Долг и Жертва

      Аллан шел по коридору жилого корпуса вместе с Эллиз, когда за спиной раздался женский голос:       — Хьюбел, будьте так добры, задержитесь.       Фамилия прозвучала неожиданно резко, как удар в спину. С тех пор как Гарвин раскрыл перед другими эмиссарами его происхождение, прошло четыре дня, и за все это время никто не решался произносить фамилию Хьюбел вслух. Аллан замечал взгляды сослуживцев — в столовой, на собраниях, в коридорах, — но стоило ему обернуться, как все отворачивались. Любопытство при этом оставалось очевидным. Одни задерживали на нем взгляд, пытаясь разглядеть в его лице черты Кроуфорда, и сходство действительно угадывалось, хотя Аллан всю службу старался его скрыть: отрастил волосы, приучил себя улыбаться чаще, держался сдержаннее и меньше выделялся. Другие ограничивались усмешками и многозначительными взглядами между собой, давая понять, что выводы давно были сделаны. Все знали, что Максвелл Коулман, нынешний глава эмиссариата, прежде служил в Восточной Префектуре и был переведен в Центральную именно в год выпуска Аллана из академии. Для многих это выглядело подозрительно: скорее всего, Префект отправил за сыном человека, которому доверял, и этим объяснялась вся карьера Коулмана.       Не меньше внимания доставалось и Уильяму, оказавшемуся наследником признанного рода Мишеров. Его отец служил в Восточной Префектуре под началом Кроуфорда Хьюбела и погиб при исполнении. Эта связь казалась слишком прямой, чтобы ее не замечать. Так появилась удобная версия: Уильям выбрал Аллана в напарники потому, что тот тоже происходил из аристократии, а их отцы были знакомы. Два мальчишки из знатных семей, один под присмотром Коулмана, будто с самого начала составили пару, которая в итоге принесла больше проблем, чем пользы. В разговорах это сводилось к обвинению: катастрофа на границе — их вина, а расплачиваться приходилось остальным.       Аллан понимал, что именно так его воспринимали, и не только по взглядам. Несколько дней назад Виола, которая сама старалась эту тему не поднимать и рядом с ним не изменилась, невзначай пересказала, что говорили другие. В его отстраненности эмиссары стали видеть высокомерие, унаследованное от отца. В их с Уильямом замкнутости — желание держаться подальше от «простых». Даже то, что они всегда были вместе, объясняли не дружбой, а нежеланием смешиваться с остальными. Эти слова ранили Аллана, потому что подтвердили худшие догадки: именно так на него теперь смотрели окружающие. И уже никто не вспоминал, за что их уважали раньше: Уильяма — за чутье, позволявшее быстрее находить мародеров в лесу, Аллана — за боевые способности, редкие для его возраста. Он был одним из трех эмиссаров Центральной Префектуры, владевших нитями эры, и самым младшим среди них, но все это теряло значение, стоило прозвучать его фамилии.       Аллан тяжело переносил внимание, хотя и старался это не показывать. Всю службу он избегал разговоров о происхождении, теперь же, когда фамилия стала достоянием эмиссариата, скрываться было невозможно. Он держался как обычно: не искал общения, не выделялся, а пересуды пресекал холодным взглядом — немым напоминанием о служебной этике. Но рядом с Эллиз это давалось особенно трудно. Когда они были в ссоре, он боялся, что она обратит внимание на чужие взгляды и заговорит о нем с другими. Но сейчас, когда они помирились, тревога стала еще сильнее. Эллиз не показывала, что замечала перемены в отношении сослуживцев, и это сбивало его с толку. Аллан метался между надеждой, что она действительно ничего не видела, и страхом, что она все понимала, но молчала, уже сделав свои выводы.       И все это становилось неловким еще и потому, что рядом с ней Аллану нравилось быть именно Хьюбелом, а не просто эмиссаром. Сначала ему было трудно говорить с ней о Восточной Префектуре и своем прошлом, но со временем неловкость ушла. Как бы она ни отрицала связь с Тремэйнами, в ее манере держаться и в привычках оставалось слишком много метрополийского. Ее стать, гордость, ум, некоторая наивность и то, что он увидел сегодня, — коллекция украшений с кристаллами эры, спрятанная у нее в комнате, — все это выдавало девушку благородного происхождения. Аллану нравилось ухаживать за ней именно так, показывая воспитание, полученное дома, и видеть ее смущение, когда он обращался с ней, как с юной госпожой. Так было вчера, после поцелуя в руку по метрополийскому этикету, которому он научился именно благодаря имени Хьюбела и дружбе с Мишером, позволявшей ему бывать на званых вечерах в Метрополе.       Тем неожиданнее прозвучал оклик по фамилии сейчас. Для Аллана это был не только удар в спину, но и клин, вбитый между ним и Эллиз. Фамилия впервые прозвучала при ней, и в тот миг он испугался ее реакции. В его взгляде мелькнуло беспокойство, но Эллиз, как всегда, не показала вида, что заметила его неуверенность.       Они остановились, обернулись и встретились глазами с девушкой, приближавшейся к ним из другого конца коридора. Это была Иви Энвет — эмиссар, прибывшая из Восточной Префектуры, но на деле направленная Трибуналом в составе уполномоченной комиссии, напарница Майка Гарвина.       Иви была невысокой, с тонкой фигурой и резковатыми движениями, старательно подчеркивавшими деловитость там, где в этом не было необходимости. Темные волосы падали ровным каре, оттеняя большие зеленые глаза. Милое лицо смягчали ямочки, но улыбка, застывшая на губах, выглядела наигранной, скорее маской, чем выражением живых эмоций. В руках она держала папку с бумагами, прижимая ее к груди демонстративно бережно, как будто показывала усердие. Вид у нее был больше помощницы при важной персоне, старательной и угодливой, чем эмиссара. Аллан понимал, откуда это шло: Майк Гарвин был наследником признанного рода, и именно ему, по всей видимости, поручили вести расследование комиссии. Иви же оставалось лишь выслуживаться перед ним — и из-за его титула в Метрополе, и из-за положения здесь, в Префектуре. Их отношения выглядели ярким примером того, почему эмиссарство не терпело элитарности: союз двух напарников превращался в иерархию, где один командовал, а другой приспосабливался.       