить первой: объясниться, ответить на вопрос, показать, что она не отмалчивалась и была готова взять на себя ответственность и за эту странную, неловкую сцену, и за смерть Офелии Хьюбел. Вот только она не успела. Аллан заговорил первым:
— С моей рукой все в порядке, — заявил он, согнув ее, чтобы осмотреть еще не затянувшийся порез, и для убедительности несколько раз сжал пальцы в кулак. Эллиз заметила, как напряглись его мышцы, как натянулась пленка крови, остановившая кровотечение, но ни одна черта на лице Аллана не дрогнула от боли, наоборот, губы расплылись в непринужденной усмешке. — Коулман попросил меня проверить способности Эллиз. Вот я и проверил. Учебный поединок.
Девушка-эмиссар вскинула бровь, явно не поверив ни слову, сказанному Алланом, а затем перевела взгляд на Эллиз. Та встретила его прямо — без нарочитой непринужденности и без попытки произвести нужное впечатление. Казалось, это лишь укрепило подозрения. Девушка снова обратилась к Аллану:
— Это, конечно, не мое дело, но… Я решила, что должна тебя предупредить. Кай был сам не свой после собрания, — тихо сказала она и только после этого посмотрела на Эллиз. — Он сказал, что не знает тебя. Что вы не учились вместе. Хотя вы оба — новобранцы.
— Не впервые слышу это имя. Кай… — Эллиз на секунду нахмурилась, будто не сразу уловила подтекст, и обратилась к Аллану. Тот ответил, как и подобало наставнику, — ровно, без промедления, с готовностью внести ясность:
— Кай — это напарник Виолы. Светловолосый, кучерявый. Они стояли рядом на собрании.
— А, да, теперь вспомнила. Все верно — мы с ним не знакомы, — Эллиз пожала плечами и добавила: — Прости за путаницу, Виола. Нам не предложили рассказать о себе на собрании. Полагаю, глава эмиссариата не ожидал, что это вызовет вопросы. Да, мы оба новобранцы, но вместе не учились. Я проходила подготовку отдельно. В рамках особой программы…
Она бросила на Аллана короткий, скорее проверяющий, чем просящий взгляд, словно хотела понять, поддержит ли он ее версию, несмотря на то что не знал подробностей. Сговориться они не успели, и Аллан не знал, что Джозеф предусмотрел для подобных ситуаций прикрытие — ту самую легенду об «особой программе». И сейчас от скарийца не требовалось следовать сценарию, которого он никогда не слышал, — только почувствовать момент. То, как он отреагирует, должно было показать, какими напарниками они могли бы стать. Аллан кивнул незаметно, но этого хватило, чтобы Эллиз продолжила:
— …по подготовке резервистов.
— Впервые слышу, — сухо отозвалась Виола, не скрывая недоверия.
— Неудивительно. Эта программа появилась всего несколько лет назад, — спокойно пояснила Эллиз. — Первое время о ней даже не говорили открыто. В отличие от стандартной подготовки, там упор делается не на противодействие Скверным, а на работу в других условиях. В условиях… — она осеклась, не закончив мысль, и добавила: — Не уверена, что стоит вдаваться в подробности. В Метрополе к этому относятся с предубеждением. Не исключаю, что и здесь, в Ифескаре, отношение будет похожим.
— Все в порядке, Эллиз, — неожиданно вмешался Аллан. Его ладонь легла ей на плечо — не властно, а как знак поддержки. Без всяких договоров и обсуждений он подхватил ее ход, не зная заранее, каким он был, но точно угадав суть.
Эллиз едва заметно улыбнулась. Не Виоле — ему.
— Мне просто неловко говорить об этом. Слухи о возможной войне с Сакралинном ходят уже давно, и отношение к ним у эмиссаров разное. Чаще — настороженное, если не откровенно негативное. Одни считают это безумием, другие — провокацией. Даже те, кто не возражают, относятся к резервистам с недоверием. Сама идея того, что нас учили сражаться не только со Скверными, но и с людьми, вызывает отторжение. А потому я и не афиширую, что вхожу в их число. Это не секрет, но я бы предпочла, чтобы это осталось между нами. Я благодарна Аллану за то, что он отнесся с пониманием. И надеюсь, ты тоже не станешь судить меня предвзято. Я не рассчитываю на то, что меня поймут все эмиссары в этой Префектуре, особенно сейчас, после инцидента на границе, поэтому предпочитаю не распространяться.
— И я поддерживаю, — кивнул Аллан. — Спасибо, Виола, что предупредила нас насчет Кая. Ты сама с ним поговоришь или лучше это сделаю я? Не хотелось бы, чтобы он продолжал ходить «сам не свой», хотя, если честно, именно в такие моменты он больше всего и напоминает себя. Жаль только, что это почти всегда заканчивается извинениями. Не будем уточнять чьими.
— Ха-ха, — с сарказмом перебила Виола. — Очень смешно.
— Не смешнее, чем фраза: «Знать о травле могут только эмиссары из Восточной Префектуры, значит, есть шанс, что нас переведут»…
— Я посмотрю на тебя, когда Эллиз выкинет что-то подобное.
— О, поверь мне, Кая даже при желании не переплюнешь.
Их переброска была похожа на дружескую пикировку. Не было ни напряженности, ни подколов на грани — лишь привычный обмен репликами между теми, кто хорошо знал друг друга. Эллиз наблюдала за этим молча, с легким интересом и, пожалуй, с нарастающим пониманием. Похоже, Виола и правда была Аллану просто подругой, и между ними не было ничего, что стоило бы считывать как нечто большее. Это открытие пришло неожиданно, но сразу принесло с собой внутреннюю свободу. Исчезло напряжение, которого она и не успела осознать. Эллиз выпрямилась, позволив себе чуть больше легкости — той самой, с которой обычно поддевала собеседников, когда чувствовала себя в своей тарелке.
— Звучит как вызов, — она вмешалась в разговор старших эмиссаров и улыбнулась. — Правда, если уж на то пошло, первое извинение, похоже, придется озвучить мне. За тебя. Перед Виолой. — Затем повернулась к девушке и продолжила с деланным сожалением: — Извини, что застала его в таком виде. У нас на самом деле был учебный поединок. Аллан как раз осваивал новое для себя слово — «поражение».
На лице скарийца сначала промелькнуло удивление, но уже через секунду он рассмеялся — коротко, с хрипотцой, будто отвечая на удачный выпад.
— Что? «Поражение»? Какое еще поражение?
Эллиз театрально вздохнула, словно искренне была огорчена тем, что ее старания пошли впустую.
— Эх, значит, не освоил. Хочешь сказать, не проиграл? Как по мне, все признаки налицо.
— Например?
— Твоя рука, — напомнила Эллиз, лениво скользнув взглядом по его предплечью, прежде чем вновь поднять глаза. — Я, в отличие от тебя, обошлась без травм. Комплект формы пострадал сильнее, чем я: всего пара царапин, да и те уже затянулись.
