Долг и Жертва

      Наверное, она должна была испытывать неловкость: с Алланом они примирились лишь накануне вечером, и то, как им удалось договориться, трудно было назвать обычным шагом в отношениях наставника и новобранца. Но сейчас, возвращаясь в комнату после утреннего собрания, где Коулман объявил о начале тренировок по технике травли, Эллиз ощущала только нарастающее веселье. Каждый раз, когда она отворачивалась от Аллана, сопровождавшего ее до двери, губы сами растягивались в насмешливой ухмылке. Он шел с выражением почти торжественным, словно ожидал важного события, и именно это несоответствие между его серьезностью и ее собственным пониманием ситуации казалось Эллиз забавным.       Она простила ему поведение во время поцелуя, но избавиться от мысли, что хотела бы вернуть ему ощущение неловкости и растерянности, не смогла. Поэтому ее игра стала и местью, и развлечением. Вместо того чтобы разрушить его ожидания правдой о том, что процесс насыщения коррозией не имел ничего общего с романтикой, Эллиз решила позволить ему поверить в обратное. Ее движения стали нарочито осторожными, в голосе и жестах появилась видимость нервозности, как если бы и она тоже предвкушала предстоящее.       Началось все еще за завтраком. Она выбрала место рядом с Алланом, оставив Виолу и Кая за другим столом. И когда он задерживал взгляд, слишком явно радуясь ее выбору, Эллиз отводила глаза, позволяя ему прочесть в этом смущение. На собрании, услышав от Коулмана о тренировках, она заметила, как Аллан посмотрел на нее, вскинув брови с намеком. В ответ она нахмурилась, но уже через мгновение позволила себе короткую улыбку, в которой чувствовалась скрытая неуверенность. А когда собрание закончилось, именно она первой предложила ему проводить ее до комнаты. Всю дорогу Эллиз сохраняла осторожную скованность, умело подыгрывая его воодушевлению.       Они подошли к двери. Аллан открыл ее, пропустил Эллиз внутрь и вошел следом. Закрыв за собой, он остался рядом, не сводя с нее взгляда. В комнате сразу ожило воспоминание о поцелуе — несмотря на их ссору, оно сохранило свою значимость и теперь ощущалось особенно остро, ведь они снова были одни, а от Аллана исходило такое напряжение, что казалось, он проговаривал свое нетерпение вслух.       Эллиз сделала несколько шагов, оглядела помещение, прикидывая, куда его усадить: на стул или на кровать. После короткой паузы решилась и произнесла:       — Кхм… сядь на кровать. Мне нужно подготовиться.       Аллан подчинился без слов. Едва заметная усмешка тронула его губы, но он ничего не сказал, опустился на край кровати и продолжил следить за ней молча. Эллиз отвернулась, подошла к столу и в тот же миг расплылась в ухмылке, едва удержавшись от смеха. Взгляд Аллана был настолько пристальным, что она ощущала его даже спиной, а тишина между ними казалась чрезмерно громкой, подчеркивающей каждый ее шаг и каждое движение.       Наконец, вспомнив, куда положила нужную вещь, Эллиз наклонилась, выдвинула ящик письменного стола и достала кожаный футляр. Глубоко выдохнув, она выпрямилась и обернулась к Аллану. Тот, как и прежде, ничуть не смущаясь от происходящего, окинул ее внимательным взглядом и, заметив футляр, вопросительно вскинул бровь.       Эллиз улыбнулась, покрутила футляр в руках и, выдержав паузу, сказала:       — Даже не знаю, стоит ли показывать тебе все его содержимое. Боюсь, если покажу, ты меня осудишь.       Слова прозвучали с легкой иронией, словно она пыталась развеять напряжение, но на самом деле лишь придала ему новое острие. Аллан застыл, взгляд его стал внимательнее, чем прежде, и на лице появилась тень недоверчивого любопытства.       — Осужу? С чего ты взяла, что я мог бы осудить тебя?       — Не знаю… Возможно, потому что некоторые мои рассуждения после этого могут показаться тебе несколько… — Эллиз задумалась и на миг отвела взгляд, подбирая слово. — Лицемерными.       — Вот это новость, — хмыкнул Аллан. — И кто бы мог подумать, что ты способна показаться еще лицемернее, чем раньше. Давай, показывай.       Эллиз усмехнулась.       — Учти, ты сам попросил, — сказала она и, приблизившись, протянула ему кожаный футляр. — Не стану портить интригу. Открой сам.       Аллан принял футляр и медленно открыл. Эллиз тем временем отодвинула стул от письменного стола и развернула его спинкой к кровати. Сев на него, она оседлала сиденье и сложила руки на спинку, устроившись так, чтобы видеть лицо напарника.       Реакция не заставила себя ждать. Заглянув внутрь, Аллан задержал дыхание. Его взгляд застыл: скариец не поверил увиденному. Затем глаза сузились, и он перевел их на Эллиз. В этом взгляде смешались недоумение и немой вопрос, который он все же озвучил:       — Ты издеваешься? — произнес он негромко, снова заглянув в футляр. Потом, движимый желанием не только рассмотреть находку, но и упрекнуть Эллиз в ее наличии, вытянул первую попавшуюся вещь.       На его ладони оказался браслет из белого золота, инкрустированный кристаллами эры нежно-голубого оттенка. Металл был исполнен плавными линиями и переплетениями, создававшими впечатление текучего движения, застывшего в моменте. Камни мерцали мягким светом, и их сияние усиливало ощущение, что украшение хранило в себе дыхание стихии, которой оно было посвящено.       Аллан покачал головой и открыл рот, собираясь что-то сказать, но Эллиз перебила его:       — Положение исправит, если я скажу, что мне стыдно?       — Тебе стыдно? — Аллан скептически приподнял бровь.       Девушка хмыкнула.       — За сам факт наличия украшений — ни капли. Но за то, что я тогда, в первый день, возмущалась духотой и жаловалась на отсутствие в вашей Префектуре кристаллов эры, — немного. Должна признать, то, что Джозеф все-таки позволил мне взять их с собой в Ифескар, — результат долгих уговоров. Он был против: утверждал, что это может смутить местных эмиссаров, если они увидят украшения. Но в конце концов не устоял. Я умею быть убедительной.       Аллан чуть дольше обычного смотрел на нее, затем хмыкнул и перевел взгляд обратно на браслет.       — Нежно-голубой оттенок… Я правильно понимаю, это кристаллы эры для работы со льдом? И ты используешь их, чтобы…       Эллиз не дала ему договорить. Она протянула руку, и Аллан, опустив взгляд, сразу понял, чего она добивалась. Осторожно расстегнув застежку, он надел браслет на ее запястье и защелкнул замок.       В тот же миг, как украшение коснулось кожи Эллиз, кристаллы отозвались легкой вспышкой сияния. Комната, успевшая прогреться за несколько часов, начала заметно охлаждаться. Первое дыхание прохлады оказалось резким, Аллан невольно поежился, но вскоре стихия ослабила свой напор, установив в помещении ровную, свежую температуру — чуть прохладнее привычной, но удивительно комфортной.       Эллиз улыбнулась.       — Большую часть времени я не люблю, когда мне напоминают о Тремэйнах, но это не умаляет того, что быть частью их семьи — даже номинально — очень удобно.       — Один такой браслет сам по себе — целое состояние, — подчеркнул Аллан. — Чтобы заработать на такой, Префектуре пришлось бы провести с десяток экспедиций. А у тебя тут… — он снова заглянул в футляр, взгляд скользнул по браслетам, кольцам и подвескам, — их много. Даже слишком. И все разные… Тебе это досталось от родителей? Я имею в виду…       — Я понимаю. В основном — да, от Тремэйнов, — ответила Эллиз, расстегнув браслет и вернув его Аллану. Тот, ощутив легкий дискомфорт от прикосновения к вещи столь дорогой и хрупкой, аккуратно положил его обратно в футляр. — Но не все принадлежит им. Есть одно особенное. Его мне подарил Джозеф. И именно оно нужно мне, чтобы поглотить коррозию. Угадаешь, какое именно?       