Подойдя ближе, она окинула обоих быстрым взглядом. На Эллиз задержалась только на миг, но этого хватило, чтобы в зеленых глазах мелькнуло раздражение — присутствие девушки казалось ей лишним. Взгляд вышел почти незаметным, но Аллан уловил в нем снисхождение, свойственное тому, кто заранее уверен в своем превосходстве. Сам он встретил улыбку Иви хмуро. Она заметила его недовольство, но намеренно проигнорировала его, улыбнувшись еще шире, и подчеркнуто мягко сказала:       — Майк просил найти вас.       После этих слов впечатление закрепилось окончательно. Иви выглядела не напарницей Гарвина, а его посыльной, готовой услужить при малейшем приказе, при этом уверенной, что такое положение возвышает ее саму.       Аллан вскинул бровь и с легкой иронией уточнил:       — Найти меня? Мы же виделись с ним на утреннем собрании. С чего вдруг я ему понадобился?       — Это касается расследования, — ответила Иви и снова скосила взгляд на Эллиз, явно показывая, что разговор не для ее ушей.       Аллан заметил этот жест, и неприятие усилилось. Иви дала понять слишком откровенно: Эллиз должна была отойти в сторону, как новобранец, которому не положено присутствовать при разговоре старших. Аллана это выбесило. Возможно, Майк и Иви именно так и выстраивали свои отношения: он — старший эмиссар, она — его исполнительная помощница. Но к Эллиз подобного отношения Аллан не собирался позволять. Пусть формально она называла себя его новобранцем, но для него она оставалась равной. Наставничество, о котором он в шутку мог напоминать наедине, не должно было становиться поводом для того, чтобы кто-то со стороны принижал ее. Тем более кто-то вроде Иви.       По этой причине, решив обозначить границы и дать понять Иви, что ее намеки неуместны, Аллан демонстративно сделал шаг ближе к Эллиз, подчеркивая ее присутствие, и спокойно уточнил, не оставляя Иви шанса вытеснить ее из разговора:       — Расследования? Неужто вы созрели для того, чтобы допросить меня?       — Допросить? — протянула она с легкой, почти игривой интонацией, но улыбка осталась холодной. — Я вас умоляю, никаких допросов. Разве Майк не сказал в самый первый день? Репутация вашего отца освобождает вас от подозрений.       Она чуть склонила голову, стараясь придать словам мягкость, но в ее тоне звучало превосходство. Иви явно не понравилось, что Аллан не отстранил Эллиз: ее улыбка стала натянутой, а глаза сузились.       — Дело совсем в другом, — продолжила она настойчивее. — Последние дни мы договаривались с Коулманом об обыске в комнате господина Мишера. Комнату нам наконец предоставили, но вышла досадная мелочь: часть вещей, представлявших интерес для расследования, уже отсутствовала — их забрали вы.       Она поправила папку в руках и улыбнулась шире — слишком правильно, чтобы казаться естественной.       — Майк просил найти вас именно поэтому. Мы хотим изучить эти вещи. И будет лучше, если вы при этом поприсутствуете. В конце концов вы знали Уильяма лучше всех.       Иви прищурилась, оценивая его реакцию, и добавила с тем же нарочитым дружелюбием, за которым слышался скрытый упрек:       — Учитывая, что вы сами настаивали, будто хотите, чтобы комиссия судила вас за ваши собственные поступки, а не за решения вашего отца, я надеюсь, вы останетесь верны слову и поможете нам.       Аллан застыл. Раздражение пришлось подавить усилием, чтобы сохранить невозмутимость, но внутри он ясно ощущал, как его загоняют в угол. Мысль о том, что Иви и Майк будут копаться в вещах Уильяма — особенно в тех, что он забрал себе: переписках, памятных мелочах, не имевших отношения к службе, — вызывала отвращение. Но слова Иви были выстроены так, что отказ стал бы прямым вызовом. Откажись он сейчас — и ему это припомнят при первой же возможности. А положение у него и без того было шатким.       И именно в этот момент, когда он колебался, вмешалась Эллиз:       — А Коулман давал на это разрешение?       Слова прорезали тишину. Аллан повернул голову и встретил ее взгляд — спокойный, твердый, с холодной решимостью. Эллиз стояла, скрестив руки на груди, и не отводила глаз от Иви. Обе они едва доставали ему до плеча, но именно разница в росте, пусть и минимальная, сейчас играла на стороне Эллиз.       — Я же сказала… мы договаривались с Коулманом об обыске. Очевидно, он дал на это разрешение, — ответила Иви. Голос стал резче, а улыбка дрогнула.       — На обыск комнаты, — уточнила Эллиз тем же ровным тоном. — Он дал разрешение на обыск комнаты. А на обыск личных вещей, которые забрал Аллан, он давал его?       Иви замялась. Аллан заметил, как она стиснула зубы и упрямо выдержала взгляд Эллиз, явно не ожидав, что та вмешается и заговорит так твердо.       — В эмиссариатах есть давняя практика, — продолжила Эллиз невозмутимо. — Личные вещи погибшего забирает напарник, чтобы потом передать их семье. Чаще всего это переписка. И очевидно, что именно переписку Уильяма вы хотите изучить. Это объяснимо: комиссия прибыла в Центральную Префектуру лишь на следующий день после похорон, и тело вы даже не успели увидеть. Переписки могут оказаться для вас единственной зацепкой.       Она сделала паузу, и Аллан невольно удивился: Эллиз говорила так, будто давно держала эти мысли при себе и только сейчас решила произнести их вслух. Ее замечание о позднем прибытии комиссии прозвучало неожиданно весомо, и чем дольше он обдумывал ее слова, тем яснее понимал их правоту. Комиссия появилась в Ифескаре на следующий день после его возвращения из экспедиции и целую неделю работала в Восточной Префектуре. Тогда он был уверен, что их целью было расследование незаконной травли. Теперь же, когда выяснилось, что формально они прибыли из-за смерти Уильяма, задержка выглядела подозрительно: к их приезду тело уже сожгли, и ключевая улика оказалась недоступной.       