Она выдержала паузу и продолжила с легким, невинным лукавством в голосе, подхватив не просто шутку, а игру, начатую им еще в воспоминании:
— И потом… То положение, в котором нас застала Виола. Про скарийскую гордость я слышала немало, но, как оказалось, предупреждать стоило бы о темпераменте. Проигрывать было настолько невыносимо, что ты решил взять верх… ну, хоть каким-то способом.
И тут рассмеялась Виола — внезапно, как если бы смех вырвался помимо воли. Она тут же спохватилась, прикрыла рот рукой и с чуть смущенной улыбкой бросила взгляд на Аллана.
— Извини. Но выглядело это, правда, странно.
— И неловко, — откликнулась Эллиз.
Они усмехнулись одновременно, переглянулись, и между ними вдруг проскользнуло что-то общее — простое, дружеское понимание.
Когда Эллиз перевела глаза на Аллана, он уже смотрел на нее. В этом взгляде читалось все, что он хотел, но так и не мог позволить себе сказать вслух: напоминание о том, как непросто ей дался бой с ним, стремление подчеркнуть, что первой повалила его на землю именно она — не он, желание вернуть контроль над ситуацией и, что важнее, над ней. Все это скрывалось за привычной маской спокойствия, за едва заметной усмешкой, которой он пытался прикрыть то, что все же прорвалось наружу. Эллиз позволила себе этим заинтересоваться и, пусть на миг, насладиться его реакцией. Она осознанно провоцировала, зная: возразить ей он не мог — не при Виоле, — но оставить это без ответа тоже не был готов. Гордость и темперамент, привычка говорить последним — все это уже проявилось в нем, и теперь она ждала, с любопытством наблюдая, какое именно действие он выберет. Чтобы в следующий раз так же — легко, игриво — поставить его на место снова.
— Думаю, на этом мне стоит откланяться. Я до сих пор не знаю, где находится моя комната, и, к тому же, хочется отдохнуть и переодеться.
— Я тебя провожу, — предупредил Аллан, не спрашивая разрешения.
— Ты знаешь, где находится моя комната?
— Я знаю, где есть свободная. Подойдет и для отдыха, и для того, чтобы переодеться.
Эллиз хмыкнула: ответ напрашивался сам собой, но позволить его она не могла — не при Виоле. Это раздражало, особенно то, с какой легкостью Аллан воспользовался ее же приемом, поставил ее в то же положение, в каком только что оказался сам, — на грани. И этим проявил себя и свой характер. Он не выжидал, не оставлял ходов на потом: атаковал сразу, как только видел возможность, и этим будто подталкивал ее к ответу и продолжению, к новому ходу — к самой потребности играть в игру, которая, казалось, успела увлечь и зацепить обоих.
— Хорошо, поверю тебе на слово. Веди.
***
Забрав вещи, оставленные Эллиз по прибытии в центральном здании, они вместе направились к восточному жилому крылу. По словам Аллана, одна из комнат там оставалась свободной. Они шли молча: дорога была короткой, и ни один из них не пытался заполнить ее разговором. У третьей двери от лестницы Аллан остановился, приоткрыл ее и, придержав, слегка кивнул Эллиз, пропуская вперед. Она мельком взглянула на него, отметив про себя его жест, и вошла. Комната оказалась аскетичной — ничего общего с просторными и аккуратно обставленными жилыми помещениями Метрополийского Эмиссариата. У стены — узкая кровать и тумбочка, рядом письменный стол с выдвижными ящиками и стул. Дополняли обстановку невысокий шкаф, зеркало, факел на стене и одно окно, выходившее на площадь, в центре которой темнел насыщенный фескарион. Эллиз подошла к окну и распахнула створки — впустить воздух. Прохлада снаружи сразу смягчила застоявшуюся духоту. В самом Ифескаре воздух оставался свежим: влажным от дождей и холодным по ночам. Но в комнате было душно. — Что скажешь? — нарушил тишину Аллан. Он поставил сумку с ее вещами у стены и отступил назад. — Не слишком похоже на Метрополь? — Было бы странно, если бы было похоже, — ответила Эллиз, обернувшись. — А так… мило. Наверное. Он приподнял бровь, словно предлагая ей еще немного подумать. — Ладно, да, — уступила она. — Не буду врать. Уныло. И душно. — Это все из-за факелов, — пояснил Аллан, кивнув в сторону стены. — В Ифескаре до сих пор используют в основном огонь. Ночь здесь длинная: из восемнадцати часов десять люди бодрствуют. Факелы не гасят тоже. Камень прогревается — вот и духота. Советую не закрывать окно. Разве что пойдет дождь. Хотя я и тогда не закрываю. — Если честно, это странно, — сказала Эллиз, чуть помедлив. — Я еще могу понять, почему в Ифескаре используют в основном огонь. Но почему в эмиссариате нет кристаллов эры? Насколько я знаю, у Префектур есть квоты. Перспектива жить без кристаллов эры удручала. Даже тех нескольких месяцев, что она провела в доме Тремэйнов после пробуждения, хватило, чтобы привыкнуть к незримому, но всепроникающему комфорту, который обеспечивала эра. Свет в комнатах горел сам по себе — ровный и холодноватый, не режущий глаз. Воздух очищался без форточек: встроенные в стены кристаллы втягивали пыль, сырость и запахи, возвращая свежесть и прохладу. Зимой полы равномерно прогревались снизу, летом стекла затемнялись и охлаждали воздух. Даже вода в ванных появлялась сама: с заданной температурой и точным уровнем. Не требовалось ни рычагов, ни кранов, ни печей. Все работало беззвучно, без усилий, как само собой разумеющееся. Для кого-то в Метрополе это могло быть роскошью. Для нее же стало нормой. Сначала — потому что дом Тремэйнов был буквально пронизан эрой, потом — потому что и Метрополийский Эмиссариат был устроен по тем же принципам. Но здесь, в Ифескаре, все было иначе. Резкие запахи и сырость, копоть и жара, угловатые конструкции и тяжелый воздух — все напоминало: от комфорта придется отвыкать, хотела она того или нет. В свою очередь, о квотах она тоже говорила не наугад. Еще в Метрополе, когда ее знакомили с делами названной семьи, ей пришлось изучить немало документов: контракты, внутренние отчеты, распределительные таблицы. Так она и узнала, что, несмотря на то что сырье добывал Ифескар, доступ к очищенной эре и обработанным кристаллам регулировался в Метрополе. Префектуры имели право на прямые поставки, но только в рамках соглашений, утвержденных Тремэйнами, — по квотам. На этом, собственно, и зиждилось влияние их рода: не на знатности и не на военной силе, а на монополии. Тремэйны владели мастерскими, очистительными станциями и складами. Они довели до банкротства немало непризнанных родов, подчинили себе гильдии огранщиков и выкупили рынки. Они не просто могли позволить себе все — от ровного света до