Долг и Жертва

      — Нет смысла предупреждать отца: он и так обо всем в курсе — и поверь, больше, чем ты. Помнишь, я говорила о программе по подготовке резервистов? Она и правда существует, как и угроза войны с Сакралинном. Новая аристократия хочет ее развязать и протолкнуть решение в Трибунале. Но для объявления войны нужен повод, такой, который убедит даже противников. Именно это сейчас и делается в Ифескаре. Комиссия прибыла в Восточную Префектуру, чтобы начать расследование и раскрутить его так, чтобы потом, на заседании Трибунала, предъявить это как довод для нападения на Сакралинн. Скарийцы горды и жаждут независимости. Ваш Предел — единственный источник добычи эры в империи, а на эре держится все. Главные противники войны — старая аристократия, которую возглавляет моя семья, Тремэйны. Пока Виктор Тремэйн остается Верховным Судьей, идею войны не удастся продвинуть. Но есть условие, при котором его мнение изменится.       — Если нарушить процесс добычи эры в Ифескаре и обвинить в этом Сакралинн… А моя семья при чем? — Аллан осекся, его дыхание сбилось, и догадка ударила сильнее любых слов. — Не может быть. Они хотят обвинить моего отца в…       — …сговоре с Сакралинном, — закончила за него Эллиз, не меняя тона. — Сакралинн как Предел сохраняет независимость. Ифескар мечтает о том же. Если бы Ифескар попытался освободиться от влияния Метрополя, самым очевидным союзником оказался бы именно Сакралинн. Ифескар — источник эры, а для Сакралинна выгодно ослабить Метрополь. Твой отец — один из самых могущественных Префектов, и если с кем и стоило бы договариваться Сакралинну, то с ним. К тому же всем известны амбиции твоего отца. Сейчас их трактуют так, будто он стремится выслужиться перед Метрополем, но при желании можно повернуть это иначе: его честолюбие можно объяснить жаждой независимости.       — Это бред, — резко возразил Аллан. — Да, мой отец амбициозный человек, и да, он говорил о независимости Ифескара, но Джозеф уверял меня…       — …что он не такой наивный, как большинство скарийцев, — подхватила Эллиз. — И он прав. Независимость Ифескара — иллюзия. Скарийцы верят в нее, потому что не понимают, насколько сильно зависят от Метрополя и эмиссаров. Большая часть жителей Префектур даже не знает, что такое Скверные инферналы, никогда их не видела. Когда-то ваш Предел жил сам по себе, потому что не добывал эру. Но стоило Метрополю начать скупать ее, и все изменилось. Когда-то все фескарионы в ваших рощах были насыщенными, но, начав добывать эру, вы изменили это, и в итоге в Ифескар прорвались блуждающие души из Омута. Справиться с ними смогли только эмиссары.       Аллан не перебивал. Он смотрел на нее, пораженный тем, насколько стройно и уверенно она выстраивала общую картину. В памяти всплыло ее воспоминание о Калидуме — то, где она стояла в переулке и говорила с Муфридом. Возможно, она и не помнила своей жизни до Метрополя, но ее тело хранило это знание. Сейчас она рассуждала с той же ясностью, с какой тогда смотрела на Неопалимых, будто возвращалась в собственную стихию. В этот миг она раскрывалась до конца, становилась естественной и подлинной — такой, какой Аллан еще никогда ее не видел.       Эллиз сделала короткую паузу, опустила глаза и едва заметно выдохнула, прежде чем продолжить:       — Все это не случайность, Аллан. Это было сделано намеренно. Проект, продуманный заранее. — Она чуть замялась, и голос ее смягчился, в нем появилась осторожность. — Его инициировал Джозеф. Именно он, изучив ваш Предел, предложил Метрополю скупать у вас эру, чтобы нарушить баланс и превратить вас в зависимую территорию. То же самое произошло и с Энкардисом. Поэтому Джозефа так ценят в Трибунале: его идеи позволили захватить два Предела без войны. Ифескар сам сдался, потому что без эмиссаров больше не мог существовать.       С каждым словом Эллиз ощущение ясности становилось невыносимо отчетливым. Ее речь складывалась в стройную цепочку, в которой случайности исчезали, а на их месте проступал замысел. Аллан всегда считал себя внимательным к истории, знал хронологии войн и реформ, умел искать в прошлом подтверждения своим догадкам. Но здесь все оказалось иначе: то, что он привык объяснять совпадением или естественным ходом событий, оказалось частью чужой воли. Мысль об этом жгла — он осознал, насколько был слеп в вопросах политики Метрополя. Эллиз же рассуждала как человек, которому доверили слишком много и который научился видеть глубже. В этот миг он понял, почему расследование поручили именно ей: она была создана для этого.       — В свою очередь, захват Сакралинна Джозеф никогда не поддерживал, — продолжила она. — У этого Предела нет уязвимостей, какие были у Ифескара и Энкардиса. Его можно подчинить только военным вторжением, а Джозеф всегда пытался этого избежать. Поэтому он и послал меня в Ифескар. Он знал о заговоре в Трибунале: новая аристократия подстроила распространение затравленных Скверных, чтобы выслать комиссию, которая доказала бы причастность Сакралинна. А твоего отца подставить проще всего — можно объявить, что он помогал Сакралинну в организации этой провокации, что он сам поддерживал идеи независимости Ифескара и, в конце концов, предал Метрополь.       Эллиз стояла все в той же позе у окна, не поворачивая головы. Аллан, напротив, скрестил руки на груди и стиснул зубы, стараясь не сорваться.       — Джозеф и твой отец — союзники. Джозеф никогда не говорил мне, когда именно он сблизился с ним, но я предполагаю, что это могло произойти во время эксперимента. Ты утверждаешь, что Джозеф уверял тебя, будто Кроуфорд не поддерживает независимость Ифескара, а значит, он уже тогда поделился с ним своими целями. Может, это произошло тогда же, когда он раскрыл ему правду о твоих кошмарах, и сам Джозеф понял, что ты элавир.       Аллан медленно втянул воздух, удерживая в груди гнев. В ее версии отец и Джозеф оказывались куда ближе друг к другу, чем он сам когда-либо к ним был, и эта мысль обжигала сильнее признания о заговоре.       — Твой отец и правда предан Ифескару больше, чем Метрополю. И он действительно поддерживает независимость, только не в том формате, о котором думают скарийцы, — добавила Эллиз и наконец повернулась. Ее глаза встретились с его взглядом, усталым, но твердым. — Твой отец хочет, чтобы род Хьюбелов признали. Чтобы вы вошли в Трибунал как первый признанный род скарийцев. Для этого у него есть все шансы. Были с того момента, как он стал Префектом. Твоя мать раньше жила в Метрополе, благодаря чему вы — родственники Карлайлов, Фэрфаксов и Моров.       