И это было не единственным несоответствием. С самого начала и Майк, и Иви повторяли одну и ту же формулу: Аллан обязан содействовать, ведь от подозрений его защищает только репутация его отца. Хотя по логике именно он, Аллан, должен был оказаться главным подозреваемым: последний видел Уильяма живым, один вернулся из экспедиции и остался единственным свидетелем происшествия, чьи слова подтвердил только поисковый отряд под началом Коулмана — наставника Аллана и давнего друга Кроуфорда. Все упиралось в его имя, в его семью, в доверие Трибунала к Хьюбелам. Но если убрать этот фактор, картина складывалась иначе: незаконная травля произошла в Префектуре Хьюбелов, единственным выжившим оказался Хьюбел, невиновность Хьюбела подтвердил друг Хьюбелов, тело Уильяма сожгли до прибытия комиссии — по приказу все того же друга семьи. Сейчас Хьюбелы числились главными союзниками Трибунала в Ифескаре, но стоило утратить доверие — и вся конструкция рушилась, превращаясь в обвинение. Их легко можно было выставить крайними, особенно теперь, когда сам Майк обнародовал его фамилию, обратив прежнее уважение сослуживцев в то самое недоверие, с которым общество всегда встречало Хьюбелов.       Он еще раз посмотрел на Эллиз — и неожиданно увидел ее иначе. Она явно пришла к этим выводам раньше него и ничего не сказала. В памяти всплыло, как четыре дня назад она спросила напрямую, уверен ли он, что Уильям умер в результате несчастного случая. Тогда ее вопрос показался ему странным, но теперь становилось ясно: она задала его намеренно. Уже тогда Эллиз искала собственные ответы и, похоже, сумела связать воедино то, что он сам не заметил. Но с какой целью? Потому что переживала за него? Потому что предвидела, что появление Майка и Иви в Центральной Префектуре и их внимание к нему не были случайны? Или за этим стояло нечто большее — ее собственный интерес, о котором он ничего не знал, или еще хуже — интерес Джозефа, которому она могла служить, оставаясь его приближенной. Неслучайно же он послал ее в Ифескар именно сейчас. Неслучайно же он сделал ее именно его напарницей.       — Требовать от Аллана выдать вам переписку незаконно, — продолжила Эллиз после паузы. — Да, письма находятся у него, но принадлежат семье Мишеров. Коулман как глава эмиссариата вправе предоставить вам доступ к комнате Уильяма, ведь она часть жилого корпуса. Но доступ к личным перепискам вам может дать только семья — в частности, матриарх рода, Розали Мишер.       Эллиз чуть склонила голову и едва заметно усмехнулась, повторив слова самой Иви:       — Но какая досадная мелочь… похоже, у вас этого разрешения нет. Иначе вы пришли бы к Коулману вместе с бумагами, а не вылавливали Аллана в коридоре.       Она замолчала, и в помещении воцарилась тишина. Аллан уже собирался дополнить ее слова, но внезапно за их спинами раздался сухой, размеренный звук хлопков.       Они оба обернулись. В нескольких шагах позади, у выхода на лестницу, стоял Майк. Его появление ошарашило Аллана: он не услышал ни шагов, ни скрипа половиц, будто Майк заранее выбрал момент, чтобы эффектно заявить о себе. Эллиз же не выглядела удивленной. Аллан сразу понял: в отличие от него, она с самого начала знала о его присутствии, почувствовав его как Скверный инфернал. Почувствовала — и все же не прервала свою речь, позволив ему услышать каждое слово.       Майк был спокоен, даже слишком. В его осанке и взгляде, цепком и насмешливом, ощущалась знакомая надменность. Подойдя ближе, он задержал взгляд на Эллиз и только потом перевел глаза на Аллана, словно проверяя их обоих.       — Глава Метрополийского Эмиссариата выбрал себе очень любопытную протеже, однако, — произнес он с вежливостью, которая звучала как вызов. — Я правильно понимаю, он обучил вас не только боевым техникам, но и основам имперского права?       Аллан ощутил, как от этих слов повеяло холодом. Пауза, повисшая между Эллиз и Майком, была тягостной, наполненной невысказанным знанием. Они стояли друг против друга так, будто представляли не себя, а структуры, стоявшие за ними: Эллиз — Метрополийский Эмиссариат и Джозефа, Майк — Трибунал и метрополийскую аристократию. В их взглядах читалось больше, чем произносилось словами. Наблюдая за ними, Аллан задумался и вспомнил, как в первый день Эллиз и Коулман обсуждали, что Майк с Иви не должны знать о ее прошлом. Но сейчас Майк открыто показал обратное, давя знанием, которое держал в запасе. Что бы именно Эллиз и Коулман тогда ни имели в виду — ее связь с Джозефом или ее природу Скверного инфернала, — Майк доказал: о первом он знал больше, чем она рассчитывала, и теперь использовал это как оружие.       — Учись, Иви, — бросил он, не сводя взгляда с Эллиз. — Вот так надо говорить и действовать. А ты стояла и молчала. Ни одного аргумента в ответ. Печально.       Слова прозвучали жестко. Аллан заметил, как Иви дернулась: ее улыбка натянулась и дрогнула, выдавая обиду. Она прижала папку к груди крепче, словно в этом искала защиту, и все же кивнула, как послушная ученица, боясь потерять заветное расположение. Вот только Майк больше не смотрел на нее — все внимание оставалось у Эллиз и Аллана.       Он вынул из внутреннего кармана сложенный документ, развернул его с нарочитой неторопливостью и, подойдя ближе, протянул Аллану. Взгляд оставался холодным и уверенным. Казалось, он заранее знал, какое впечатление произведут эти бумаги. Аллан принял документ и пробежал глазами текст.       — В любом случае, вы оказались правы, Эллиз, — снова заговорил Майк, обращаясь именно к ней. — Разрешения от Мишеров мы не получили. Но у нас есть другое. Среди писем Уильяма сохранилось множество писем от Камилы, его невесты. И родители Камилы, патриарх и матриарх рода Карлайлов, дали нам официальное разрешение изучить их.       