беззвучной вентиляции, — они решали, смогут ли это себе позволить остальные. Отсюда и цвет их рода — бордовый, густой и тяжелый, как неочищенная эра. — Это так мило. То, какая ты наивная, — сказал Аллан с легкой усмешкой. — Квоты есть у Префектур, а не у местных эмиссариатов. Эллиз прищурилась. — Объясни. — Метрополь и Ифескар — Пределы совершенно разные. В Метрополе у власти девять признанных родов. И даже Верховный Судья не может игнорировать остальных Судей. Паритет сдерживает. А здесь у власти Префекты. Каждый распоряжается своей территорией, как хочет. И кристаллы эры — их собственность. Хотят — продают, хотят — оставляют. — Значит… Центральная Префектура получает квоту… — Пятьдесят кристаллов в месяц. Городской эмиссариат не получает ни одного. Так что живем как можем и не жалуемся, — добавил он и пожал плечами. — Пятьдесят кристаллов — это достаточно, — задумалась Эллиз. — На нужды резиденции хватило бы и двадцати. Получается, проблема не в жадности Префекта? А в чем тогда? Куда деваются остальные кристаллы? — Местный Префект — человек своеобразный. Считает, что кристаллы эры — символ метрополийской диктатуры и что они разлагают скарийский дух. Так что сам он их не использует и нам не разрешает. Все, что получает по квоте, продает. Иногда он сбывает их в Северную Префектуру, но чаще — в Восточную. Пока они говорили, Эллиз подошла к сумке у стены, взяла ее и поставила на кровать, неторопливо расстегнув застежку. Не глядя на Аллана, но и не выпадая из разговора, она начала разбирать вещи. Идея, как можно было отомстить за шутку Аллана про комнату, пришла в голову внезапно, настойчиво требуя ее осуществить. Сначала она достала то, что просилось в шкаф: аккуратно сложенный плащ и сменную одежду. Следом — письменный набор, кожаный футляр, свертки с картами и мелкими принадлежностями, которые более уместно было разместить в ящик стола. Двигалась с кажущейся рассеянностью, но в каждом действии чувствовалась продуманная последовательность: то ли привычка, то ли подготовка к чьей-то реакции. И только потом, выдержав короткую паузу, мимоходом, достала последний элемент гардероба — нижнее белье. Положила его в ящик тумбочки без намека на демонстративность. Так, словно это была самая обычная вещь. Но именно это и подействовало. Прямо как она хотела. Аллан запнулся на полуслове. Он замедлил фразу, как если бы что-то отвлекло его внимание. В следующую секунду он отошел к окну, сделав вид, что решил взглянуть на площадь или сменить ракурс. Повернулся вполоборота, плечом к комнате, сохраняя видимость непринужденности. Эллиз внутренне усмехнулась. Его смущение было тонким, незаметным, и оттого только интереснее. Он не дал ей ни малейшего подтверждения, что увидел или понял ее жест, но ушел из поля зрения именно тогда, когда нужно было остаться, чтобы пристыдить ее за ее поступок. Она не прокомментировала. Не дразнила его, не ловила взгляд, а просто закончила перекладывать вещи и, будто ничего не произошло, сказала: — Забавно. Что может быть ценнее кристаллов эры? — Безопасность, — ответил Аллан более сдержанно. — Не суди Префекта слишком строго. При всех своих странностях он действительно заботится о своем городе. Мы граничим со всеми остальными Префектурами Ифескара. И, как следствие, именно здесь, в приграничных территориях, укрываются мародеры. Нашего эмиссариата из двенадцати человек недостаточно, чтобы их сдерживать, так что Префект договаривается с другими Префектурами: эмиссары оттуда время от времени помогают нам. Кто-то — вроде Южной или Западной — соглашается сразу, им и самим выгодно. Кто-то — вроде Северной — соглашается неохотно. А есть Восточная. Он замолчал, и Эллиз догадалась: дело было в травле. В Восточной Префектуре мародеров уже не осталось не из-за того, что они не пытались там обосноваться, а потому, что здешние эмиссары систематически проводили травлю. Жить в рощах, где в любой момент можно было столкнуться с затравленным Скверным инферналом, было слишком опасно. Одни мародеры спасались бегством в Северную Префектуру, а другие, алчнее и глупее, оставались на границе с Центральной, продолжая скрытно добывать эру. Именно из-за таких и произошел недавний инцидент. Если бы не они, на которых, по всей видимости, наткнулся Скверный инфернал, Скверна не распространилась бы, а им, эмиссарам, не пришлось бы сейчас устранять шестнадцать Скверных инферналов, успевших уйти в лес. — Расскажи мне о Восточной Префектуре. Просьба прозвучала неожиданно и, кажется, сбила Аллана с толку. Было видно, что о родном городе его спрашивали редко, если вообще спрашивали. Особенно с учетом того, что до сегодняшнего дня никто не знал, что он оттуда. Скариец напрягся, словно хотел пресечь разговор, но сдержался. — Я… — начал он, собираясь уйти от ответа, однако в последний момент передумал, вот только по какой причине Эллиз так и не поняла. — О чем ты хочешь узнать? — Ну… — она пожала плечами, стараясь говорить естественно. — Мы обсуждали кристаллы эры. Я слышала, что в Восточной Префектуре служить считается почетнее. Может быть, это как-то связано. — Да, в эмиссариате Восточной Префектуры кристаллы эры используют. И у меня дома… тоже. Использовали. — И как поживает твой скарийский дух? Не пострадал? — хмыкнула Эллиз, пряча в шкаф последнюю рубашку. — Не знаю, тебе виднее, — отозвался Аллан и, чуть отстранившись от окна, позволил себе обернуться. — Это точно, — усмехнулась Эллиз, но не задержалась на теме. — А вообще это довольно интересно. — Что именно? Она закрыла дверцу шкафа, провела ладонью по лакированной поверхности, проверяя, не заедала ли петля, и, все так же не глядя на него, продолжила: — Политика твоего отца. Он согласился на травлю, и в результате ваша Префектура стала самой богатой. С мародерами — порядок. Часть ушла насовсем, часть держится на границе с Центральной, и с ними разбирается уже не Восточная Префектура. К тому же, если я все правильно поняла, он еще и взымает плату за помощь. Раз Центральный Префект продает ему кристаллы, следовательно, в Восточной дефицита нет. Ни в резиденции, ни в эмиссариате. Аллан выпрямился. — И ты считаешь это правильным? Эллиз обернулась, на мгновение задержала на нем взгляд, а затем подошла к кровати, к сумке, где остались последние вещи, включая походную флягу. Эллиз взяла ее, взвесила в руке, как взвешивала возможный ответ, и только потом положила на тумбочку. — «Правильно» — неподходящее слово. Травля как явление — это неправильно, и все ее последствия