Аллан застыл. Эти слова прозвучали не как сухая политическая деталь, а как откровение, которое касалось лично его. Теперь он понимал, почему Эллиз обернулась к нему именно в этот момент: она все это время знала, чего добивался его отец, и знала, что он сам, как старший сын, мог бы стоять в одном ряду с признанными наследниками: Элизабет Тремэйн, Уильямом Мишером, Майком Гарвином. Мысль давила, не укладывалась в голове и заставила его сжать кулаки. Это меняло слишком многое. Одно дело — видеть в Эллиз девушку, вынужденную играть роль госпожи Тремэйн, и целовать ее назло запретам, бросая вызов правилам, связывающим эмиссаров и аристократию. Совсем другое — представить ее той, за которой он имел бы право ухаживать по-настоящему, окажись он наследником признанного рода Хьюбелов, а она — юной госпожой Тремэйн.       — Раньше новая аристократия поддерживала эту идею, — продолжила Эллиз, будто не замечая, как он напрягся. — Они хотели расширить Трибунал, признав еще два рода: один — скарийский, другой — кардийский. Это было выгодно для войны с Сакралинном. Если бы у Ифескара и Энкардиса появились свои представители в Трибунале, жителям колоний было бы проще навязать мысль поддержать войну. А бремя войны легло бы именно на них, а не на Метрополь. Большинство эмиссаров-резервистов — скарийцы и кардийцы. Кроме того, война потребует увеличения добычи эры и эфира. В Ифескаре это приведет к росту нагрузки на Префектуры и эмиссариаты. В Энкардисе все сложнее: эфир добывается с трупов умирающих кардийцев, значит, Метрополь создаст в Энкардисе новый кризис. Там и без того высокий уровень преступности, множество криминальных группировок, и, если их стравить, смертность вырастет, а вместе с ней — добыча эфира. Поэтому Карлайлы с самого начала готовили семьи-претендентов. В Ифескаре такой семьей были вы: они помогли твоему отцу совершить переворот в Восточной Префектуре, а потом женили его на твоей матери — младшей сестре госпожи Карлайл. В Энкардисе есть своя кандидатура. Но теперь все изменилось — особенно отношение Карлайлов к твоему отцу.       Аллан поднял голову, напряженно всматриваясь в Эллиз, чувствуя, что за этими словами скрывается нечто большее.       — Кроуфорд узнал о существовании элавиров в Трибунале — представителей признанных родов, которые на самом деле являются калидумцами. И узнал он об этом, потому что твоя мать — элавир. Потому что из-за нее ты родился элавиром. Видимо, когда он понял это, он и признался во всем Джозефу. Так они и стали союзниками: Кроуфорд рассказал Джозефу об элавирах в Трибунале. Со временем об этом узнали Карлайлы, и именно тогда твой отец впал в немилость. Его не убили раньше только потому, что от обычного убийства было бы меньше выгоды, чем от подставы, которую готовят сейчас: объявить о его сговоре с Сакралинном.       Эллиз замолчала, подбирая слова. Аллан вглядывался в нее все настойчивее, и напряжение нарастало.       — Однако Кроуфорд не глупый, — сказала она тверже. — Когда он понял, что Карлайлы ему больше не союзники, он объединился с Джозефом и с Виктором Тремэйном.       Она вновь отвернулась к окну, не решаясь встретить его взгляд после того, как сказала это. Все восемь лет, пока он винил Тремэйна в смерти матери, тот оставался союзником его отца. Эллиз знала об этом с самой первой встречи — знала и молчала, даже тогда, когда он открывался ей и говорил, что винит себя в том, что навлек на семью гнев Тремэйна и потому не решился вернуться домой.       — В итоге сейчас дело обстоит так, что комиссия, уполномоченная Трибуналом и расследующая убийство Уильяма, на деле куплена Карлайлами и ищет доказательства за тем, чтобы в конце концов обвинить твоего отца в измене. В свою очередь, меня Джозеф отправил, чтобы я провела собственное расследование в пользу Метрополийского Эмиссариата и старой аристократии, в том числе Тремэйнов. Но ситуация, как я и сказала, очень сложная, Аллан. И сложность заключается непосредственно в убийстве Уильяма.       Эллиз вынула из кармана письмо. Несколько секунд держала его в руках, будто решаясь, стоит ли показывать, и лишь потом протянула Аллану.       — Прочти.       Он взял его осторожно, словно боялся обжечься. Пальцы нащупали разломанную синюю печать с четким оттиском герба Карлайлов. Воск раскрошился у него под рукой, и это простое касание сразу сделало письмо тяжелее, чем оно выглядело. И все же обожгло не оно, а сама мысль: именно это письмо, которое Эллиз хотела скрыть и в будущем сжечь, теперь было у него в руках. Аллан развернул сложенные листы. Взгляд скользнул по первой строке — и сердце рухнуло вниз. Письмо оказалось адресовано не Уильяму, как он был уверен, а ему самому. В первом же предложении, выведенном тонким наклонным почерком, стояло его имя. Аллан поднял глаза на Эллиз, не веря увиденному.       — Читай.       Он опустил взгляд и начал читать:       Аллан.       Мы с тобой никогда не были близки. Наши встречи можно пересчитать по пальцам, и разговоры всегда оставались редкими и краткими. Но сегодня я прошу тебя принять мои слова не только как от твоей двоюродной сестры, но и как от невесты Уильяма — твоего ближайшего друга. Эти две связи дают мне право рассчитывать на твое доверие, даже если письмо покажется неожиданным.       Я вложила его в другое — то, что предназначено Уильяму. Там лишь безобидные строки, способные отвлечь внимание. Настоящее письмо адресовано тебе. Я не могу раскрыть всего — слишком многое поставлено на карту, — но знаю одно: в Метрополе зреет заговор, и среди упоминаемых имен есть твое и имя твоей семьи. Я узнала об этом слишком поздно, чтобы предупредить иначе.       В одной из предстоящих вылазок может быть предпринята попытка покушения на твою жизнь. Прошу тебя, будь предельно осторожен и внимателен — особенно на восточной границе. Ходят слухи, что некоторых мародеров уже подкупили для этой цели.       И еще одно: не говори Уильяму о содержании моего письма. Его доброта и доверчивость сделают его только уязвимее. Но прошу тебя о большем: оберегай его и береги себя. Ради нашей семьи, ради него и ради тебя самого.