И в документе, подтверждая его слова, стояли подписи Альбера и Мэделин Карлайлов.       — Надеюсь, теперь все удовлетворены? — сказал Майк и резко повернулся к Иви. — Ты свободна.       — Но… — начала она тихо, и ее голос прозвучал жалобно.       — Встретимся на тренировке по технике травли, — перебил он, не удостоив напарницу даже взглядом. — Хорошо, что Коулман определил нас всех в младшую группу. Так проще договориться об отсрочке. Передай остальным, что мы задержимся.       Он сделал паузу и, подчеркнуто выделяя слова, добавил:       — И под «мы» я имею в виду и Эллиз тоже.       Майк задержал на ней взгляд, намеренно подчеркивая свое право решать за нее. Потом, вспомнив, что рядом стоит Иви, кивнул ей в сторону выхода. Она шагнула было к лестнице, проходя мимо Эллиз и Аллана, мимо самого Майка, но тот внезапно остановил ее, перехватив папку с бумагами прямо из ее рук. Сделал это без лишних слов, жестом, в котором чувствовалось пренебрежение к необходимости исправлять ее забывчивость на глазах у всех. Иви вздрогнула, но промолчала. Секунду она стояла с пустыми руками, растерянная и униженная, потом, опустив голову, почти бегом спустилась по лестнице. Ее уход прозвучал шагами, отзывавшимися в коридоре неловким эхом.       Майк задержался, держа папку в руках, и лишь после того, как Иви скрылась из виду, повернулся к Эллиз и Аллану. Голос его изменился, став спокойнее, но от этого только холоднее.       — Я знаю, зачем глава Метрополийского Эмиссариата послал тебя, — сказал он, глядя на Эллиз так, будто признавал ее равной, но в словах сквозила насмешка. — Ты ведешь для него независимое расследование. Я не против. В конце концов Трибунал преследует ту же цель, что и Эмиссариат, — докопаться до истины, какой бы она ни была.       Аллана передернуло. Новость ошеломила его: он догадывался, что Эллиз действовала от имени Эмиссариата, но не подозревал, что все было настолько официально, и сама она ни разу не говорила об этом. Сколько раз она повторяла о своем «испытательном сроке», о том, что ее отправили в Ифескар проверить, способна ли Скверная совмещать свою природу с обязанностями эмиссара. Но теперь выходило, что испытание было лишь прикрытием или второстепенной задачей, в то время как главной целью было расследование смерти Уильяма.       От этой мысли внутри похолодело. Получалось, что ее поставили рядом с ним не только как напарницу, но и как наблюдателя, которому проще было быть ближе к «главному подозреваемому». И если теперь вспомнить все их разговоры — о Восточной Префектуре, о семье, о Кроуфорде, о его отношении к смерти Уильяма, — многое обретало новый смысл. Все, что он принимал за личный интерес и попытку понять его, могло быть только частью ее задачи — сбором сведений.       И все же мысль не отпускала: может, Эллиз просто не успела рассказать правду. Большую часть времени они провели в ссоре, молчали и держались друг от друга в стороне. А теперь, когда Майк и Иви, представлявшие Трибунал, загнали его в угол, именно Эллиз первой встала рядом. Она защищала не только его, но и само расследование, будто понимала, что Трибунал попытается использовать его и его семью как удобных виновных. Если так, то поручение Джозефа имело иную цель — не дать Трибуналу вывернуть все против Хьюбелов. И значит, по крайней мере в этом, Эллиз и ее покровитель были на его стороне.       В конце концов, не став спорить с Майком, Аллан и Эллиз согласились пройти с ним в комнату Аллана, где и хранились вещи Уильяма. Далеко идти не пришлось: Майк и Иви перехватили их в коридоре, где находилась комната Эллиз, а сам Аллан жил этажом ниже. Спустившись по лестнице, они оказались у его двери. Аллан отпер замок, вошел первым и пригласил остальных жестом.       Комната встретила их привычной теснотой и строгим порядком: аккуратно заправленная постель, шкаф у стены, письменный стол у окна. Аллан сразу направился к столу, сел на стул и выдвинул нижний ящик. Металл скрипнул, и изнутри он достал сложенную стопку писем, перевязанную тонкой лентой.       Эллиз осталась стоять чуть позади, скрестив руки на груди. Ее взгляд был прикован к бумагам, и она произнесла это так спокойно, что в словах прозвучала будничная строгость:       — Выбери письма сам. Нечего ему копаться в остальных. Если у них есть разрешение на письма Карлайлов, пусть смотрят только их.       Майк, до этого прислонившийся к стене у двери, коротко рассмеялся. В его смехе не звучало откровенной издевки, как прежде, но и намека на дружелюбие он не содержал.       — А ты, я смотрю, так ревностно оберегаешь законность всех наших проверок, — сказал он, подходя ближе. — Как будто у самой есть хоть одно разрешение.       Он сделал паузу, прищурился, и на губах появилась более широкая усмешка.       — Могла бы и спасибо сказать за то, что я пригласил тебя изучить переписки вместе. Не придется лишний раз искать предлог, чтобы попасть в комнату к своему… наставнику.       Аллан замер с письмом в руке. В этой тягучей расстановке слов двусмысленности уже не оставалось, и вместе с пониманием пришло чувство неприятной злости, подступившей к горлу.       Эллиз не изменила позы. Она по-прежнему стояла с невозмутимым видом, но Аллан уловил, как чуть сильнее напряглись ее пальцы, прижатые к локтевым сгибам, и заострилась линия челюсти. Ее молчание само становилось ответом, куда более красноречивым, чем любая реплика.       Аллан не хотел оставлять подобное без ответа. Он медленно повернулся к Майку и сказал ровно, почти холодно, не повышая тона, что только усиливало остроту его слов:       — Любопытная логика. Только непонятно, чем она продиктована: собственным опытом в расследованиях или привычкой, выработанной в паре с Иви?       В глазах Майка мелькнула жесткая искра — он явно не ожидал, что Аллан вернет удар тем же оружием. Комната застыла в напряжении. Эллиз слегка повернула голову к Аллану, и он заметил: напряжение, что только что проступало в ее облике, стало ослабевать, а во взгляде блеснуло тихое удовлетворение.       