тоже. Но отрицать эффективность — значит закрывать глаза. Твой отец умен. И то, как он распоряжается своей Префектурой, — это… — она чуть прищурилась, — это интересно. Аллан молчал. А потом сказал: — Мой напарник умер из-за травли в Восточной Префектуре. Фраза прозвучала грубо, резко — как удар. Эллиз замерла, ожидая продолжения, но он молчал. Стоял у окна, будто в растерянности от того, что сказал это вслух. — Ты уверен? Что он умер. Из-за травли. Что его не убили. — А это имеет значение? — Имеет. Если Уильяма хотели убить, его бы убили так или иначе. Необязательно тогда, на границе. Необязательно затравленный Скверный инфернал. Молчание повисло между ними. Эллиз понимала: говорить о напарнике Аллана, не зная его, не зная, каким он был, при каких обстоятельствах погиб и как это отразилось на самом Аллане, было рискованно. Тогда, на тренировочной площадке, она уже заметила, как тяжело ему далось упоминание имени Уильяма. И все же ей хотелось поговорить о нем — не для того, чтобы задеть, или из праздного интереса, а чтобы перестать вздрагивать каждый раз, когда разговор касался его. И чтобы Аллан, что особенно важно, не вздумал проводить между ними параллели. Этого она не хотела. Наконец, Аллан ответил: — Я не знаю. Может быть, его и убили. Трибунал не выслал бы комиссию просто так. В любом случае это не меняет сути: все, что произошло на границе, — вина моего отца. Тогда погиб не только Уильям, но и весь наш отряд из местных. Если в Метрополе и правда хотели избавиться от Уильяма, эти люди точно никому не мешали — они просто попали под удар. Погибли ни за что. Он замолчал ненадолго. Казалось, в нем что-то колебалось, словно он уже пожалел о том, что начал этот разговор, но все-таки решил договорить: — И еще… Я не понимаю. Как ты можешь не осуждать травлю? Как ты вообще воспринимаешь все так хладнокровно? Ты ведь сама — Скверный инфернал. Разве тебя не задевает то, до чего могут довести Скверных эмиссары из Восточной Префектуры? Жестокость ради жестокости. Безрассудство ради выгоды. Эллиз усмехнулась коротко и бесшумно. В ее реакции не было веселья — только легкое раздражение, сдержанное и упрямое. Она отметила для себя, насколько характерно он произнес слово «жестокость». Было видно, что Аллан считал себя выше этого, хотя на самом деле ничем не отличался. — А ты, значит, травлю осуждаешь? — уточнила она. — Как любопытно… Скариец, не признающий жестокость к Скверным. Фраза прозвучала мягко, в какой-то степени даже равнодушно, и именно в этом проявилась граница между ними. Она не спорила, не обвиняла — просто напомнила. Еще раз. О том, что видела его истинное отношение к Скверным инферналам и испытала его на себе. А потому не была готова поверить ни единому его слову. — Это сарказм? — спросил он, не защищаясь — проверяя, как далеко она зайдет. — Сарказм, — подтвердила она, усаживаясь на край кровати и закидывая ногу на ногу. — Тебя это напрягает? — Не усмешка — лед. Не издевка — черта. Она не собиралась сглаживать, не смягчала ни слов, ни тона, ни взгляда. — Впрочем, думаю, на этом стоит закончить разговор, — добавила она тише. — Спасибо, что проводил. Пауза затянулась чуть дольше, чем было нужно. Аллан продолжал смотреть на нее — молча, с напряжением, в котором смешались раздражение, непонимание и досада. И когда заговорил, голос прозвучал иначе: тактично, но с той сталью, что он, похоже, больше не собирался скрывать. — Я не слуга из резиденции твоей семьи в Метрополе. И не гвардеец из Калидума, которым ты можешь помыкать, как тебе вздумается. Слова прозвучали жестче, чем он, вероятно, намеревался. Но он не отводил взгляда, и она тоже. Напряжение застыло в воздухе между ними, не позволяя ни приблизиться, ни отстраниться. — Я заметил, что тебя задело то, что я себе позволил во время поединка, — сказал он после паузы. — Это и есть причина твоего сарказма? Твоя… обида? Последнее слово он произнес с особым ударением, будто пытался уколоть, свести все к чему-то мелочному, унизительному — к капризу, недостойному серьезного разговора. — Поясню, — продолжил он спокойнее, но все с той же холодной решимостью. — Я привык сражаться со Скверными, не жалея сил. И с тобой… — он качнул головой, — это наложилось на другое. Ты была моим экзаменатором. Первым Скверным инферналом, с которым мне довелось сразиться всерьез, вживую. Я хотел победить. Вот и все. Он чуть склонил голову, признавая, что мог бы поступить иначе, но уже в следующем предложении отрезал: — Поэтому кое-что могло показаться тебе лишним. Жестоким. Но это не дает тебе права судить меня. И уж точно — насмехаться над моим отношением к травле. Он замолчал. Казалось, на этом все закончилось. Разговор исчерпал себя, и больше говорить не стоило, но через мгновение он все-таки добавил — ровно, отчужденно, без намека на оправдание, — и этим все испортил: — Я не чувствую своей вины перед тобой. И если бы наш поединок повторился, я не стал бы ничего менять. Эллиз не ответила сразу. Осталась сидеть, не меняя ни позы, ни выражения лица. Только взгляд стал глубже, тяжелее — не от обиды, а от упрямого, упорного желания понять. Она действительно пыталась. Хотела разобраться в нем, в том, что стояло за его действиями, за каждым резким движением, за каждым из тех ударов, что он наносил в учебной роще. Хотела понять, как он воспринимал Скверных инферналов — не одичалых, не врагов, с которыми все было ясно, а осознанных — таких, как она. Она не просила оправданий и не ждала объяснений. Ей нужно было только знать: считал ли он ее равной. Или — чужой. Или — чудовищем. Дело было не в уязвленности или раненом самолюбии, не в ее неспособности принять удар — все было гораздо сложнее. Все упиралось в то, что для нее это действительно имело значение. Потому что Аллан сам по себе значил для нее слишком многое. Потому что именно он был тем, кто восемь лет назад протянул ей руку, кто не отшатнулся и стал первым звеном в цепочке, приведшей ее к новой жизни. Она хотела увидеть в нем не просто эмиссара, не ученика академии и не сына Префекта, которому было выгодно, чтобы ее спас именно он, чтобы Тремэйны оказались ему обязаны. Она хотела увидеть того самого юношу, который не испугался. Того, кто увидел в ней не происхождение, а саму суть — живую душу. Все эти годы она хранила воспоминание — не столько о самом эксперименте, сколько о нем, о том, что он сделал и что это значило для нее. Она верила, что он не забыл ее, не свел ее спасение к простому заданию и видел в ней нечто