      С надеждой на твою осмотрительность,

Камила.

      Аллан дочитал письмо и остался стоять неподвижно. Листы мелко дрожали в его руках, но взгляд продолжал бегать по строкам, как если бы там скрывался иной смысл. Он вернулся к началу, перечитал заново. Потом еще раз. На третий раз слова ударили с особой силой, будто кровь в венах застыла. «Оберегай его и береги себя» — эта фраза ударила в голове набатом, перекрыв все остальное. Перед глазами сразу возник Уильям — сначала мертвое тело в лесу, израненное и неподвижное, а потом костер на похоронах, где огонь поглотил его окончательно.       Аллан судорожно втянул воздух. Он пытался взять себя в руки, сдержать подступающую дрожь, но пальцы, цеплявшие края бумаги, выдавали его. В письме ясно говорилось: покушение готовилось на него. На Аллана. Но погиб Уильям.       Он поднял взгляд на Эллиз, глаза распахнулись так, словно он не верил увиденному.       — Эллиз, — голос прозвучал хрипло, — я не получал это письмо.       — Я знаю.       Ее ответ прозвучал спокойно, но в этом спокойствии было слишком много тяжести.       — И… я не понимаю, — он запнулся, не в силах произнести самое очевидное, — оно вскрыто. И оно лежало в моей комнате. С остальными письмами Уильяма. Которые я сам забрал из его стола. Это невозможно. Уильям не мог так поступить. Не мог вскрыть письмо. Не мог прочитать его — и не отдать мне. И я…       Он резко умолк и почти рванул к письменному столу. С силой выдвинул ящик, схватил первое попавшееся письмо и положил его рядом. Сравнил почерк. Линии совпадали. Та же тонкая наклонная вязь, знакомая и неоспоримая.       Аллан почувствовал, как подкашиваются ноги. Письмо было настоящим. Его написала Камила. Оно предназначалось ему. Но дошло оно только теперь, когда Уильям уже давно сгорел в погребальном костре. Слова бежали перед глазами, но смысл их бил наотмашь, и внутри росла волна паники, от которой трудно было дышать.       Он медленно опустился на стул за письменным столом. Дерево под ладонями казалось холодным и жестким, пальцы дрожали, пытаясь удержать листы. Аллан поднял взгляд на Эллиз — в нем читалась не только растерянность, но и надежда, будто одно ее слово могло развеять этот кошмар.       — Скажи мне, что это неправда. Что это какая-то ошибка. — Голос его сорвался на хрип. — Уильям не мог так поступить. К тому же… Зачем кому-то в Метрополе была нужна моя смерть? Я не понимаю.       Эллиз сделала шаг к столу. Ее лицо оставалось сдержанным, но в глазах мелькнула тень сострадания. Она подошла ближе и положила ладонь ему на плечо, чтобы он не отстранился. Другой рукой она осторожно провела пальцем по краю письма, указывая направление мысли.       — Я не могу предложить тебе ничего, кроме собственных гипотез и предположений, — сказала она тихо. — Поэтому я и не хотела показывать тебе письмо. Но, честно, я не думаю, что Уильям тоже читал его. Смотри.       Она наклонилась, указывая на строчку: «Его доброта и доверчивость сделают его только уязвимее».       — Ты говорил, что не замечал в поведении Уильяма ничего подозрительного, — продолжила Эллиз. — И судя по словам Камилы, его невесты, наверняка знавшей его лучше всех, Уильяму вообще не следовало ничего знать о заговоре. Из-за своей доброты и доверчивости он мог поставить вас обоих под угрозу. Если бы Уильям что-то знал, он бы явно не смог это скрыть от тебя, даже если попытался бы.       Аллан внимательно слушал ее.       — Однако, — голос Эллиз стал чуть тверже, — я считаю, что в остальном письмо правдиво: его действительно написала Камила. И то, что произошло на границе… это и правда было покушением не на жизнь Уильяма, а на твою. Или, что еще вероятнее, на жизни вас обоих.       Она задержала ладонь на его плече, чувствуя, как напряжение в нем нарастает. Аллан опустил взгляд на письмо, а перед глазами вновь вспыхнул образ Уильяма — тот лес, неподвижное тело, костер похорон. В голове гулко билось: «Оберегай его и береги себя». Камила просила его уберечь друга, а он не уберег. Из-за него Уильям погиб, из-за него Камила лишилась возлюбленного, хотя доверяла именно ему. Мысль давила так, что хотелось закрыть глаза и забыть про это.       Но рядом была Эллиз. Она стояла близко, и в ее голосе звучала не только твердость, но и скрытая просьба. Аллан глубоко вдохнул, пальцы сжали письмо до хруста, но он заставил себя выпрямиться. Паника еще рвалась наружу, но он усмирил ее дыханием, вернув себе сосредоточенность. Он помнил свои слова: никакие чувства не должны были сделать его рассеянным. И сейчас это обещание стало не абстрактной клятвой, а необходимостью.       Эллиз нуждалась в нем сильным. И он не имел права разойтись на ее глазах.       — Я бы хотела сделать хоть что-то для тебя, чтобы смягчить удар, — тихо сказала она. — Но, Аллан, я не могу. Я на самом деле нуждаюсь в том, чтобы ты собрался с мыслями — и сейчас, и дальше. Потому что покушение на тебя — это проблема вчерашнего дня. Настоящая проблема — это Майк и вся эта проверка с письмами.       Аллан поднял глаза. Голос вернулся не сразу, но он поймал его, заставив прозвучать без дрожи.       — Что за проблема с Майком? — спросил он.       — Я предполагала, что Майк и Иви догадываются обо мне, — начала Эллиз. — Меня выдавало уже то, что я стала твоим напарником. Провести аналогию было несложно, тем более Джозеф никогда особо не скрывал моего существования. В Эмиссариате уже год ходили слухи о его «новой протеже», и Майку оставалось лишь сложить дважды два: твоя новая напарница и девушка, которую Джозеф держал при себе. Поэтому, когда Иви наехала на тебя в коридоре, я решила вмешаться — отыгрывать спектакль непричастности перед ними не имело смысла.       Она сделала короткую паузу и продолжила, чуть нахмурившись:       — Но меня тревожит другое. То, что Майк позвал именно меня проверять письма вместе с вами, а не Иви. Я предполагаю, что он знал о существовании этого письма. Разрешение комиссии Карлайлы получили неспроста: родители Камилы наверняка догадывались, что она попытается предупредить тебя или Уильяма. Хуже того… — Эллиз коснулась пальцем строки в письме: «Я узнала об этом слишком поздно, чтобы предупредить иначе». — Карлайлы-старшие слишком опытные интриганы. Я сомневаюсь, что Камила могла перехитрить их сама. Гораздо вероятнее, что они позволили ей написать это письмо, а затем использовали его в своих целях.       