Майк выдержал паузу, после чего уголки его губ дрогнули. Он приподнял руки ладонями наружу, жестом, в котором не было ни примирения, ни дружбы — одна лишь показная уступка.       — Туше, — бросил он коротко и протянул руку за письмами.       Аллан сделал вид, что только сейчас принимает окончательное решение. Взяв стопку переписок Камилы, он пролистал ее и разделил на две части. Верхнюю, где оказались более старые письма, он протянул Майку. Нижнюю, с новыми, отложил к Эллиз. Остальные бумаги, не имевшие отношения к делу, он сдвинул в сторону, давая понять, что круг поиска очерчен.       Когда оба углубились в чтение, он откинулся на стуле и стал наблюдать. Одно письмо за другим уходило в конец стопки, но Аллан видел: интерес Майка и Эллиз был сосредоточен не только на содержании. И парень, и девушка исподволь следили друг за другом, проверяя, не попытается ли кто-то отложить лист в сторону, если вдруг попадется что-то важное. Эта скрытая настороженность делала их чтение больше похожим на дуэль, чем на простую проверку.       Минуты текли, и в какой-то момент Эллиз подняла глаза. Она быстро оценила даты в начале писем, вскинула брови и посмотрела на Аллана. Этот взгляд не содержал упрека, зато в нем было скорее спокойное признание. Она заметила, что ей достались новые письма. Аллан ответил почти незаметной усмешкой, тронув уголком губ, словно признавал ее догадку и подтверждал, что так и было задумано. Эллиз задержала взгляд на нем еще мгновение, после чего вернулась к бумагам, и напряжение в воздухе едва уловимо сместилось — теперь чтение приобрело иной вес.       Пока они продолжали, Аллан снова задумался: почему именно эти переписки вызывали у них обоих столь явный интерес? С одной стороны, ответ был ясен: Камила происходила из рода Карлайлов, а те давно считались искусными интриганами Метрополя. Если заговор против Уильяма действительно существовал, она могла что-то услышать и попытаться предупредить его. Но с другой — Аллан отчетливо помнил последние дни напарника. В поведении Уильяма не было тревожности или скрытой подозрительности. Он оставался прямым и простым, как всегда, и, если бы узнал что-то серьезное, вряд ли сумел бы это скрыть. Аллан верил: Камила не предупреждала его ни о чем.       Однако уверенность рассеялась в тот миг, когда он заметил перемену. Майк по-прежнему листал быстро, взгляд оставался цепким и резким, нетерпеливо выхватывающим главное. Эллиз держала ровный темп, пока не замедлилась. Она дочитала письмо и застыла, задержав внимание дольше обычного. Когда подняла глаза, Аллан с неожиданным напряжением увидел в ее лице то, чего меньше всего ждал, — сочувствие. Слишком личное, слишком недвусмысленное. В письме было нечто, касавшееся Уильяма или, может быть, его самого.       Она моргнула — и в тот же миг ее палец скользнул по краю листа на несколько миллиметров дальше. Движение вышло плавным, точным и выверенным. Но Аллан догадался сразу: Эллиз ускорилась, пустила в ход природу Скверного и успела сделать что-то с верхним письмом. Вероятно, вынула его из стопки и спрятала.       — Я закончила, — произнесла она спокойно и отложила свою часть.       Майк коротко взглянул на нее, затем дочитал свое и опустил бумаги на стол с сухим щелчком.       — Я тоже. Умно, Хьюбел, ничего не скажешь, — все-таки бросил он, позволяя себе явное замечание. — Мне — старые письма, а ей — стало быть, новые. — Он взял стопку Эллиз, пробежался взглядом по верхнему листу и усмехнулся. — Ну да, конечно.       Некоторое время он молча перелистывал, пока вдруг не остановился на одном из писем. Взгляд его стал острее. Он постучал пальцем по краю страницы и, кивнув на письменный стол, заметил с подчеркнутой вежливостью, в которой звучала требовательная нота:       — Пустишь? Нужно выписать пару любопытных строк.       Аллан помедлил, но все же встал, убрал в ящик остальные личные бумаги, что не имели отношения к делу, и отступил в сторону, уступая место.       Майк сел за стол, как у себя в кабинете, разложил письма рядом с папкой и сразу принялся заносить цитаты и заметки. Рука двигалась быстро и уверенно: он выхватывал отдельные обороты, имена, даты, выстраивая в своих записях логическую цепочку.       Эллиз вела себя иначе. Она скользила взглядом по строкам лениво, читала по диагонали, а порой и вовсе пропускала целые абзацы, переходя к следующему листу. Это не было рассеянностью или небрежностью, скорее напоминало сознательную сдержанность. Она не желала углубляться в то, что касалось только Уильяма и Камилы. В письмах ощущалась интимность, слишком личные подробности их близости, и Эллиз, вынужденная читать, предпочитала останавливаться лишь на том, что имело значение для дела, оставляя остальное нетронутым.       Аллану это бросилось в глаза и неожиданно показалось важным. В этой сдержанности он увидел уважение — к Уильяму, к его памяти, к той части жизни, которую никому не следовало тревожить. Даже здесь, в тесной комнате и под внимательным взглядом Майка, Эллиз сохраняла это чувство. Аллану было приятно понимать, что она не позволяла себе копаться в чужом личном и не воспринимала письма как безликие улики.       Они закончили почти одновременно. Эллиз отложила последний лист спокойно, без жестов, которые могли бы привлечь к себе лишнее внимание. Майк, напротив, сгреб папку, поднялся и остался стоять у стола, продолжая делать пометки на весу. Его перо двигалось быстро и жестко, чернила ложились на бумагу отрывистыми линиями, и каждый скрип раздражал своей настойчивостью.       Аллан собрал письма в ровную стопку, убрал их обратно в ящик и закрыл с той же аккуратностью, с какой открывал. Порядок в комнате восстановился, но ощущение вторжения никуда не исчезло. Напряжение висело в воздухе. Майк не уходил, а стоял с видом человека, у которого в запасе оставался еще один довод, еще одно слово.       