важное, особенное, человеческое. Если теперь выяснится, что она ошиблась и для него все это было лишь частью задания, от которого он не мог отказаться, она разочаруется. Не только в нем, но и в себе — в том, как наивно продолжала надеяться, в той девушке, что все это время не отпускала его образ, задавала вопросы о нем, искала ответы и каждый раз расстраивалась, когда не находила. Но не отпускала. Потому что память о нем — память о его существовании — была ее якорем, ее доказательством, что даже Скверный инфернал заслуживал сострадания и помощи, а ее природа не делала ее недостойной любви. И если он действительно не видел в ней ничего, — если тогда и сейчас она была для него просто Скверным инферналом, — следовательно, все это было иллюзией, за которую она держалась, потому что ей хотелось верить, что кто-то мог смотреть на нее иначе. И если никто не мог, значит, и правда, она была чудовищем — жалким, глупым и никому, кроме Джозефа, не нужным. Она так хотела собраться с силами и задать вопрос, но не смогла. Он отвечал слишком прямо и хлестко — так, что не оставалось пространства для сомнений. И она испугалась, осознав: если спросит — и он ответит не так, как ей бы хотелось, — что-то внутри нее не выдержит. Поэтому она не стала спрашивать. Вместо этого сказала другое, нейтральное, пусть и все еще правдивое: — Если честно, я не понимаю, зачем Джозеф так поступил, — сказала она наконец, отведя взгляд, — зачем определил меня в твои напарники. Пауза. — Когда я очнулась в Метрополийском Эмиссариате, я ничего не помнила. Совсем. Вообще. Со временем стали возвращаться какие-то фрагменты, пока я… не узнала, что я — не Элизабет Тремэйн, а… — А кто? — Аллан перебил ее, не сдержавшись, как будто его кольнуло. Эллиз медленно подняла на него глаза. Лицо напряглось. Взгляд стал жестче. — Хотела бы я знать сама, — ответила она тихо, но резко. — Если тебя это так волнует… Я не жила в Метрополе. Я родилась в Калидуме. И жила там. Пока не появился ты и вы не провели свой проклятый эксперимент. Аллан не отвел взгляда, но что-то в нем едва заметно изменилось. Она уловила это — тонкий сдвиг, внутреннее напряжение. — Я так понимаю, ты и дальше будешь игнорировать то, что, напомню, мы оба увидели во время захвата. Ты перерезала себе горло. Это было до эксперимента. Эллиз устало усмехнулась. — А ты уверен, что это была я? Может, это и была Элизабет Тремэйн. Может, именно тогда она и умерла. Молчание. Аллан едва заметно отклонился назад, как если бы ее слова ударили — кольнули. Снова. В его взгляде мелькнуло что-то странное: не страх и не гнев, но нетерпение, в котором сквозила тревога — та самая, что она уже видела сегодня, в момент, когда он вырвался из захвата и, услышав о матери, повалил ее на землю, перехватил кинжал, занес руку, но не ударил. Ему не давало покоя нечто, связанное с ней — с ее именем, с ее телом… И тогда Эллиз поняла — резко, до дрожи. Он узнал ее еще тогда, до поединка. Узнал — и все в нем сдвинулось. Его голос, дрогнувший, когда он говорил о трупе, который видел в Метрополийском Эмиссариате. Взгляд перед захватом — сосредоточенный, настороженный, как будто он удерживал в себе то, что не хотел признавать. Его рука — та самая, что коснулась ее лица и заправила прядь волос за ухо. То, как он это сделал, было осторожным и трепетным, почти любящим. Словно он уже тогда знал: перед ним была не просто его новая напарница — перед ним была та, кого он когда-то потерял. Ей даже захотелось рассмеяться. Вот она, истина — простая, как открытая рана. И до чего же глупо было думать, что тогда, в учебной роще, его сдерживала Виола. Что это из-за нее он так изменился. Все было куда очевиднее. — Ты любил ее, — сказала она негромко. — Любил Элизабет Тремэйн. Слова прозвучали как приговор — тихий, но окончательный. И в следующую секунду Эллиз поймала себя на мысли: она не знала, кому именно этот приговор был адресован. Ему или ей самой? Она смотрела на Аллана и видела, как он стиснул зубы, напряг пальцы правой руки, медленно сжал их в кулак и с трудом сглотнул, так что кадык едва заметно дернулся. — Почему ты считаешь, что ты — не Элизабет Тремэйн? — спросил он, и его слова звучали туго, каждый слог — через усилие. — Не может же вас быть буквально двое. Эллиз застыла. Не потому что вопрос застал ее врасплох: она ждала его. Но он не стал спорить и отрицать ни чувств, ни самого факта их существования, не попытался отмахнуться. И этим вдруг оказался ближе, чем если бы сам признался в любви. — Джозеф считает, что я — ее эхо, — сказала она, и голос ее предательски дрогнул. — У каждого элавира есть эхо в Калидуме. Обычно — это просто дубликат. Не вторая личность. Но душа Элизабет была повреждена. И я… я — ее эхо — существовала отдельно. Как самостоятельное существо. В Калидуме. Она замолчала. Слов было достаточно, но не хватало главного — силы произнести их с той ясностью, с какой она ощущала их внутри. Она хотела быть любимой, хотела, чтобы кто-то смотрел на нее — на Эллиз — и видел в ней не результат ошибки или неудачный исход эксперимента, не случайную подмену, а именно ее — настоящую — с ее памятью, с ее страхами, с ее волей. И теперь, когда она поняла, что Аллан, возможно, действительно любил… что он мог помнить, страдать, не забывать утраты… боль стала только острее. Потому что он любил не ее. Вспоминал не ее. Не ее утрату он не мог забыть. Все это — до последнего взгляда, до последнего дрожащего касания — было связано с Элизабет Тремэйн. С той, чье место она заняла. С той, кого он потерял. И это осознание угнетало ее не ревностью, а невозможностью чувствовать себя настоящей, когда каждый взгляд напоминал: «Ты — не она. Ты — пустота после нее». Наконец, Эллиз договорила: — А потом ты… ты перенес мое сознание в Метрополь. И оно заняло место сознания умершей Элизабет Тремэйн. Аллан выдохнул. — «Джозеф считает», — повторил он медленно. — «Джозеф считает»… — На губах появилась холодная, кривая усмешка — та, от которой внутри у Эллиз все сжалось. — Значит, ты ему веришь? — спросил он тише, но ближе. Словно подошел, не делая шага. Она встала, не отступив, смотрела прямо и ощущала, как воздух между ними сгущался и тяжелел, становясь липким от напряжения. — Не смей говорить о нем в таком тоне, — прошептала она, с трудом удерживая голос от срыва. Джозеф был единственным, кто не отворачивался и не сторонился ее, кто принял ее такой, какая она есть, заботился и оставался рядом, когда все рушилось и даже так называемые родители — Тремэйны — отказались от нее. Она не позволит никому говорить о нем без уважения. Никому — даже Аллану. — Да? — Он склонил голову изучающе и шагнул вперед. — Ты его защищаешь? Веришь, защищаешь… «Джозеф считает»… — снова повторил он, и в голосе уже не осталось ни сомнения, ни иронии — только холодная насмешка. — Хочешь знать, что я думаю о Джозефе? Он подошел почти вплотную, но она не отпрянула, лишь сжала челюсть. Слова больше не жалили — рассекали до глубины. — О том самом Джозефе, который показал мне твой труп. В тот самый день, когда ты утверждаешь, что очнулась в теле Элизабет Тремэйн. После того, как я, — Аллан резко ткнул себя в грудь, — перенес твое сознание. Он прервался, затем продолжил: — О том самом Джозефе, который убедил меня, что эксперимент провалился. Что я убил дочь Виктора Тремэйна. Что я убил тебя. Он не кричал, однако с каждой фразой голос становился суше. — Я действительно думал, что убил дочь Виктора Тремэйна. Того самого, кто одним приказом мог стереть мою семью с лица земли. Просто потому что мог, потому что он — Тремэйн. Аллан замолчал. Тишина, накрывшая комнату, не успокаивала. — Моя мать умерла, пока я был в Метрополе, — сказал он после паузы. — Покончила с собой. Эти слова ударили наотмашь. Во рту стало сухо. — Хотя она бы никогда этого не сделала. Никогда. — Его голос сорвался, но не стал громче. — Ты знаешь, сколько времени я думал, что Виктор Тремэйн отомстил? Что это из-за меня? Из-за того, что я узнал о тебе — о том, кто ты такая, — из-за того, что попытался спасти тебя, — должен был спасти, — но не смог. Он говорил все быстрее, и в каждом слове было столько невыговоренного, что Эллиз стало трудно стоять. Он выговаривался ей. Не кому-то — ей. И потому каждое его слово било прямо в грудь. — Я не возвращался домой, потому что не мог смотреть в глаза отцу. Не мог видеть младшего брата. Потому что был уверен: я виноват. Узнал о том, чего знать не должен был, и за это убили мою мать. Чтобы я молчал, чтобы молчал мой отец, чтобы мы боялись. Он не моргал, и она тоже. Это было похоже на схватку — не просто между эмиссаром и Скверным инферналом, а между прошлым и настоящим, в котором моргнуть значило проиграть и проявить слабость. И именно поэтому она удивилась, когда в глазах появилось жжение — острое, неловкое, неуместное. Пришлось моргнуть: она, Скверный инфернал, моргнула первой — а не он, обычный человек. — А теперь ты говоришь, что Джозеф считает: ты — не Элизабет Тремэйн. Что ты — эхо. И ты ему веришь. Ему, а не себе. Если он действительно достоин твоего доверия, тогда скажи: почему он обманул меня? Почему не позволил нам увидеться? После эксперимента. Скажи. Оправдай его. Он остановился. А у нее внутри что-то дрогнуло. Эллиз моргнула еще раз, но жжение только усилилось. — Ты в курсе, что он стер мне память? — продолжил Аллан. Голос стал тише, но в интонации что-то сломалось. Взгляд изменился. И он моргнул. Впервые с тех пор, как начал говорить. — В отличие от тебя, очнувшейся в Метрополийском Эмиссариате без прошлого, я все помнил. От начала до конца. Я помнил тебя — боль, разочарование и то горе, что накрыло меня тогда. Может, из-за матери. Может, из-за тебя. Он сделал паузу. — Да, Элизабет, — сказал он. — Я любил тебя. Эллиз моргнула. Возникло желание отвести взгляд, но она не смогла. Что-то внутри удерживало. Не жажда Скверного, а нечто большее — что-то человеческое. Чувство. Но это чувство не согревало, а, наоборот, только выжигало изнутри. Потому что он говорил о ней в прошедшем времени. Потому что смотрел на нее, а видел другого человека. — Хотел бы ненавидеть, — добавил он. — За то, что ты оказалась тем Скверным инферналом, с которым я сражался на экзамене. За то, что думал: из-за тебя все пошло не так. Эксперимент провалился. Мать… Он запнулся. Не потому что не знал, как закончить, а потому, что не мог. Эллиз отступила на полшага, и Аллан в ту же секунду отразил ее движение: шагнул ближе, не позволяя отдалиться. Настойчиво, как это сделал бы Скверный инфернал, а не человек. Он, возможно, и не осознал, что сделал это. А она почувствовала слишком остро, заметив, как неожиданно они поменялись ролями. Она хотела быть человеком, а не чудовищем — слабой, уязвимой, смертной, такой, какой ощущала себя на самом деле. И ей до боли хотелось, чтобы он это заметил. Чтобы не добивал, не доказывал, не ставил под прицел, а просто замолчал и наконец увидел ее. Не Скверного инфернала, не то, что осталось от Элизабет Тремэйн, а ту, кто стоял перед ним сейчас, — Эллиз Эвелайн. Вот только он не замолкал. И ничего не видел. — Но я тебя не ненавидел, — произнес он тише. — Даже несмотря на то, что полностью тебя забыл. Твое имя, голос, внешность — все. Он говорил ровно, но именно эта ровность — не мертвая и безразличная, а пережитая и выстраданная — разбила в ней последнее сопротивление. Эллиз стиснула пальцы, пытаясь удержаться хоть за что-то, но горло все равно сжалось. И тогда она поняла, что жжение, не отпускавшее ее все это время, было еще одним свидетельством того, какой она была жалкой и наивной. В уголке глаза собралась еще не заметная, но уже ощутимая слеза. Глаза жгло, потому что она держалась, чтобы не заплакать. — Поэтому я тоже задаюсь вопросами, — говорил он, не замечая этого. — Такими же, как и ты. Зачем Джозеф так поступил? Зачем определил тебя в мои напарники? Надеялся, что я тебя не вспомню? Что ты меня не вспомнишь? Или, наоборот, хотел, чтобы это произошло. Здесь и сейчас. Не тогда, когда это было нужно нам, а тогда, когда это стало нужно ему. Он поднял на нее глаза — коротко, остро, без упрека. — Ты считаешь меня жестоким человеком, — выдохнул он. — Обвиняешь в том, что я не имею права говорить о чужой жестокости, если сам не лучше. Но я не жестокий. По-настоящему жестокий человек — это Джозеф. Он сделал еще один шаг вперед, несмотря на то что она не шелохнулась. — И если тебе так проще, можешь продолжать верить ему. Оправдывать. Считать его своим спасителем. Ведь это он провел эксперимент. Это он дал тебе шанс на новую жизнь, на новое имя, на новый смысл. Быть эмиссаром. Быть Эллиз Эвелайн. Но правда в том, что все это подарил тебе я. Я, а не он — и не потому, что ты была Тремэйн или что я выслуживался перед твоим отцом, Джозефом или кем-то еще. Просто я хотел помочь… Помочь хотя бы одному Скверному инферналу, хоть кому-то. Чтобы он обрел жизнь. Настоящую. Без ужаса, которым является Скверна, без шепота, сводящего с ума… Того самого, который я слышал