Insieme fra le onde

Вертолёт плавно снижался, и под гул винтов начинали проступать очертания Гавайев — зелёные холмы, пляжи, здания и лоскутное покрывало пальм. На посадочной площадке уже толпились люди. Некоторые стояли с табличками, другие — с телефонами в руках, пытаясь разглядеть издалека тех, кого ждали с отчаянием в сердце. Эмма вглядывалась в это разноцветное пятно лиц и фигур, сжав руки в кулаки. Рядом сидел Пьеро, его спина была прямой, челюсть напряжена. Он не говорил ни слова с того момента, как земля показалась в иллюминаторе. Вертолёт опустился. Как только винты начали замедлять ход, двери распахнулись — и первое, что услышала Эмма, был женский крик: — ЭММА!!! Сквозь группу людей с криком и плачем к вертолёту мчалась девушка в яркой футболке и с распущенными волосами. Эмма застыла на секунду, а потом сорвалась с места и выбежала ей навстречу. — Элизабет!!! — закричала она в ответ, и обе женщины рухнули в объятия друг друга, будто боялись, что это наваждение исчезнет, если не будут держаться крепко. — Я думала, ты умерла… ты… ты… посмотри на себя! — Элизабет дрожащими руками трогала её лицо, потом — плечи. — Господи, ты живая! Боже… Эмма заплакала навзрыд, уткнувшись подруге в плечо. Все эмоции, сдерживаемые на острове — страх, отчаяние, надежда, голод, одиночество — прорвались наружу, словно сорвало плотину. Чуть поодаль к Пьеро подошли его родители. Мать — с поседевшими висками, отец — молча, сдержанно. Женщина бросилась к сыну, обвивая его руками, будто боялась, что он снова исчезнет. — Мама… — выдохнул Пьеро, и впервые за всё это время на его лице появилось настоящее, глубокое облегчение. — Мы искали тебя… молились… каждый день, — шептала она, прижимая его к себе. — Я верила… я знала, что ты вернёшься. Отец Пьеро обнял и Эмму, тепло, крепко. — Спасибо, что не дали ему сойти с ума, — сказал он ей. — Вы оба чудом вернулись. Вы герои. И в этот момент в сторону вертолёта, не спеша, но с решимостью, подошла Элена. Высокая, эффектная, с идеальным макияжем и гладко зачёсанными волосами. В её глазах металась буря чувств: облегчение, ревность, недоверие. Когда её взгляд упал на Эмму, он стал ледяным. Эмма встретилась с ней взглядом — и сразу почувствовала себя не в своей тарелке. Её иссохшее тело, обтянутый от времени и солнца выцветший топ, волосы, спутанные морской солью и ветром… На фоне Элены она выглядела как бродяжка из леса, как потерянное существо. Когда Пьеро, наконец, обнял Элену, та растерялась на секунду, но быстро прижалась к нему, судорожно вдыхая запах его кожи — солёный, выжженный солнцем, но живой. — Ты правда здесь… — прошептала она, и глаза её, наконец, наполнились слезами. — Я… я так боялась, Пьеро… Он погладил её по спине. Но его взгляд всё равно на миг скользнул туда, где стояла Эмма, окружённая людьми и всё ещё растерянная, как будто не верила, что её никто больше не заставит искать еду с копьём. Сразу же после приземления их буквально атаковали папарацци. Микрофоны, вспышки, крики: — Мисс Эмма, правда ли, что вы выживали на одном кокосе? — Пьеро! Вы и правда убили осьминога голыми руками?! — Это правда, что между вами была любовь на острове? Эмма закашлялась и сделала вид, что не слышит, вцепившись в локоть Элизабет. Пьеро, хмурый, пробормотал: — Голыми руками... да я чуть не вывернул себе всё. Это Эмма у нас дикарь. — О, спасибо, — Эмма прищурилась. — А кто визжал, когда я положила осьминога тебе на спину? — Не визжал. Кричал с достоинством. — Ага, с таким «достоинством», что эхо на весь остров. Оба засмеялись, и в этот момент Пьеро впервые по-настоящему расслабился. Позже их отвезли в госпиталь. Врачи суетились вокруг, брали анализы, осматривали, прописывали витамины, пробиотики, таблетки от обезвоживания и по флакону рыбьего жира на каждого. Когда медсестра вручающая банку с надписью Omega-3 сказала: «Это чтобы кожа снова стала похожа на человеческую», Эмма фыркнула: — Не поможет. Я, похоже, теперь навсегда сухарь. — Эй, сухарь, — отозвался Пьеро, лежа на соседней койке, — твоя кожа спасла нас от ультрафиолета. Это броня. Я серьёзно. У тебя кожа танка. — Спасибо, Шрек. После осмотра их отправили в местный отель, чтобы они отдохнули и, наконец, помылись. Эмма стояла в душе под горячей водой почти полчаса, не двигаясь, просто чувствуя, как по телу течёт цивилизация. Она надевала чистую одежду с таким благоговением, словно это было платье невесты. Когда она вышла из ванной, в дверь постучали. — Это я. — Голос Пьеро. Она открыла — и он стоял перед ней с подносом еды, на котором возвышались бургеры, фрукты, паста, торты и даже кусок пиццы. — Без тебя, — сказал он, криво улыбаясь, — даже кусок в горло не лезет. Эмма прыснула. — Ты сейчас романтик или обжора? — И то, и другое. Позволь мне страдать в компании. Он прошёл внутрь, поставил поднос на кровать, сел рядом и начал в панике разрывать упаковку с чизбургером. — Подожди, — Эмма положила руку ему на плечо. — Сначала — эстетика. — После двух недель на острове у меня эстетика на дне желудка, — проворчал он, уже запихивая в рот половину чизбургера. — Медленнее! — Она уже рассмеялась, беря кусок пиццы. — Ты сейчас подавишься, и мне придётся делать тебе прием Геймлиха. — Лучше ты, чем Иньяцио . — Уууу, — с притворной обидой протянула Эмма. — Ты ещё и выбираешь, кто тебе будет жизнь спасать? — Ну, ты хотя бы знаешь, как это делать. И у тебя локти крепче. Они ели, лежа на кровати, обложенные салфетками, крошками, и фруктами, как два уцелевших голодных викинга. Пьеро пытался открыть банку с арахисовой пастой, Эмма помогала, заодно вымазав ему пол щеки. Он мстил, размазывая шоколадный мусс ей по носу. — Мы сейчас выглядим, как пара подростков , — сказала она, ловя клубнику. — Но мы с едой. А значит, это лучшее свидание в моей жизни, — хмыкнул он. И она рассмеялась, искренне, впервые без горечи. С едой в животе, тёплой постелью и человеком рядом, с которым пережили ад — даже их странное возвращение начинало казаться началом чего-то нового.