Аллан застыл. Подняв взгляд, он уставился на Эллиз. Между ними проскользнуло понимание: он догадался, о чем она говорила, а она убедилась, что ему хватало знаний, чтобы распознать ее намек без объяснений.       Обладая монополией на производство кристаллов эры, Тремэйны контролировали все ювелирные украшения, создаваемые в метрополийских мастерских. Такие вещи ценились дороже оружия: кристаллы, шедшие на их изготовление, отличались исключительной чистотой и долговечностью, превосходя обычные по качеству. Они позволяли управлять стихиями, и потому подобные украшения становились не только символом статуса, но и практическим инструментом, делавшим жизнь аристократии удобнее.       Тремэйны снабжали украшениями другие признанные роды: часть продавали, часть изготавливали на заказ. Но среди множества колец, браслетов, серег и ожерелий существовала особая коллекция, которую никогда не выставляли на продажу. В ней было тринадцать украшений — по числу Тремэйнов, рожденных после создания первого образца. Каждое из них вручалось наследнику в двадцатилетие и оставалось с ним до конца жизни.       Главной отличительной чертой этих украшений было то, что они служили своеобразной визитной карточкой семьи. Владельцу достаточно было предъявить украшение на любой фабрике Тремэйнов, чтобы получить все гостеприимство и защиту, которые могла предложить монополия. Наличие такого украшения открывало любые двери и делало его носителя частью внутреннего круга, к которому относились с особым почтением.       Но была и другая, более скрытая и мифическая особенность. Легенды приписывали прозрачным кристаллам эры способность медленно поглощать коррозию, оберегая носителя от ее разрушительного воздействия. Многие считали это не более чем семейным мифом, однако сама жизнь Тремэйнов становилась лучшим подтверждением: представители рода часто доживали до девяноста лет, а некоторые и до ста.       Сохранялась и традиция: самые влиятельные из семьи могли дарить подобные украшения своим ближайшим друзьям среди представителей других признанных родов. Наиболее известной обладательницей одного из них в настоящее время была Вивиан Фэрфакс — мать Мэделин Карлайл, Лилиан Мор и Офелии Хьюбел, бабушка Аллана. В этом году ей должно было исполниться девяносто шесть лет, и ее долголетие считалось почти наглядным подтверждением того, что легенды о прозрачных кристаллах не были пустыми словами.       — Не знал, что Тремэйны создали украшение и для тебя. Тебе — точнее, Элизабет Тремэйн — ведь так и не исполнилось двадцать лет.       Эллиз усмехнулась.       — Формально мне двадцать семь. Но да, из-за того, что я стала Скверным инферналом и покинула Тремэйнов еще до того, как мне исполнилось двадцать, они не создавали украшение для меня. Поэтому я и сказала, что его подарил мне Джозеф.       Аллан нахмурил брови, и Эллиз уловила легкое замешательство в его взгляде. На мгновение показалось, что он о чем-то задумался, задержал на ней взгляд дольше обычного, но вскоре это выражение сменилось сосредоточенностью: он опустил глаза в футляр и начал перебирать украшения.       Пальцы осторожно скользнули по браслетам, кольцам и подвескам, пока наконец не остановились. На дне футляра лежало кольцо на тонкой серебряной цепочке. Оно выделялось не пышностью, а чистотой и утонченностью. Прозрачные кристаллы эры были огранены в форме цветочного венка: каждый лепесток мерцал мягким светом, будто в глубине камня дремал холодный рассвет.       Аллан поднял кольцо, позволив цепочке свободно свеситься с ладони, и несколько секунд рассматривал его, не моргая. По сравнению с другими украшениями оно выглядело проще, но эта простота обманывала взгляд. Назначить цену такому изделию было невозможно: оно выходило за пределы любых оценок и считалось по-настоящему бесценным.       Он сжал пальцы, ощущая прохладу металла, и тихо выдохнул.       — И Джозеф подарил это тебе? Откуда у него вообще оказалось украшение из коллекции Тремэйнов? К тому же — явно женское. Но главное, как он объяснил такой подарок?       