с детства. Который мучил и тебя — я видел… И в этот момент он остановился, заметив, как слеза скатилась по ее щеке, прочертив мокрую дорожку. Лицо не изменилось. Она не отвела взгляда, не подняла руку, чтобы смахнуть слезу, и осталась стоять, как стояла, не позволяя себе показать слабость — ни движением, ни жестом, ни даже попыткой спрятаться. Она услышала все, что так хотела от него услышать: что он спас ее не потому, что должен был, не потому, что она была Тремэйн, не ради приказа и не ради выгоды, а потому, что хотел спасти именно ее — Скверного инфернала — Эллиз Эвелайн. Услышала — и все внутри сжалось. Но что-то было не так. Слова задели так глубоко, будто незажившую рану вновь содрали до живого. Она ждала этих признаний, но когда они прозвучали, оказались почти невыносимыми. В них было слишком много: и правды, и боли, и того, во что она не могла позволить себе поверить. Потому что если поверить, все, что было до этого, рухнет. Тогда она перестанет быть тенью Элизабет Тремэйн. Перестанет быть побочным результатом эксперимента и станет кем-то настоящим. А с этим придется жить, чего она, к сожалению, не умела. Она не знала, что должна была чувствовать — к нему, к себе, к тому, что связывало их когда-то и, может быть, связывало до сих пор. Все смешалось: память и сомнение, страх и вина. И тогда Эллиз отвернулась. Не отвергла, но призналась, что не справилась. И он сразу понял. Медленно, осторожно, чтобы не спугнуть, Аллан протянул руку и коснулся ее подбородка. Пальцы были теплыми и уверенными, не властными — бережными. Он повернул ее лицо к себе, вынудив посмотреть в глаза. И она посмотрела. В его взгляде уже не оставалось злости, укоров и осуждения — только испуг, приходящий слишком поздно, когда осознаешь, что, защищаясь, причинил боль. И вместе с этим в глазах было то, чего она не ожидала: чужая, необъяснимая нежность, обращенная не к прошлому, не к памяти, не к Тремэйн, а к ней самой. Он молчал, уже не защищаясь, стоял перед ней — и не нападал. И в этот момент все внутри нее оборвалось. Может, она и не поверила до конца. Ни в то, что он действительно любил ее, а не призрак Элизабет Тремэйн, ни в то, что они были единым целым или что она имела право на это спасение. Но сейчас это было неважно. Хотелось остаться в этом мгновении, почувствовать — хоть на миг — любовь к себе, хотелось, чтобы хоть кто-то увидел в ней человека, пусть ненадолго, хотя бы сейчас. И Аллан увидел. Он сдвинулся ближе, стер ее слезу — аккуратно, подушечкой пальца — и тогда прошептал: — Прости. Я… не должен был. Прости. Ответа не последовало. Она моргнула медленно, сбивчиво и посмотрела на него — не как на врага, напарника или юношу из прошлого, а просто так, и в этом взгляде он увидел себя. Того, кто стоял перед ней сейчас, кто ранил и, возможно, не оправдал ожиданий, но кого она, несмотря ни на что, хотела. А она была всем, чего хотел он. Он наклонился и коснулся ее губ несмело, по-своему спрашивая разрешения. Прикосновение было осторожным, но в нем уже звучало то, что не укладывалось в слова: извинение, потребность быть ближе, страх потерять. Поцелуй был соленым из-за ее слез, но именно это делало его настоящим. Он не отстранился. Только задержал дыхание, уловив, как ее губы остались под его — теплые, растерянные, неподвижные. Эллиз не ответила сразу не из-за нежелания, а потому, что не знала как. Это был ее первый поцелуй. Тот самый, о котором она не говорила никому, не допускала и мысли, что отдаст его кому-то случайному. И сейчас, когда он произошел, когда это оказался Аллан, что-то внутри нее сжалось и разом отпустило. Сначала ей показалось, что он почувствует это — неловкость, отсутствие опыта, трепет, с которым она едва дышала. Почувствует, как сильно дрогнуло ее тело, как она терялась, ее губы не умели отвечать, а пальцы не слушались. Ее охватил страх — не от того, что он оттолкнет, а от того, что он узнает: она не уверенная, не искусная, не такая, какой он, возможно, представлял ее. Но он не отпрянул и не замер. Он ответил на ее страх с такой безоговорочной уверенностью, что у нее перехватило дыхание. Он прижал ее к стене всем телом, без тени грубости, но с той силой, которая не оставляла сомнений: он был рядом, здесь, с ней. Эллиз едва не задохнулась от неожиданной близости. Он обвил ее так, как будто хотел защитить от мира, от воспоминаний, даже от самой себя. Его ладонь лежала на талии, и Эллиз чувствовала, как были напряжены мышцы его руки. Правая рука все еще покоилась на затылке, пальцы зарылись в волосы. Он целовал ее по-другому — глубже, настойчивее, но не торопясь, — и ловил каждое движение в ответ. Эллиз ощущала его полностью. Она провела руками по его плечам, запоминая наощупь. Пальцы сжали ткань, она коснулась его груди, выгнулась навстречу, ведомая не мыслью, а чувством, следуя за его касаниями. Он был человеком — эмиссаром, живым и выносливым. Он держал ее — Скверного инфернала — так, что она чувствовала себя гибкой и податливой — мягкой. Она никогда не позволяла себе быть такой, а здесь позволила: в его объятиях, в их поцелуе — с ним. И Аллан тоже это почувствовал. То, как она доверилась, как ее тело дрожало под его ладонями, как она отвечала, неумело, осторожно, боясь допустить ошибку. И это не отталкивало — это пробуждало в нем желание. Он догадался: это был ее первый поцелуй. И то, что она выбрала его, делало этот момент особенным. Он прижал ее к стене бережно, но без колебаний. Его рука на талии держала ее с той сдержанной силой, в которой звучало обещание — не разрушить. Поцелуй стал глубже, тише и медленнее. Он не стремился овладеть, а слушал ее и ждал. И чем дольше продолжалось это хрупкое прикосновение, тем сильнее он осознавал, что хочет ее — всю. Не только покорную, неуверенную, испуганную, готовую следовать за ним безоговорочно. Но и ту, что сбила его с ног в учебной роще, нависла над ним с такой властной решимостью, будто мир принадлежал ей. И теперь, ощущая, как она дрожала под его руками, как прильнула, впитывая поцелуй, он знал: все это были части одной и той же девушки — покорной и независимой, слабой и сильной, способной принадлежать ему и не склоняться ни перед кем другим. Он хотел раскрыть ее не через подчинение, а добиться того, чтобы она сама увидела, кем могла стать: не только отдающейся, но и требующей. Он стремился вызвать ее силу не как угрозу, а как желание, разбудить волю и тело, довести до той грани, где исчезнет неловкость и вернется память о том, кто она