Аллан нахмурился, следя за каждым ее словом.       — Моя гипотеза такова, — продолжила Эллиз, — что письмо вообще не попало к Уильяму. Он его не видел и не вскрывал. Это сделал кто-то другой. Кто-то из вашего эмиссариата, и сделал это до того, как прибыли эмиссары из Восточной Префектуры. Иначе письмо не оказалось бы среди тех, что ты сам вынес из его комнаты перед похоронами. Его туда кто-то подложил, либо пока вы были в экспедиции, либо уже после того, как ты вернулся, но еще не успел забрать вещи Уильяма.       Она на миг замолчала, потом добавила тише:       — Если говорить о Майке… Мне кажется, он позвал меня именно потому, что хотел, чтобы письмо нашла я, а не он. Чтобы оно попало в мои руки и направило меня по ложному следу. Смотри. — Эллиз вновь указала на строки: «Ходят слухи, что некоторых мародеров уже подкупили для этой цели». — Здесь оставлена очевидная зацепка. Версия о подкупленных мародерах выглядит правдоподобной: на вас действительно напали ставшие Скверными мародеры, и они были затравленными. Из-за этого подозрения падают на эмиссариат Восточной Префектуры и твоего отца, выводя все так, будто именно он виновен.       Аллан прикусил губу, а Эллиз говорила все настойчивее:       — Но при этом Камила пишет, что подкуплены именно мародеры с восточной границы. На первый взгляд это кажется логичным: их подкупить проще, чем эмиссаров. Но я считаю это подлогом. Затравить Скверного способен любой — даже обычный человек, тем более мародеры. Главное знать, как это сделать. Эта версия слишком удобна, слишком гладко подогнана, чтобы быть правдой. Мне кажется, комиссия сознательно пыталась скормить ее мне. На деле же я не верю ни в виновность мародеров, ни в причастность эмиссаров Восточной Префектуры. Иначе аресты и проверки, которые устроил твой отец, давно бы все подтвердили.       — Но кто тогда мог затравить Скверных? — тихо спросил Аллан. — Если не мародеры и не эмиссары Восточной Префектуры?       — Остается только один вариант, — ответила Эллиз. — Это могли быть скарийцы, участвовавшие в экспедициях Восточной Префектуры, — те, кого эмиссары сопровождают и кто в самих рощах извлекает эру. Если бы комиссия зацепилась за это, можно было бы снова раскрутить версию о виновности твоего отца: словно все это время он был в сговоре с Сакралинном, первым делом арестовал своих эмиссаров, вызвал Трибунал, чтобы отвести подозрения, а на деле прикрывал настоящих преступников, действовавших по его указке.       Аллан нахмурился, едва сдерживая растерянность:       — Не знаю, Эллиз. Все звучит очень логично, я согласен, но… Если это было покушение на мою жизнь, а не на Уильяма, или даже на нас обоих, как это сочетается с версией о подставе моего отца? Получается, по версии Трибунала, он сам хотел избавиться от меня? От собственного сына?       Эллиз не сразу ответила. Ее взгляд задержался на письме, как если бы она взвешивала каждое слово.       — Вот об этом я и говорила, когда сказала, что ты не разбираешься в политике Метрополя, — произнесла она мягко, но без уступок. — Скажи, ты разговаривал с Уильямом о своей матери? О том, что о ней говорят в Метрополе?       — Нет. А о ней что-то говорят? — Аллан напрягся.       Эллиз кивнула едва заметно.       — О да. Прошло восемь лет, но тема до сих пор остается актуальной. Официальная версия ее гибели — самоубийство. Яростнее всех ее опровергал твой отец, утверждая, что твою мать убили. Но в Метрополе — по крайней мере, среди тех, кто вхож на званые вечера признанных родов, — думают иначе. Там не исключают, что за смертью Офелии может стоять сам Кроуфорд. Метрополийцы презирают его не меньше скарийцев. Для них он — лицемер, который демонстрирует преданность Метрополю, а на деле ненавидит его. И этой ненависти они придают самые уродливые формы: будто он терпеть не мог жену за ее происхождение и довел ее до самоубийства, а потом прикрывался версией убийства, чтобы отвести подозрения.       Она помолчала, но взгляд ее не дрогнул.       — И то же самое с тобой. Ты — эмиссар, «метрополийское явление». В Метрополе все знают о твоем конфликте с отцом, о том, что ты не возвращался домой, а отпуска проводил у Мишеров в Метрополе, периодически появляясь на приемах. Слухи всегда были, и их легко подогнать под нужный сюжет. Ты — эмиссар, он ненавидит эмиссаров. Ты верен Метрополю, он мечтает о независимости. Если бы ты умер, это оживило бы историю с твоей матерью и стало бы прямым подтверждением мифа о жестокости Хьюбела. Люди верят в то, что им нравится. А метрополийцам нравится видеть в твоем отце злодея.       Ее голос стал чуть тише, но в нем оставалась та же твердость:       — Поэтому твоя смерть, как и смерть Уильяма, — идеальный предлог для провокации. Уильям — последний из Мишеров. Ты — «хороший» Хьюбел. Ваша гибель — удобная трагедия и повод для легенды, которая отзовется и в сердцах обычных жителей, и среди аристократии. Два друга-эмиссара, которых часто видели вместе на приемах, — и теперь оба мертвы. Разве не красиво? Так и создают повод для войны. Сговор Кроуфорда с Сакралинном объявят угрозой безопасности Метрополя, вторжением в Ифескар, колонию, на которой держится империя. Твоя смерть и смерть Уильяма станут еще одним доказательством вероломности Кроуфорда и частью легенды, рассчитанной на эмоции. Ты, скариец, дружил с метрополийцем — идеал союза Ифескара и Метрополя. И над этим идеалом надругался Кроуфорд: убил собственного сына, убил сына эмиссара, когда-то спасшего Восточную Префектуру, ведь отец Уильяма погиб, защищая ваши земли. Тебя и Уильяма легко любить. Молодые, благородные, заметные. У Уильяма была невеста, целая жизнь впереди. И все это оборвалось. Резко. По вине Сакралинна, которому Трибунал давно хотел объявить войну, но до сих пор не видел повода.       Аллан тяжело вдохнул.       — Я в шоке, — произнес он медленно, подбирая слова. — Поверить не могу, что в Метрополе все устроено так. Что так они думают о моем отце, о войне, об Ифескаре… Но еще больше я в шоке от тебя, Эллиз. Ты рассуждаешь так, что могла бы соперничать с самими Карлайлами. Даже странно слышать это от Тремэйн.       — Я не Тремэйн, — упрямо возразила Эллиз. — Я та, кого вы забрали из Калидума. И знаешь, что в этом всем самое странное? Это не дает мне покоя последние дни. — Она отступила и начала медленно ходить по комнате, и Аллан повернулся за ней взглядом. — В воспоминании, которое мы оба видели, я разговаривала с Муфридом — тем командиром Неопалимых. Он сказал: «Ты отреклась от престола», а я ответила: «Весь ваш коллектив существует только благодаря тем правилам, которые написала я». Все это звучит так, будто…       — Будто ты была в Калидуме не простым человеком. Да, я тоже это заметил. Забавно, что ты наконец решила поговорить об этом со мной, — сказал Аллан, и уголки его губ тронула усталая усмешка, неожиданная даже для него самого. Волнение Эллиз, ее сбивчивость после столь уверенных рассуждений, это нервное оживление, прорвавшее ее обычную сдержанность, невольно отвлекли его от собственных тяжелых мыслей. Она ходила по комнате, отмеряя шаги резче, чем требовалось, и каждое ее движение отзывалось в нем учащенным биением сердца. Он смотрел и ловил себя на том, что любуется: именно такой — взволнованной, живой, небрежной в словах — она нравилась ему больше всего. — Так почему это не дает тебе покоя?       — Потому что все это, Аллан, — Эллиз обвела руками, раздраженная самой мыслью, — слишком напоминает тот мой странный дар, который Джозеф когда-то сумел во мне разглядеть. Когда мы пытались вернуть мою память, он просил меня решать задачки, связанные с историей Метрополя. Давал исходные данные — положение дел, интересы сторон — и просил разъяснить скрытые мотивы заговоров. Я разбирала их, угадывала связи, предвосхищала шаги, иногда даже дополняла то, чего он не говорил. И каждый раз мои рассуждения оказывались пугающе близки к тому, как мыслят элавиры в Трибунале, в частности Карлайлы. — Она осеклась, выдохнула и тихо добавила: — Меня это тревожит. Тревожит то, насколько естественно у меня это получается. И тревожит то, что… — Эллиз подняла взгляд на него, но сразу отвела глаза, смутившись собственных слов. Это движение показалось Аллану особенно трогательным. — Я не знаю. Прости. Мне не стоило об этом говорить.       — Тебя тревожит то, что ты могла быть не просто «той, кого мы забрали из Калидума», а, возможно, его императрицей? — Аллан прищурился, и на губах мелькнула нервная усмешка. — Кто еще отрекается от престола? Поверь, Эллиз, меня это тоже беспокоит. Только вот в моем случае ирония еще острее. Я ведь всерьез думал, что мог бы начать ухаживать за тобой. Все-таки при определенном раскладе я мог бы стать наследником признанного рода. Но, выходит, даже этого было бы мало, чтобы быть тебе под стать.       Эллиз застыла, словно ее сбило с толку само звучание его слов. На миг она потеряла уверенность, взгляд потускнел, а дыхание стало тише. Аллан сразу заметил, как она напряглась, стараясь сохранить самообладание. Несколько секунд она выдерживала его глаза, желая доказать, что ее не задело, но напряжение нарастало, и, когда румянец проступил на щеках, она все же отвела взгляд, спрятав смущение за коротким молчанием.       — Тебе стоит перестать так делать, — произнесла она наконец, стараясь сохранить ровный тон.       — Перестать делать что? — Аллан чуть улыбнулся. — Смущать тебя? Мне это даже нравится. Ты очень милая, когда смущаешься.       — Нет, — перебила она спокойно и решилась встретить его взгляд. — Перестань превращать любой неприятный факт обо мне в повод для гордости. Это сбивает с толку. Иногда кажется, что ты пытаешься убедить меня в том, чего сам не чувствуешь. Чтобы… Я не знаю. Я не хочу говорить об этом вслух.       Аллан понял все и без слов. Она намекала, что он говорит так, будто хочет втереться к ней в доверие и добиться ее симпатии, используя ее уязвимое место — собственное непринятие себя.       — Ты считаешь, что я тебя обманываю? — переспросил он, чувствуя, как внутри разливается горькое, вязкое чувство. С одной стороны, ему было жаль Эллиз и ее привычку разъедать себя изнутри, с другой — это задело его самого. Когда он пытался быть с ней искренним, она видела в каждом слове и взгляде притворство. — Вот как… И в чем же, по-твоему, я тебя обманываю?       — В том, что тебе все равно, — произнесла она после короткой паузы, и голос ее стал глуше. — Что я Скверный инфернал. Что из-за меня погибла твоя мать. Что, возможно, я связана с элавирами в Трибунале, а может, даже возглавляла их. Значит, виновата во всем, что они делали и делают сейчас. Я не знаю. Я никогда не понимала, зачем Джозеф задавал мне те задачки, но теперь, после того как я вспомнила тот переулок, начинаю думать, что он что-то знал о моем прошлом. Знал и молчал. Знал и использовал это — в том числе отправив меня в Ифескар расследовать заговор Карлайлов.       Аллан видел, как тяжело ей далось это признание. Джозеф значил для нее слишком многое, и потеря доверия к нему была почти разрушительной. Еще недавно он, возможно, обрадовался бы этому: она наконец начала видеть в нем то, что видел он сам, — человека, вечно скрывающего свои цели и привыкшего использовать чужую слабость. Но теперь это не принесло бы ничего, кроме нового разочарования.       — Эллиз, я скажу честно. В тебе и правда есть черта, которая не оставляет меня равнодушным, даже если чаще вызывает раздражение, чем восхищение. Это твоя самооценка. Да, ты Скверный инфернал, но почему ты считаешь, что это плохо? Потому что это делает тебя чудовищем? Возможно. Но ведь это делает тебя и незаменимым эмиссаром — сильнее любого человека, потому что тебя невозможно убить. Ты не представляешь, какое облегчение мне приносит эта мысль. Если бы ты была человеком, я не знаю, как смог бы справляться с постоянным страхом за тебя. Быть наставником — уже огромная ответственность. А быть наставником у девушки, которая мне откровенно нравится, — испытание, которого я не искал и к которому, очевидно, не был готов. Я бы не выдержал такого беспокойства, особенно после смерти Уильяма, в которой, как оказалось, я действительно виноват. Если Трибуналу нужно было подставить моего отца, моя смерть была бы куда выгоднее смерти Уильяма — она подтвердила бы слухи о «злом» Хьюбеле. И все же умер он, а не я, хотя именно я должен был его защищать.       