Эллиз решила ответить, не задумываясь.       — Он вручил мне его на двадцатилетие. Вместо отца. Сказал, что кольцо принадлежало Эвелин Тремэйн — младшей сестре моего… хм… пра-пра-пра-прадедушки. Я не знаю, как оно оказалось у него. Несколько из ранних украшений коллекции давно считаются утерянными. Тремэйны скрывают это, утверждая, что все они хранятся в доме, но на деле часть действительно потеряна. Это кольцо — одно из таких. Возможно, Джозеф сумел найти и присвоить себе несколько из них. Впрочем, это не столь важно…       Аллан вскинул бровь, и в его голосе неожиданно прозвучало недоверие, смешанное с той странной интонацией, которую Эллиз уловила чуть раньше — сначала во взгляде, а теперь и в словах:       — Да нет, мне интересно. Очень даже. Вручил вместо отца? Джозеф? А Тремэйн в курсе, что у тебя есть это кольцо?       — Нет, не в курсе. У меня сложные отношения с Тремэйнами, и я бы не хотела их обсуждать, если честно… — подчеркнула Эллиз, решив, что именно это вызвало ту интонацию — желание Аллана разобраться в ее отношениях с семьей. Но вместо ожидаемого уточнения он вдруг задал совершенно другой вопрос:       — Какие у тебя отношения с Джозефом?       Эллиз замерла, невольно выпрямилась и даже слегка отпрянула. Такой прямоты она не ожидала. В этот момент Аллан, уловив ее замешательство, поспешил пояснить:       — Насколько я понимаю, он был чем-то вроде твоего наставника: сделал из тебя эмиссара, научил сопротивляться травле, лично написал рекомендацию, с которой ты прибыла в Ифескар. Но то, что он еще и дарил тебе украшения… тем более такие дорогие, — это сбивает с толку. Может, есть что-то, о чем я должен знать?       Эллиз уставилась на него, не сразу найдя слова.       — Что-то, о чем ты должен знать? — повторила она его же фразу. — Я думала, что ты и так все знаешь.       Аллан пожал плечами, не спеша уточнять, что именно он имел в виду. А потому Эллиз заговорила сама:       — Он занимался приступами Элизабет Тремэйн, но, в отличие от самих Тремэйнов, не брезговал Скверным инферналом. Поэтому да, у меня с ним хорошие отношения. Для меня он — самый близкий человек в Метрополе. Наставник, если хочешь. Для него я… не знаю. Я бы хотела думать, что он воспринимает меня отдельно от Элизабет Тремэйн.       Она протянула руку, чтобы взять у Аллана кольцо, и, схватив цепочку, забрала украшение себе.       — Если же говорить об этом кольце… думаю, в какой-то степени оно было символическим подарком, в какой-то степени — практическим. За месяц до своего двадцатилетия я ушла из дома. Как бы то ни было, мне было тяжело покидать Тремэйнов. Я прожила у них больше полугода, и все это время меня учили быть Элизабет Тремэйн. Внушали ее прошлое, будто оно было моим собственным, и обещали будущее, которое должно было достаться ей. В том числе обсуждали мое двадцатилетие. Я успела свыкнуться с мыслью, что, когда мне исполнится двадцать, я стану полноценной Тремэйн. Но так и не стала. Джозеф, как я думаю, хотел смягчить эту потерю, вот и подарил кольцо.       Эллиз обвела большим пальцем грани цветка, составленного из прозрачных кристаллов эры.       — К тому же, если ты обратишь внимание… эти лепестки напоминают дра’веллы из Калидума. Ты, наверное, не знаешь, но…       — Я знаю, — перебил ее Аллан. — Это цветы, которые распускаются раз в год на Нар’Калидрассе, вашем священном древе. Когда Джозеф готовил меня к эксперименту, он рассказывал о культуре Калидума. Как думаешь, это совпадение, что кольцо похоже именно на дра’веллы?       