Аллан поймал себя на том, что ждет момента, когда они с Эллиз останутся наедине. Ему нужно было спросить о том письме, которое она успела отложить. Но Майк все продолжал молчать и писать, как если бы нарочно тянул время, и Аллану пришлось сдерживать нетерпение.       И именно в тот момент, когда он собрался заговорить первым, Майк оторвал взгляд от своих записей, захлопнул папку и произнес деловым тоном, как о пустой формальности:       — Отлично. С письмами мы разобрались. Осталось последнее. Хьюбел, учитывая обстоятельства гибели Мишера, комиссия санкционировала проверку твоего кинжала из эфирного стекла.       Аллан застыл, уставившись на него так, будто не поверил услышанному. Слова ударили почти физически. Несколько мгновений он смотрел на Майка, чувствуя, как холод поднимается изнутри и цепенеет в груди.       Мысль вспыхнула сразу: слишком уж вовремя прозвучало это требование. Может, это была месть за уловку с письмами. Или Майк заметил, что Эллиз что-то спрятала, но предпочел не озвучивать находку, решив подставить их иначе. Подозрения разрастались, однако Аллан не выдал их ни взглядом, ни движением.       Эллиз нахмурилась. Раздражение проступило в чертах, но вмешиваться она не спешила и скрестила руки, всем видом показывая, что хочет услышать объяснение.       — На каком основании? — спросил Аллан, и его голос прозвучал низко, сухо, с трудом скрывая резкость.       — На самом простом, — отозвался Майк твердо и уверенно. — Нам нужно получить достоверное представление о том, как погиб Мишер. Именно поэтому комиссия не стала тратить время на осмотр тела: это было лишнее. Все можно восстановить проще и точнее — через оружие. Эфирное стекло способно хранить воспоминания. А эмиссары эфира умеют извлекать их. Верно, Эллиз?       Он повернул к ней голову, задержав взгляд дольше, чем требовалось. Стало ясно: он сознательно подхватил ее прежние сомнения и теперь использовал их в своих целях.       — Или, — добавил он с усмешкой, — ты не уверена, что справишься? Джозеф мог и не научить тебя этому. В таком случае я передам кинжал Иви.       Аллана передернуло. В интонации Майка звучала не только насмешка — все было рассчитано на то, чтобы рассорить его с Эллиз. Злость поднялась волной, но он удержал ее внутри.       — Пойми, Хьюбел, — продолжил Майк, обращаясь уже прямо к нему, — это не прихоть. Если мы восстановим картину последнего боя, у тебя появится весомое доказательство невиновности. И оно будет значить куда больше, чем слово Коулмана. Воспоминания объективны. И они не подвержены симпатиям, в отличие от главы эмиссариата, который мог сказать все что угодно, лишь бы прикрыть сына своего старого друга.       Аллан застыл. Эти слова резанули особенно остро — в них звучала прямая угроза. Свидетельство Коулмана могли обесценить в любой момент, превратив его в оружие против Хьюбелов. В груди расползалось тяжелое чувство. С виду все это выглядело «благородной» процедурой, но на деле било в самое уязвимое.       Он поднял глаза на Эллиз. В ее взгляде мелькнуло то же выражение, что и раньше, когда она спрятала письмо, — сочувствие. Эллиз не знала, что кинжал был дорог Аллану как память о матери, но она все равно почувствовала его внутреннюю боль, и это сразу отразилось на ее лице.       — Ты сможешь? — спросил Аллан тихо, не отводя глаз.       — Да, — кивнула Эллиз. — Джозеф успел научить меня и этому.       Ее слова прозвучали уверенно. Затем она повернулась к Майку, и в ее облике проявилась решимость — спокойная, но упорная, как будто она все же надеялась повлиять на ситуацию, найти хоть какой-то контраргумент, удержать его от последнего шага.       — Но вы не можете оставить Аллана без оружия. Его кинжал из эфирного стекла — не просто формальность. Он один из немногих в Префектуре, кто действительно использует его по назначению. На предстоящей вылазке в рощу он может понадобиться снова.       Аллан почувствовал благодарность за ее слова. Она выступила за него открыто, и это значило больше, чем он мог показать. Но ответ Майка оказался ожидаемым и беспощадным:       — Новый кинжал ему предоставят, — холодно отрезал он. — Это не проблема.       Аллан ощутил, как внутри все сжалось еще сильнее. Покоряться этому требованию было мучительно, но выбора у него не оставалось. Он молча вынул кинжал из-за пояса и протянул Эллиз.       Напарница приняла оружие обеими руками, чуть дольше задержав взгляд на лезвии, и в ее лице мелькнула тень сожаления, заметная для Аллана. Этот миг ясно сказал ему: она не знала, какое место занимал кинжал в его жизни, но разделила с ним тяжесть момента. Затем Эллиз решительно сжала рукоять. Эфирное стекло издало короткий треск, лезвие покрылось сетью мгновенных трещин и осыпалось на пол хрупкими осколками.       На месте клинка осталась тонкая дымка эфирной пыли. Эллиз подняла руку, собрала ее в тугой завиток, аккуратно накрутила на палец и сняла, передав Майку.       Он принял ее без лишних слов, спрятал в небольшую колбу, которую достал заранее, и кивнул, впервые позволив себе нотку признания:       — Глава Эмиссариата не ошибся в тебе. Для твоего возраста ты и правда удивительно талантлива.       После этих слов он спрятал колбу в карман и направился к двери.       — Я приду на тренировку через час, поэтому можете не торопиться, — бросил он на прощание.       Майк вышел за дверь, и шаги постепенно стихли в коридоре. Комната вновь стала тесной и слишком тихой. Аллан смотрел на пустую рукоять, застывшую в руке Эллиз, а затем перевел взгляд на осколки, рассыпанные по полу. Его не отпускало чувство, что вместе с кинжалом только что раскололась и часть его прошлого.       Когда-то это уже произошло. В ночь инцидента, когда он добил второго затравленного Скверного, оказавшегося в посмертном захвате Уильяма, оружие треснуло само по себе. Объяснение пришло не сразу, но в конце концов Аллан убедил себя: возможно, часть души Уильяма застряла в том Скверном инфернале, и когда он пронзил его, эта частичка попала в кинжал и оставила в нем трещину.       