Он замолчал, перевел дыхание и продолжил уже тише:       — Что касается твоих слов о моей матери… Я не понимаю, как ты пришла к мысли, что виновата в ее гибели. Ты пыталась ее предотвратить, Эллиз. Зарезала себя, чтобы остановить то, что считала неизбежным. Пусть это не спасло ее, но я все равно в долгу перед тобой.       Он посмотрел на нее внимательнее, будто проверяя, слышит ли она его.       — Что до Калидума и того, что ты могла возглавлять Неопалимых, я не берусь судить. Может, Джозеф и правда неслучайно давал тебе те задачки. Возможно, он проверял догадки, пытаясь понять, вспомнишь ли ты что-то из прежней жизни. И знаешь, я даже готов в это поверить. Потому что, в отличие от тебя, я видел тебя со стороны — в том воспоминании, потом, когда мы были в ссоре, и теперь. Если ты действительно причастна к элавирам в Трибунале, это можно назвать дурным прошлым. Но точно так же к элавирам в Трибунале была причастна и моя мать. Я узнал об этом еще до эксперимента: Джозеф сказал прямо, что я родился элавиром, потому что она была одной из них. С детства я мучился кошмарами, и она это знала. Понимала причину, но молчала. Более того, именно она отговорила отца показать меня Джозефу, хотя Коулман, его друг, настаивал.       Он покачал головой, и голос его стал спокойнее и мягче:       — Поэтому я отношусь к твоему прошлому проще, чем мог бы. Какая разница, кем ты была, если в том переулке ты стояла против Неопалимых? Какая разница, что ты сделала когда-то, если сейчас ты здесь, в Ифескаре, и помогаешь мне и моей семье? Если твой образ мыслей действительно похож на то, как рассуждают элавиры, неудивительно, что Джозеф тебе доверяет. Он ценит тебя и, думаю, гордится тем, что смог вырвать тебя из-под влияния Тремэйнов и сделать эмиссаром. Сделать своим «протеже». Потому что ты… невероятна.       Аллан усмехнулся без тени насмешки.       — А я, в свою очередь, благодарен ему. За то, что он поддерживает моего отца, что объединил его с Тремэйном против Карлайлов, что назначил тебя моей напарницей и поручил это расследование. Ведь если кто и сможет довести его до конца, разоблачить элавиров в Трибунале, то это ты. И мне действительно обидно слышать, что ты считаешь мои слова притворством. Потому что я не притворяюсь, Эллиз. Я просто не уверен, что заслуживаю твоего доверия.       Он поднял на нее глаза и тихо сказал:       — Ты мне нравишься. Это очевидно. Ты умная, сильная, красивая. И я бы многое отдал, чтобы иметь право претендовать на твою симпатию. Но я не наследник признанного рода, чтобы соответствовать тебе как Элизабет Тремэйн, и не знатный Неопалимый из Калидума, чтобы иметь право быть рядом с тобой, если когда-то ты действительно была императрицей. Все, что я могу предложить, — быть твоим напарником, наставником, тем самым юношей, который когда-то вытащил тебя из Калидума. Но в глубине души я понимаю, что этого недостаточно. И, наверное, поэтому я веду себя так, как умею. Прости, если в этом тебе видится обман.       Эллиз молчала. Она стояла неподвижно, будто его слова оставили в ней след, который невозможно сразу осознать. В глазах мелькнула растерянность, потом колебание — и, наконец, решимость.       — Ты мне тоже… — начала Эллиз, но запнулась. — Нравишься. И я… — она покачала головой, пытаясь подобрать слова, — не думаю, что ты должен быть кем-то другим, чтобы этого было… — Ее губы дрогнули, и она едва слышно добавила: — Достаточно. Мне нравится, что ты эмиссар.       Сердце Аллана пропустило удар. Напряжение, которое долго держало его изнутри, вдруг растворилось в тепле, опасном, но желанном. Он улыбнулся — спокойно, без бравады, просто потому что не смог иначе. Эллиз заметила это и тоже улыбнулась, неловко, но искренне, и в этом коротком мгновении она показалась ему такой, какой он всегда хотел ее видеть, — живой, открытой, без защитных масок.       — И почему тебе нравится, что я эмиссар? — спросил он тихо, чуть склонив голову, давая ей возможность продолжить.       Эллиз замолчала, потом, преодолев внутреннее сопротивление, подошла ближе. Сделала несколько шагов, остановилась у стола и облокотилась на край ладонью. В этом движении было все — осторожность, сомнение, но и желание быть рядом. Она стояла прямо напротив него, и воздух между ними стал плотнее.       — Мне сложно сказать почему, — сказала она негромко. — Наверное, потому что ты совсем не такой эмиссар, как я. Я получила опыт благодаря особой подготовке и Джозефу, а ты сделал себя сам. Мне это… очень нравится. То, как ты владеешь нитями эры, будучи таким молодым. И то, что у тебя на счету три Скверных инфернала, которых ты убил лично, без напарника, при помощи кинжала из эфирного стекла.       Она запнулась, опустила взгляд. Голос стал мягче, и в нем появилась тень вины:       — К слову… прости меня за него. Мне жаль, что именно мне пришлось его разбить. Я почувствовала, как много он значил для тебя. Уловила это через свою чувствительность к эфиру.       Аллан не ответил сразу. Он смотрел на нее, отмечая в каждом ее движении ту редкую неуверенность, которую она обычно тщательно скрывала. Эллиз стояла у стола, не зная, куда деть руки, и вся ее собранность казалась уставшей. Напряженные плечи, сдержанный выдох, дрожь пальцев — все это вызывало в нем не жалость, а странную нежность. Он понимал, что она подошла не из необходимости, а потому что действительно хотела быть ближе. Эта ее уязвимость тронула его, сделала ее еще красивее — не внешне, а тем внутренним теплом, которое прорывалось через осторожность.       Он медленно протянул руку и коснулся ее пальцев. Кожа была прохладной, и под его прикосновением отозвалась тихим, едва заметным движением. Он сжал ее ладонь чуть крепче, передавая тепло, словно хотел убедить ее, что все в порядке, что он не обижался.       — Я сам попросил тебя это сделать, — сказал он тихо, глядя снизу вверх. — Не забывай об этом. Этот кинжал много значил для меня, потому что его сделали по заказу моей матери. Я дорожил им как памятью о ней. И если бы кто-то другой уничтожил его, я бы не простил. Майку, Иви… Нет, я не прощу. Но тебе — да.       