Эллиз не ответила сразу. Необычное любопытство Аллана ее настораживало, а его взгляд — острый, проницательный — вызывал неприятные подозрения. Казалось, он знал больше, чем говорил вслух, и вел разговор не ради праздного интереса или попытки поддержать беседу, а чтобы вытянуть из нее что-то конкретное. Если бы она понимала, к чему именно он вел, с удовольствием вступила бы в игру и развернула новый спор, но сейчас чувствовала себя в невыгодном положении и потому выбрала непривычный для себя путь — отступить. Что именно толкнуло Аллана на этот разговор — ревность или что-то другое, — Эллиз не знала. В любом случае этот допрос пора было заканчивать.       — Понятия не имею, совпадение это или нет. Впрочем, символизм не так уж важен, — произнесла она ровно, отстегивая цепочку. Сняв ее с кольца и убрав в карман, Эллиз надела украшение на средний палец и повернула руку так, чтобы свет заиграл на гранях кристаллов. — Важно другое. Его настоящая ценность не в том, что оно напоминает о Калидуме, и не в моей связи с Тремэйнами.       Она подняла взгляд на Аллана, выдержала паузу и добавила:       — С этим кольцом я могу поглощать коррозию. Вот в чем его смысл.       — Я думал, ты можешь поглощать ее и просто так.       Эллиз хмыкнула.       — Могу. Но в этом случае, с большой вероятностью, убью тебя. Коррозию нельзя забирать из живых людей напрямую. Только из Скверных инферналов.       Ее голос прозвучал холоднее, чем она рассчитывала. Утренний настрой подыграть Аллану и донести это с оттенком иронии исчез.       — Рассчитать на глаз допустимое количество коррозии, которое я могла бы извлечь из тебя без последствий, невозможно. Со Скверными инферналами все проще — я беру максимум, и на этом все.       Аллан нахмурился. В его выражении мелькнуло что-то среднее между удивлением и досадой, но уступать он не собирался. Эллиз ясно почувствовала: он не пожалел, что задал неудобные вопросы. Более того, заметив, как она резко сменила тон, пытаясь без слов обозначить границы и внушить ему вину за испорченную атмосферу, Аллан встретил это холодно и решительно. В его взгляде не было ни извинений, ни смущения — только спокойная твердость человека, не намеренного отступать и поддаваться на ее манипуляции.       — Что ж, приступай. Интересно, как это будет выглядеть, — произнес Аллан.       Эллиз стиснула зубы. В его голосе прозвучали властные нотки, которые ее задели. Задевало и то, что он ни о чем не сожалел и снова ставил себя в позицию наставника, глядя на нее так, будто она оставалась новобранцем, которому требовалось его разрешение, чтобы действовать.       «Придурок», — мысленно выругалась Эллиз, поднявшись со стула и отставив его обратно к столу. Она глубоко вдохнула, стараясь взять себя в руки и напомнить себе, зачем вообще обратилась к Аллану с этой просьбой. Коулман, конечно, настаивал на подстраховке перед тренировкой, вот только истинная причина, по которой ей требовалась коррозия, крылась в другом — и Аллану знать об этом пока было вовсе не обязательно.       Эллиз выпрямилась и сделала шаг вперед, чувствуя, как вместе с движением внутри крепла решимость. Она протянула руку, и когти Скверного инфернала, послушные ее зову, прорезали кожу, появившись стремительно и естественно. Кольцо на пальце откликнулось сразу: прозрачные кристаллы вспыхнули холодным светом и издали глухой треск. По их поверхности побежали трещины — тонкие, как иней на стекле, — но форма цветка сохранилась, словно сама суть украшения сопротивлялась разрушению.       Аллан вскинул брови, не сводя взгляда с кольца. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с тревогой: кристаллы эры, такие редкие и незаменимые, лопнули изнутри, откликнувшись на энергию, исходившую от Эллиз и ее рук, покрытых узором коррозийных трещин. Она сделала еще шаг и, остановившись прямо перед ним, убрала когти.       В тот же миг кольцо ожило вновь: кристаллы начали зарастать, линии трещин исчезали одна за другой. Но вместе с этим из Аллана поднялась черная дымка — тяжелая, вязкая, просочившаяся из глубины его тела через кожу. Она клубилась вокруг него, обвивая плечи, грудь, руки, и часть ее втягивалась в кольцо, насыщая кристаллы и запечатывая их, однако даже невооруженным глазом было видно: объем этой коррозии был несоизмеримо больше того, что кольцо было способно принять.       