А потом, утром после похорон, когда тело Уильяма сожгли и все, что связывало его с этим миром, наконец отпустило, кинжал оказался целым. Трещины исчезли, и оружие выглядело так, будто никогда не ломалось. Аллан воспринял это как знак: если кинжал сумел восстановиться, значит, и он сам однажды справится с утратой. Эта мысль стала для него обетом — напоминанием, что боль можно перетерпеть, если продолжать бороться.       Теперь же, глядя, как стекло хрупко осыпалось на пол, он понимал: надежда обманула его. Кинжал больше не восстановится, а вместе с ним уже не вернется и то, что было потеряно навсегда.       Он заставил себя собраться и, ничего не говоря Эллиз, опустился на колени, чтобы собрать то, что осталось от оружия. Но едва он дотронулся до первого осколка, рядом опустилась и она.       — Я помогу, — сказала Эллиз негромко, протянув руку к стеклу.       — Нет, — резко остановил он. — Ты порежешься. Лучше я сам.       Эллиз замерла, посмотрела на него внимательно, и Аллан понял, какую глупость только что сказал. Она — Скверный инфернал. Даже если острый край стекла рассечет ей кожу, порез затянется мгновенно.       — Прости, я не подумал, — выдохнул он после паузы, не поднимая глаз.       — Нет, это я, — тихо ответила Эллиз.       Она не отстранилась и продолжила собирать осколки, но теперь ее движения стали неторопливыми и осторожными. В каждом жесте угадывалось согласие принять его заботу, пусть практического смысла в ней было мало. Стеклянные кусочки один за другим ложились на ладонь, складываясь в маленькую кучку. Резкость первых движений исчезла, зато осталась мягкость и бережность, тихое внимание к тому, что было важно для него. Аллан задержал взгляд на ее руках — и неожиданно почувствовал облегчение: его тревогу не оттолкнули, не высмеяли, а приняли.       — Я должна извиниться, — сказала она после паузы. — Я должна была рассказать тебе раньше. Про расследование.       Аллан поднял на нее взгляд.       — Честно, — продолжила она, укладывая еще один осколок к остальным, — я не врала насчет «испытательного срока». Как эмиссар я и правда еще не проявила себя нигде, кроме Метрополийского Эмиссариата. Но в остальном…       — Джозеф доверяет тебе так же, как себе, — закончил за нее Аллан. — Понимаю. Я с самого начала догадывался, что он послал тебя в Ифескар не просто так. Но не думал, что все настолько серьезно.       Он умолк. В тишине звякнул очередной осколок, который Эллиз положила сверху к остальным.       — Джозеф не доверяет Трибуналу? — спросил он сдержанно. — Или он что-то знает? Может, ты что-то знаешь?       Эллиз задержала дыхание и тихо сказала:       — Я… Аллан, я не могу раскрывать подробности расследования. Мне запрещено.       — Не раскрывай, — он стиснул зубы. — Просто ответь: я прав или нет? Трибунал хочет подставить моего отца?       Он поднял на нее глаза. Ее кивок был коротким, но этого хватило — смысл стал предельно ясен. В груди сжалось еще сильнее.       — Я знаю, — он заговорил мягче, — что Джозеф вроде бы хорошо относится к моему отцу. Но все складывается так… подозрительно. Как будто все концы ведут ко мне, к моей семье. Я не понимаю, что думать. И еще — то письмо, — он понизил голос, — я видел, что ты спрятала одно. Ты можешь показать его?       — Я не думаю, что тебе стоит его видеть, — сказала Эллиз.       — Что? — Аллан резко вскинул голову. — Я думал, ты спрятала его, чтобы показать мне.       — Я спрятала его, чтобы Майк не увидел, — твердо ответила она. — Это письмо нужно сжечь. Его нельзя хранить.       — Сжечь? Опять? Как ту рекомендацию от Джозефа? — Аллан подался вперед, чувствуя, как злость пробивается сквозь усталость. — Нет. Я хочу увидеть это письмо. Эллиз, твое расследование касается меня, моего отца, моей семьи. В конце концов оно касается моего напарника. Пока вы листали письма Камилы, я только и думал: да не может быть, что вы найдете там что-то важное. Я говорил с Уильямом каждый день и ни разу не заметил ничего подозрительного. Даже если заговор существовал, он о нем не знал. А теперь ты находишь письмо и — серьезно? — не показываешь его мне? Почему? Потому что я узнаю то, что мне знать не положено? Потому что тебе запретили делиться деталями? Да к черту это расследование! Отдай письмо. По-человечески прошу.       Эллиз не дрогнула. Она выдержала паузу, и от ее спокойствия Аллану стало еще тяжелее. Та отстраненность, с которой она умела закрываться, когда считала нужным, казалась ему невыносимой.       — Аллан, ты имеешь право знать, что происходит. Ты прав: речь идет о твоей семье, и, если твоего отца хотят подставить, тебе нельзя оставаться в стороне. Но мы не можем позволить себе запутываться в том, чего ты не понимаешь. — Она выпрямилась, не отводя взгляда. — Ты отличный эмиссар. Даже после рассказов Джозефа я не представляла, что ты окажешься настолько силен в бою. Мне повезло, что именно ты мой напарник. Я знаю, что на тебя можно положиться, и это важно, особенно сейчас, когда впереди операция в лесу. Но ты не разбираешься в политике Метрополя.       Она чуть наклонила голову, и ее взгляд стал еще жестче, будто она намеренно лишала его возможности отступить.       — Комиссия осторожна в словах: «возможно», смерть Уильяма неслучайна, «возможно», в Ифескаре был заговор. Они избегают прямых утверждений, потому что им нужны доказательства. Но это не меняет сути. Трибунал знает о заговоре, потому что сам за ним стоит и своим расследованием пытается раскрутить его по-своему. Ситуация серьезная, Аллан. Гораздо серьезнее, чем ты думаешь.       — Так поясни мне!       Он резко встал и с раздраженной поспешностью высыпал собранные осколки кинжала на стол. Хрупкий звон разорвал тишину. Для него оружие, еще недавно бывшее дорогой памятью, в этот миг ушло на второй план. Эллиз тоже поднялась и положила к его осколкам свои — спор было уже не заглушить.       — Если ты, в отличие от меня, «скарийца», разбираешься в политике Метрополя, в чем трудность просто посвятить меня и сказать, что происходит?       Она стояла напротив, неподвижная, с прямым и тяжелым взглядом.       — Но зачем? Чего я этим добьюсь? — Эллиз опустила руки, и в ее голосе прозвучало утомленное сопротивление. — Ты не можешь помочь мне в расследовании, зато можешь быть хорошим эмиссаром. Одно мешает другому. Если ты начнешь думать о заговорах и интригах, тревожиться за себя и за семью, ты потеряешь внимание. А сейчас это недопустимо. Аллан, прошу, давай закроем тему. Я не хочу с тобой ссориться. Не опять. Мы только вчера смогли помириться.       Это напоминание о прошлой ссоре обрушилось на него неожиданным обвинением. Раздражение взметнулось мгновенно, горячей волной, готовой сорваться наружу. В груди все рвалось и требовало выхода: обиды, упреки, накопленная усталость. Ему хотелось выругаться, обрушить на нее все сразу, загнать в угол, заставить отвечать. Но взгляд Эллиз остановил его. В нем не было ярости — только усталое, тяжелое разочарование, которое оказалось хуже любых обвинений.       Он застыл. Что он делает? Снова отталкивает ее — и ради чего? Ради собственной правоты, ради пустой гордости? Он вспомнил, как не раз позволял вспышкам ломать их разговоры и каждый раз оставался один перед холодной стеной ее молчания. Если он позволит себе еще один срыв, то потеряет все, что было выстроено между ними.       Аллан глубоко вдохнул и заставил себя взять под контроль то, что едва не прорвалось. Кричать не имело смысла. Если он хотел быть услышанным, нужно было найти иной путь — не обвинять, не давить, а удержать ее рядом, не разрушая хрупкую связь, а выстраивая возможность говорить по-настоящему.       — Я тоже этого не хочу, — наконец произнес он тише и шагнул ближе. — Но ты меня не понимаешь. Я знаю, как быстро все может измениться в Ифескаре. Мой отец стал Восточным Префектом после переворота, который поддержали в Трибунале. Если его хотят подставить, я представляю, как легко его могут свергнуть, стоит только возникнуть желанию. Это моя семья, мой дом. Однажды, во время эксперимента, я уже подвел отца и брата — и не прощу себе, если сейчас, имея возможность предупредить их, не попытаюсь этого сделать.       Он протянул руки и взял ее ладони в свои. Сжал крепко, но без давления, стараясь, чтобы она почувствовала не власть, а настойчивость его просьбы, то напряжение, с которым он держался, чтобы не сорваться.       — Я не хочу ссориться, Эллиз. Я хочу, чтобы ты услышала меня. Это не упрямство и не гордость. Я прошу, потому что хочу понять. Если ты молчишь, мне остается только гадать. А догадки хуже правды. Я не выдержу этого.       Эллиз едва заметно дернулась, собираясь освободиться, но остановилась. На ее лице проступила привычная закрытость, суровый щит, которым она отгораживалась от всего лишнего. И все же в ее взгляде мелькнуло колебание, которое Аллан успел уловить. Несколько секунд тишины давили сильнее любого открытого спора, и он понимал, что именно сейчас решается, сможет ли он пробиться через этот барьер.       — Мы ведь напарники, — продолжил он, не выпуская ее ладоней. Его слова звучали ровно, но внутри нарастала решимость. — Почему ты готова доверять мне в бою, а как человеку — нет? Я бы никогда не позволил своим чувствам помешать сосредоточенности, особенно если от этого зависит твоя жизнь. Ты права: на меня можно положиться. Но доверие должно быть взаимным. Мне тяжело, когда ты скрываешь от меня то, что знаешь. У меня больше опыта в бою, и я всегда готов делиться им с тобой, помогать и поддерживать, потому что хочу, чтобы ты смогла раскрыться как эмиссар не только в стенах Метрополийского Эмиссариата. И ты могла бы сделать то же самое — разделить со мной свое расследование, довериться как напарнику по-настоящему.       Она опустила глаза, и ее пальцы едва заметно дрогнули, будто она готовилась освободиться, но не решилась. Аллан уловил ее внутреннюю борьбу: Эллиз словно тянуло к нему, но что-то удерживало, и он знал, что именно. Ей было велено молчать. За ее молчанием стоял приказ Джозефа, стояла дисциплина и преданность делу, в которое она была вовлечена. Но вместе с этим в ее лице проступало сомнение, как если бы она взвешивала, можно ли отойти от правил ради него одного.       Аллан медленно отпустил одну ее ладонь и поднял руку к лицу. Движение было мягким, осторожным, сдерживающим его собственное напряжение. Подушечкой большого пальца он коснулся ее щеки — так же, как перед их первым поцелуем, когда она позволила себе расплакаться. Тогда это было внезапно, теперь — умышленно. Он хотел этим касанием стереть ее сомнения, показать, что рядом с ним ей не нужно прятаться.       Эллиз подняла глаза и встретила его взгляд. В ее лице скользнула неуверенность, и на миг показалось, что она готова уступить, но внутренний запрет держал ее крепко. Несколько секунд тянулись мучительным ожиданием, и Аллан уже чувствовал, что защита начинает рушиться. Но она сжала губы, закрыла глаза и, подняв руку, осторожно обхватила его запястье. Пальцы ее были холодными, в движении чувствовались и решимость, и сожаление. Она отстранила его ладонь от лица, высвободилась и сделала шаг в сторону.       Аллан нахмурился. Ее жест не был прямым отказом, но и не позволял приблизиться. Эллиз отвернулась, подошла к окну и обняла себя руками, стараясь удержать внутреннее напряжение. В тусклом стекле ее силуэт выглядел особенно одиноким. Он видел линию шеи, сжатые плечи, выпрямленную спину — и понимал: решается не спор, а ее внутренняя мера, сколько она сможет открыть из того, что хранит.       Молчание затянулось. Аллан стоял рядом, чувствуя дистанцию, которую не мог преодолеть простым усилием, и ждал. Эллиз не обернулась, ее взгляд оставался прикован к темному стеклу, и тогда она наконец заговорила.