Эллиз глубоко вдохнула, пальцы ее дрогнули, но она не убрала руки. Напротив, переплела пальцы с его, и это движение получилось таким естественным, будто она давно этого ждала. В ее взгляде смешались растерянность и доверие, робкое, но настоящее.       — Я… — произнесла она негромко. — Ценю это. Правда. И… даже не знаю, как тебе сказать об этом.       — Говори, как есть, — ответил он спокойно, все так же глядя на нее снизу вверх.       Она подняла глаза. Их взгляды встретились, и пауза между ними обрела плотность, наполнив воздух теплом и ожиданием. Аллан чувствовал, как ее дыхание становится глубже, а его собственное замедляется, подстраиваясь под ритм ее присутствия.       — Если хочешь, — сказала она наконец, почти шепотом, — я могу попробовать восстановить его.       Он замер, не сразу поняв смысл ее слов.       — Что? Восстановить? — переспросил он.       — Ну да.       — Ты что, умеешь работать с эфирным стеклом? — он вскинул брови и чуть наклонился вперед. — Кинжал же разбился вдребезги… Как ты собираешься это сделать?       Эллиз глубоко вдохнула и заговорила ровно, выстраивая мысли по порядку:       — Задачи, которые давал мне Джозеф, не были единственным способом разбудить память. Одно из важнейших упражнений требовало усидчивости: часами сидеть и настойчиво выуживать обрывки воспоминаний. Чтобы выдерживать это, Джозеф предложил мне хобби — собирать стеклянные мозаики. На первой нашей тренировке ты говорил о методе Уильяма — о насыщении эфира воспоминаниями. Это не его эксклюзивная идея, мы тоже ею пользовались. Джозеф просил меня вызывать разные эмоции в процессе. Я много упражнялась, собирала картины из цветного эфирного стекла и насыщала их воспоминаниями: сосредотачивалась на эмоции, пыталась представить обстоятельства, в которых могла бы ее испытать, и иногда это срабатывало — мне приходили различные видения о прошлом.       Она сделала паузу, подбирая слова.       — Очевидно, это не то же самое, что работать с прозрачным эфирным стеклом. Я не училась делать кинжалы из эфирного стекла — этому учатся годами. Но я умею обращаться с цветным стеклом и могу попробовать собрать твой кинжал по-своему: использовать оставшиеся осколки и «склеить» их моим эфиром. Вряд ли он получится таким же прочным в бою, как прежде, но как память мог бы сохраниться.       — И ты еще спрашиваешь у меня? — выпалил он, и в голосе прозвучало облегчение. — Эллиз… я был бы счастлив, если бы ты это сделала. Конечно.       — Я просто сомневалась, — сказала она тише, скользнув взглядом в сторону. — Не хочу давать ложную надежду. Я не обещаю восстановить его в первозданном виде. Да и с цветным стеклом он может получиться… странным. Может, тебе это не понравится.       Аллан улыбнулся, мягко сжав ее руку.       — Восстанови его, — ответил он. — Мне понравится в любом случае. Даже если он получится неровным или хрупким — это все равно будет мой кинжал. Тем более… насыщенный твоими воспоминаниями. Я бы очень хотел, чтобы ты восстановила его чем-то… что запомнится. Что я мог бы потом призывать и… В общем, думаю, ты поняла. Я хочу что-то особенное.       Эллиз подняла на него глаза, и в ее взгляде что-то изменилось. Неуверенность уступила место живому блеску — в нем появилось заигрывание, едва заметное, но притягательное. Она чуть приподняла подбородок, уголки губ дрогнули, и в ее выражении появилась знакомая игривость.       — А у нас есть такое совместное воспоминание? — спросила она с легкой усмешкой. — Или под «особенным» ты подразумеваешь нечто вроде поглощения коррозии?       Аллан коротко рассмеялся, чувствуя, как ему нравится это в ней — легкость в голосе, уверенность, с которой она умела заигрывать.       — То, которое было? Нет, — ответил он, не отпуская ее пальцев. — Я бы хотел что-то ближе к тому, что было вчера в столовой. Или…       Он не успел договорить, как Эллиз подошла ближе и без колебаний устроилась к нему на колени. Тепло ее тела мгновенно передалось через ткань, а дыхание коснулось его щеки. Ее колени сомкнулись по бокам его бедер. Ладони легли на плечи. Некоторое время она просто смотрела на него — пристально, выжидающе, словно решая, стоит ли переступить черту.       Ее взгляд стал глубже, и в нем появилось то, чего Аллан раньше не видел, — очевидное желание. Эллиз подняла руку, провела пальцами по его шее, скользнула выше, запуталась в волосах и потянула голову назад. В следующее мгновение ее губы нашли его.       Поцелуй оказался неожиданным. Аллан замер, ощутив ее дыхание, мягкость губ и осторожное давление. Эллиз двигалась не так искусно, но в этой попытке была своя сила — желание сделать шаг первой, испытать, что значит быть ведущей.       Он провел ладонями вдоль ее талии, ощутил плавный изгиб, тепло сквозь тонкую ткань. Ее запах, близость, вес тела — все поглотило его. Мысли исчезли, уступив место ощущению того, что происходит между ними. Аллан не сопротивлялся, позволил ей вести, чувствуя, как его собственное дыхание становится глубже.       Эллиз, набравшись уверенности, поцеловала его настойчивее. Аллан хотел перехватить инициативу, но удержался, оставив ей свободу. Ее губы были горячими, дыхание сбивалось, но он чувствовал в этом доверие, редкое и хрупкое.       Когда она отстранилась, то не ушла далеко — осталась сидеть на нем, обняла за шею и прижалась ближе. Ее волосы задели его щеку, а новый выдох коснулся уха.       — Если хочешь, — прошептала она, — мы могли бы попробовать провести поглощение так, как ты хотел изначально. Сделаем из этого твое «особенное» воспоминание.       Аллан поднял взгляд, чуть отстранил ее, чтобы увидеть лицо. В ее глазах отражалось спокойствие и твердая решимость.       — Ты уверена? — спросил он. — Ты ведь говорила, что это небезопасно.       — А ты, значит, боишься? — В голосе Эллиз прозвучала мягкая насмешка. — Хорошо, я могу и не делать этого.       