Эллиз нахмурилась. Ее удивило не только количество вырвавшейся коррозии, но и то, что поток не прекращался. Она ощутила напряжение в собственном теле, и, уловив ее замешательство, напрягся и Аллан.       — Что-то не так? Твое кольцо… — Он кивнул на украшение. Теперь его поверхность была испещрена черными прожилками, и хотя трещины затянулись, сам поток не утих, напротив, густел и становился сильнее. Это походило на кровотечение: кольцо вытянуло из него коррозию, открыв путь наружу, но то, что должно было запечатать «рану», когда действие украшения прекратилось, так и не сработало.       — Ничего не понимаю. — Эллиз стянула кольцо с пальца и бросила его в карман к цепочке. Снова призвав когти, она прочертила ими по воздуху, закручивая вырывающуюся коррозию в спираль и стягивая ее к своей руке. Но поглощать ее не спешила. — Ты что-нибудь чувствуешь? — спросила она, внимательно следя за Алланом.       Тот нахмурился.       — А должен?       Эллиз резко повернула голову, ее глаза сверкнули.       — Да, определенно.       — Нет, — ответил он после короткой паузы. — Я ничего не чувствую.       Она стиснула зубы и продолжила удерживать поток, фиксируя каждое колебание черной дымки. Коррозия все еще сочилась из него, стягивалась с кожи и ткани, клубилась, как тяжелый туман. Постепенно напор начал слабеть. Волны становились реже, сама дымка — прозрачнее. Несколько мгновений спустя последние сгустки растаяли, растворившись в воздухе, будто их никогда и не было.       Прекратив движение руками, Эллиз собрала остатки вырвавшейся из Аллана коррозии в плотный сгусток на ладони и задержала его там, с хмурым выражением лица решая, что с ним делать.       Аллан следил за ней с таким напряжением, что Эллиз почти чувствовала это на себе физически. Его взгляд метался между ее рукой и лицом, выискивая в каждом движении намек на угрозу. Сгусток казался слишком плотным, слишком живым — и Эллиз видела, как сама мысль о том, что она может сорваться под влиянием жажды, уже впилась в него, как холодное предупреждение. Он боялся ее молчания сильнее любых слов: в его глазах тишина выглядела опаснее вспышки.       — Как ты себя чувствуешь? — Аллан нарушил молчание первым. Слова сорвались чуть резче, чем он планировал.       Эллиз моргнула, словно ее выдернули из мыслей.       — Что? — переспросила она, не сразу уловив его вопрос.       — Я спросил: как ты себя чувствуешь? — повторил Аллан, и в его голосе прозвучала осторожность, которую он редко позволял себе проявлять. — Я догадался, что что-то пошло не по плану, но…       — Не по плану? — Эллиз бросила на него красноречивый взгляд. — Я… даже не знаю, что сказать. Лучше покажу наглядно.       Она положила свободную руку на плотный сгусток, застывший в ее ладони, и, сосредоточившись, оторвала от него часть. Из коррозийного облака выделился шар размером с кулак, затем сжался и уплотнился до величины маленького яблока. Эллиз подняла его, чтобы Аллан видел.       — Вот это объем коррозии, который обычно содержится в душе человека, — пояснила она, слегка встряхнув шар, чтобы тот не рассеялся. — Максимум, что я встречала у здорового.       Затем ее взгляд скользнул к оставшемуся сгустку — он был во много раз больше. Черная масса колыхалась, будто дышала сама по себе, отбрасывая зыбкие тени на ее пальцы и запястье.       — А это то, что вышло из тебя, — произнесла Эллиз уже тише, почти без интонаций. — И, судя по ощущениям, это далеко не все. Поэтому спрошу еще раз: ты что-нибудь почувствовал? Когда коррозия выходила… и сейчас?       — А что я должен чувствовать? Боль? Слабость?       — Облегчение, — поправила Эллиз. — Тремэйны носят украшения из своей коллекции, потому что они незаметно вытягивают коррозию и дарят душе легкость, укрепляют тело. Извлечение коррозии полезно. Но если ты говоришь, что ничего не почувствовал… — Она пожала плечами. — Я не знаю, что и думать. В любом случае, если тебе не становится хуже, наверное, я могу поглотить и эту коррозию тоже. Иначе я не знаю, что с ней делать.       — Было бы здорово, — кивнул Аллан, но голос его прозвучал нервно. — Меня напрягает не сама коррозия, а то, как она может влиять на тебя. Если мне до сих пор не стало хуже, то вряд ли станет. Забирай.       — Уверен?       Он коротко кивнул, и Эллиз, глубоко вдохнув, подняла руку.       Сгусток откликнулся сразу: черная дымка потянулась к ее ладони, словно сама искала дорогу внутрь. Она позволила этому случиться. Коррозия обвила пальцы, затем запястье и, втянутая в кожу, разошлась по венам, как жгучий поток. Эллиз стиснула зубы, но не от боли, а от силы ощущения: будто по всему телу прошла горячая волна, заполнив каждую жилку, каждую капиллярную сеть.       Когти ее вытянулись, удлинились, а вместе с ними по руке расползлись трещины — темные, глубокие, доходящие до локтя, превращая кожу в изломанный узор. Эллиз опустила взгляд на руку, наблюдая, как живая энергия коррозии вливалась в нее без остатка. В груди возникло чувство странного, пугающе приятного насыщения. Так много коррозии за один раз ей еще не приходилось поглощать, и Аллан, следя за ее реакцией, несомненно, понял это.       Опасаясь, что излишек может вызвать в ней естественный срыв, он заговорил первым, стараясь отвлечь ее от опасных ощущений:       — У тебя есть хоть какая-то догадка, почему это произошло? Может, это связано с тем, что я элавир? Или…       Эллиз резко покачала головой, все еще чувствуя, как вены отзывались на тепло.       — Нет, я не знаю, почему это произошло. И это точно не связано с тем, что ты элавир. Но, надо признать, это оказалось очень кстати.       Она нырнула рукой в карман и вынула оттуда украшение. Продев цепочку в кольцо и выровняв его так, чтобы оно легло ровно по центру, Эллиз надела украшение себе на шею и ловко застегнула. Спрятав кольцо под одежду, она пояснила:       — Я использую это кольцо для насыщения коррозией, потому что его свойства — медленно поглощать ее или медленно выделять, когда оно уже насыщено, как сейчас, — позволяют применять его как амулет. Пока я ношу его, мне проще держать себя в руках. На тренировках оно будет со мной. На всякий случай.       — «На всякий случай», — передразнил ее Аллан. Он чуть склонил голову, изучая ее взглядом. — Прости, но после того, что я только что увидел, сомневаюсь, что тебе вообще нужна подстраховка. Ты не сорвалась даже на этот сгусток. Что, травля хуже? Или ты и правда настолько послушна, что выполняешь все указания Коулмана, какими бы бесполезными они ни были? — Аллан усмехнулся. — Слабо в это верится. Так может, все-таки объяснишь, зачем тебе понадобилось поглощение коррозии?       Эллиз прищурилась, но внутри отметила: он ловко перевел разговор в другое русло. Еще мгновение назад они стояли перед необъяснимым — аномальным количеством коррозии в его душе, которое не вписывалось ни в ее знания, ни в ее опыт. Ни он, ни она не могли этого объяснить. Но теперь он сделал шаг в сторону и нарочно обрубил тему. И она поняла, что это не случайность. Аллан отвел их обоих от того, чего они пока не могли постичь, и подкинул другую линию разговора — игривую, колкую, ту, в которой им обоим было проще дышать.       Эллиз усмехнулась уголком губ.       — А тебя не так просто провести. Будь у тебя чуть больше информации о том, что представляют собой тренировки по технике травли, возможно, догадался бы, в чем подвох.       — А ты без подвохов не умеешь? — уточнил он. — Мне есть о чем переживать?       Она выдержала паузу, задержав на нем взгляд.       — Пока что не о чем, — ответила спокойно. — Но кто знает, как все поменяется на тренировке.