есть. Но пока она тянулась осторожно, а он был терпелив. Он мог подождать, потому что знал: однажды она поддастся и ему, и себе и станет такой, какой не позволяла себе быть. Когда его ладонь скользнула под ее рубашку — не торопливо, а с тем нетерпением, в котором ищут не тела, а прикосновения, — а ее пальцы легли ему на плечо, сдерживая, но не останавливая, в нем что-то дрогнуло. Он не обратил внимания. Только прижался сильнее. Оторвался от ее губ, скользнул ниже — к подбородку и шее, туда, где бился пульс. Прикоснулся губами к коже мягко. Она выгнулась навстречу. И этого было достаточно. Он чувствовал дрожь ее дыхания, подрагивание мышц, напряженность, уступающую шаг за шагом. И все это рождало в нем не только возбуждение, но и то, чего он не мог объяснить. Желание быть рядом, но иначе. Не столько взять или утешить, сколько искупить боль, которую она испытала в прошлом. Хотя бы этим прикосновением. Он продолжил чуть ниже, ближе к ключице, возле тени воротника, словно пытаясь выжечь в ней след, который остался в нем. И в какой-то миг понял, что целует ее не просто от желания. Он целовал то место, где когда-то — в Калидуме, в том самом видении, после их первой встречи — она перерезала себе горло. Он видел ее пальцы, сжимавшие кинжал, дрогнувшее лицо, искаженное не страхом, а решимостью, кровь, текущую по шее, и тело, содрогнувшееся, прежде чем упасть. И теперь — как бы бессмысленно это ни было — он поцеловал эту линию, где прошел надрез и где еще могла остаться боль. Он хотел извиниться. За то, что тогда не был рядом, за то, что ее первое прикосновение к нему было ради захвата, ради воспоминания, в котором она умерла. Он хотел стереть тот след и заменить его другим — согретым его дыханием. Хотел, чтобы она знала: он помнит и больше не позволит ей навредить. Никому. Даже ей самой. И тогда он почувствовал это снова — сдвиг. Но теперь ощутимее. Он зажмурился, пытаясь удержаться, но внезапно комната исчезла. Перед глазами вспыхнуло иное. Картина встала резко, без перехода, как разверзшийся кошмар. Девушка в белом струящемся платье из шифона лежала на алтаре — прямоугольном, холодном, чересчур выверенном по форме, чтобы быть созданным природой. Он узнал в этой девушке Эллиз. Камень под ее спиной был шероховатым, потемневшим от крови. Она лежала неподвижно. Глаза были распахнуты — не мертвы, а выжжены изнутри, как будто душа, покинув тело, унесла с собой все тепло и следы жизни. Горло — перерезано. Кровь сочилась непрерывным потоком — густая, темная, бордовая. Она покрывала шею, заливала грудь, стекала по камню, заполняя выемки и глубокую чашу у основания алтаря. Но не сама рана была страшнее всего, а сеть трещин, что ползли от нее. Казалось, тело раскололось изнутри. Яд не просто убил ее — разъел. Эти трещины тянулись по ключицам, к плечам, к подбородку. Он стоял рядом. Присутствовал, но не был собой. Знал, что находился внутри видения, но не чувствовал все, как если бы жил в этом миге. Руки не двигались. Тело не слушалось. Сердце грохотало, но кровь не поступала к конечностям. Он хотел сделать шаг — дотронуться, крикнуть, позвать по имени, — но не мог. Не в этом образе, не здесь. Он стоял — живой, сильный, вооруженный, — но оказался бессилен. И потому не смел отвести взгляда. А потом — вдох, отрывистый и надорванный. Воздух ворвался в легкие с болью, как удар, и вместе с ним вернулась реальность. Он выдохнул и в том же мгновении отстранился. Не просто отпустил — резко оттолкнул, словно прикосновение обожгло его и все, что только что существовало между ними, стало недопустимым. Эллиз врезалась в стену, ударилась спиной и затылком, не вскрикнула и не упала, лишь шумно выдохнула, удивившись. Она не отпрянула — от нее отпрянули, не потому, что перешла черту, а потому, что была собой. Именно этого оказалось достаточно, чтобы он отвернулся. Вся хрупкость, которую она ему доверила, обернулась уязвимостью, которую он не смог принять. Не ошибкой — сущностью. И в эту сущность он только что ударил. Он не понял этого сразу: видение все еще стояло перед глазами, дыхание не выровнялось, сердце билось вразнобой. Он не осознал, что сделал, но увидел. Ее лицо — застывшее, бледное. Ладонь соскользнула с его плеча медленно, неосознанно, как если бы пальцы не хотели признавать реальность. И тогда — ощущение. Легкое жжение на ключице, как от царапины. Он коснулся, провел пальцами, нащупал влагу. Кровь. Не рана, а след. Он поднял глаза — не в поисках слов, только чтобы убедиться: не навредил ли. Но Эллиз не двигалась. Стояла так, будто он уже ответил на все вопросы. И в этой неподвижности не было ни замешательства, ни тишины — только резкая, окончательная пустота. Он перевел взгляд ниже и заметил. Когти. Острые, вытянутые, черные. Проступившие не от ярости, а от чувства — от того, чего она больше не могла удерживать. Эллиз смотрела на него, надеясь, что он скажет что-то, что развеет все. Но он застыл. Не в гневе — в ужасе. И не мог оторвать взгляд от ее когтей, потому что понимал: он совершил ошибку, создал это глупое, невозможное недоразумение, но объяснить его сейчас был не в силах. Эллиз опустила глаза. Ее взгляд скользнул по пальцам. Она не знала, когда именно они выросли. Это было не решением и не защитной реакцией, а правдой, просочившейся сквозь кожу. Она чувствовала его — дыхание, прикосновения, то, как он прижимал ее к себе, — и отвечала всей собой. И именно в этом ответе, в этой краткой слабости, она выпустила когти. Почти как прикосновение в ответ. А он… Он почувствовал. И испугался. — Эллиз… — его голос дрогнул. Он шагнул к ней, поднял руку. — Подожди. Я не это… Я не хотел… Но она уже не слушала. Даже не отвернулась. Смотрела на него так, как он только что — с отвращением — оттолкнул ее. И это было больнее любых слов. Она не обвиняла, но он понял: теперь она смотрела на него иначе. И то, что она видела, разрушило ее. Мир вокруг сжался. Пространство утратило плотность. Она исчезла — без предупреждения, без гнева, без следа. Как вспышка. Как Скверный инфернал. Он стоял с поднятой рукой, с неровным дыханием и с опоздавшим, а потому бессмысленным «прости» на губах. В груди образовалась пустота, но не оттого, что она ушла, а оттого, что он сам ее прогнал, оттолкнув в тот самый миг, когда она впервые не скрылась и не солгала — ни себе, ни ему. Отказался от нее — одним взглядом, одним отступлением, ударив именно тогда, когда она впервые осмелилась остаться. И этим все испортил. Вот только теперь уже по-настоящему.