Она чуть отклонилась назад, словно проверяя, позволит ли он ей отстраниться, но Аллан перехватил ее в то же мгновение. Его ладонь легла ей на шею, пальцы скользнули к затылку и задержались в волосах. В этом движении не было ни резкости, ни грубости — только настойчивость и притяжение. Он подтянул ее ближе, заставив поднять глаза. Их взгляды встретились на расстоянии дыхания, а воздух между ними стал плотным и горячим.       — Эллиз, — произнес он низко. — Я хочу. Но объясни, почему ты передумала.       Она не ответила сразу. Подняла руку и положила ладонь ему на грудь, прямо на сердце. Пальцы дрожали, но в этом движении чувствовалась сосредоточенность и уверенность. Она прислушивалась к ударам его сердца, к теплу под тканью, к жизни, ощутимой под рукой. Аллан следил за ней, за тем, как ее пальцы замирают, чуть сильнее вжимаются в грудь, проверяя его присутствие.       Он обхватил Эллиз за талию и притянул ближе. Их тела сомкнулись, и между ними не осталось воздуха. Она почувствовала его возбуждение, твердость под тканью, и дыхание стало неровным. Аллан хотел, чтобы она почувствовала его, хотел увидеть смущение, но вместо этого Эллиз качнулась бедрами, отвечая на его движение. Это простое действие выбило его из равновесия.       Он удержал ее крепче, чувствуя, как ее тело становится мягче, как напряжение уходит из ее спины. В груди поднималось тепло, острое и настойчивое, смешанное с удивлением от того, насколько естественным казалось все происходящее. Эллиз подняла глаза. Взгляд стал спокойным и уверенным, как у человека, который больше не колебался.       — Я не передумала, — сказала она ровно. — Просто теперь знаю, что смогу. Я уже поглотила достаточно коррозии для тренировки, даже больше, чем планировала. Тогда я боялась брать ее напрямую, не зная, смогу ли остановиться. А сейчас знаю. Я возьму совсем немного. Не потому, что мне это надо, а потому, что хочу, чтобы ты запомнил — благодаря кому, благодаря чьей коррозии я сделаю то, что сделаю на тренировке.       Ее ладонь, все еще лежавшая на его груди, изменилась. Кожа потемнела, покрылась тонкими трещинами, ногти вытянулись и заострились. Из груди Аллана поднялась черная дымка — густая, тягучая, наполненная теплом. Она медленно потянулась к ее руке, впитывалась в кожу и исчезала, растворяясь в ее теле. Аллан не чувствовал ни боли, ни облегчения — только ровное, нарастающее тепло, проходящее сквозь мышцы и кожу. Оно связывало их тесно и неразрывно, стирая привычную дистанцию.       Он смотрел на Эллиз и видел, как из ее лица исчезает напряжение. Сдержанность растворялась в мягкости дыхания, движения становились размеренными, почти ленивыми. Ее пальцы дрожали, сжимая ткань его рубашки, губы приоткрылись, взгляд помутнел от внутреннего жара. В ней не осталось попытки держать себя в руках. Аллану показалось, что она впитывает не коррозию, а его самого, принимая его в себя целиком. Мысль об этом будоражила, и он понял, что поражен — Эллиз, вероятно, даже не догадывалась, насколько красивой была сейчас, насколько ее природа делала ее живой и чувственной.       И теперь, когда она отдалась этому без остатка, он понял, что все происходящее — ее подарок. Ее способ создать для него то самое особенное воспоминание, о котором он говорил. Все ощущалось как вознаграждение, как признание, выраженное телом. Аллан принимал это не спеша, как принимают что-то редкое и хрупкое, что нельзя спугнуть. Он хотел запомнить каждую деталь — ее дыхание, тяжесть ее тела на себе, дрожание пальцев, исходящее от нее тепло, которое несло в себе и силу, и покой.       Эллиз закрыла глаза, дыхание сорвалось, тело чуть выгнулось к нему. Аллан не отводил взгляда, наблюдал за ее лицом, за каждым откликом, за ритмом, который она теряла и снова находила. Ему хотелось запомнить ее именно такой — раскрытой, свободной и переживающей это без защиты.       Затем она склонилась к нему, губами коснувшись его уха. Аллан почувствовал, как по коже пробежала дрожь. Ее голос стал шепотом, теплым и вязким:       — Когда ты сказал, что не простишь Майку и Иви уничтожение твоего кинжала, — прошептала она, — я подумала, что тоже не прощу. На тренировке я втопчу их в грязь. Мы оба это сделаем.       Каждое слово сопровождалось поцелуем — мягким, точным, таким, что от касания губ у него замирало сердце. Эллиз почти не отстранялась, ее голос растворялся между поцелуями, и дыхание обжигало шею. Аллан закрыл глаза, позволив себе не думать ни о чем.       — Майк и Иви называют тебя по фамилии, — ее голос стал еще тише, — «Хьюбел это», «Хьюбел то». Они повторяют ее, потому что там, в лесу, ты должен был умереть как Хьюбел, но ты выжил. Выжил, потому что ты отличный эмиссар. Выжил, потому что Хьюбелы так легко не умирают. Я сказала тебе, что мне нравится, что ты эмиссар. Это правда. Но еще больше мне нравится твоя фамилия. Признанный ваш род или не признанный — неважно. Вы уже владеете Ифескаром. А мы, Тремэйны, владеем Метрополем. Поэтому мне нравится, что ты — Хьюбел, а я — Тремэйн. Меня возбуждает это.       Когда она произнесла последнее, Аллан почувствовал, как ее ладонь стала прежней — теплой, гладкой, человеческой. Коррозийная дымка растаяла в воздухе, оставив после себя вязкую тишину, наполненную чем-то невысказанным. Он открыл глаза, ожидая увидеть завершение момента — усталость или отрешенность, но перед ним была другая Эллиз. Она сидела прямо, не отводя взгляда, в ее лице читалась гордость и внутренняя сила, будто то, что только что произошло, стало для нее подтверждением собственной уверенности.       Аллан встретил ее взгляд и понял, что в нем все еще оставалось то же признание, которое он только что слышал — открытое, без попытки спрятать. Это зрелище поразило его. В ней было не просто спокойствие, а осознание своей власти, своего права быть рядом с ним. И это вызвало в нем волну желания, острую и тихую, ту, что не требовала слов.       Он провел пальцами по ее щеке, ощутил тепло кожи, очертил контур губ и наклонился. Эллиз не двинулась, не отвела взгляда, а когда его губы коснулись ее, ответила сразу — спокойно, с той же внутренней уверенностью, с какой смотрела на него мгновение назад. Поцелуй стал глубоким, вязким, наполненным мягким дыханием и медленным движением. Все вокруг растворилось, и между ними остался только ритм, в который они оба погрузились.