The Green Dragon

Глава 4: Рост Взросление во второй раз стало для Джона не просто желанным, а по-настоящему долгожданным опытом. Будучи бастардом Винтерфелла, ему нередко приходилось сдерживаться во время спаррингов с Роббом — жертва, необходимая, чтобы избежать гнева леди Кейтилин и уберечь Робба от возможного унижения. На самом деле, Джон всегда казался более Старком, чем сам Робб, и если бы он явно превзошёл его, северные лорды могли бы усомниться в способностях Робба как будущего лорда. Ради них обоих Джону приходилось сдерживать себя. Но Джонотор Таргариен не имел таких ограничений. Как только он научился правильно держать меч, он направился на тренировочную площадку, где сир Кристон стал его личным наставником. Джон с головой погрузился в обучение. С самого первого дня сир Кристон Коль восхищался его природным талантом и безупречной концентрацией. Он открыто признался, что никогда ещё не видел такого потенциала в столь юном мальчике. И, о боги, как приятно было наконец услышать искреннюю похвалу за свои старания и упорство. Конечно, меч был не единственным, чему Джон отдавался с рвением. Как принцу Таргариену, ему надлежало в совершенстве владеть валирийским языком. Он провёл множество лун, изучая его днём и ночью — в знак уважения к своему новому положению… и в память о матери. Преданность Джона всему, за что он брался, почти целиком питалась любовью и поощрением со стороны матери. Она всегда находила время, чтобы похвалить, поддержать или утешить его, когда он в этом нуждался. Сначала Джон считал, что так и должно быть — ведь именно так ведёт себя мать. Именно поэтому он так ревновал Робба в своей прежней жизни. Но, взрослея при дворе, окружённый септами и дамами всех знатных домов, он постепенно начал понимать больше. От женщин, независимо от происхождения, ожидалось, что они будут рожать как можно больше детей, молиться, чтить своих мужей и растить детей. И всё. Только это. Джон не мог этого постичь. Как южане могли так обращаться со своими жёнами и дочерьми? Неужели именно об этом мечтала Санса — быть украшением и детородной кобылой? Ни одна северянка, ни одна женщина из Вольного народа не позволила бы обращаться с собой так. А его мать… Она была величайшей женщиной в его жизни. Джон не мог поверить, что подобное положение дел могло приносить ей счастье. Это побудило его стать лучшим учеником, чем он когда-либо был: он хотел докопаться до сути этой нелепой идеи. И он нашёл её — Вера Семерых. Чтение Семиконечной звезды стало для Джона настоящим испытанием. Почти всё, что там было написано, вызывало у него отвращение. Он вновь был благодарен за время, проведённое среди Вольного народа: оно научило его подвергать сомнению всё, что принято считать само собой разумеющимся. В его глазах эта книга была сплошным лицемерием, изложенным на бумаге. Ни один лорд или король, которых он знал, не следовал заповедям богов, зато все они — требовали, а то и приказывали своим жёнам и дочерям соответствовать идеалам Матери и Девы. Если Джон уже тогда чувствовал отвращение, то он не был готов к главе о бастардах. Он провёл бессчётное количество ночей, размышляя, почему леди Кейтилин так его ненавидела — почему она так одержимо следила за каждым его шагом, почему так его боялась. Согласно Вере Семерых, бастарды — это демоны, рождённые из похоти, проклятые богами за то, что не были зачаты в святом союзе. Любая женщина, родившая бастарда, позорит свою семью — особенно отца — и должна покаяться. А сам бастард считается живым грехом и должен искупить проступок своего отца, иначе он станет алчным, бессердечным и разрушит свою семью ради собственной выгоды. Неудивительно, что леди Кейтилин его боялась — ведь с детства её учили, что он демон, который однажды захватит Винтерфелл и не станет искупать грехи своего отца. Учитывая, что единственным смыслом её жизни было рождение детей, молитвы и ведение хозяйства в отсутствие мужа или управляющего, неудивительно, что Джон оказался для неё воплощением кошмара. И неудивительно, что Санса верила в это. Какая нелепость — ведь половина населения Королевской Гавани были бастардами, рождёнными из похоти и насилия, и многие из них — дети знати. Женщины и дети становились жертвами, но почему-то именно они должны были искупать вину мужчин. Лорд Эддард Старк поступил по чести — он принял Джона в свой дом и воспитывал его вместе с законными детьми. Вот как должен вести себя мужчина. Джон решительно отверг Веру Семерых — не как религию, а как систему, построенную на лжи и запугивании. В этой книге не было ничего святого. И всё же он не был настолько глуп, чтобы не видеть её пользы для управления простыми людьми. Он оставался верен Старым Богам. К счастью, Хайтауэры происходили от Первых Людей, сопротивлявшихся андальскому вторжению тысячи лет назад — могло быть и хуже. Но если бы кто-то узнал о его сомнительной вере, это могло перечеркнуть всё, чего добился Джейхейрис Миротворец. Его мать… Она верила в Семерых. Или — хотела верить. Возможно, ей было необходимо верить, чтобы найти в ней утешение, чтобы думать, что все её жертвы были не напрасны, что она честно исполняла свой долг, что однажды её вознаградят. Именно поэтому её дети — особенно Джон — были для неё единственным источником гордости и радости. У неё почти не было подруг: дамы при дворе интересовались придворными интригами, а не ею самой. Джон не знал, что ещё он может сделать, кроме как быть как можно добрее, чтобы приносить ей радость; проводить с ней и своими братьями и сёстрами как можно больше времени, чтобы увидеть её улыбку. И посвятить себя защите её от своего… от короля Визериса. Это был человек, которого Джон ненавидел — не потому, что он был злым, а потому что был эгоистичным, жалким королём и ещё худшим мужем и отцом. Визерис тратил дни на создание своей модели Старой Валирии, устраивал пиры и турниры, из кожи вон лез, лишь бы угодить как можно большему числу лордов. Джон ещё не знал многого о государственном управлении, но, прочитав книгу о правлении короля Джейхейриса, он понял: быть королём — это не только устраивать празднества. Лорд Старк воспитывал своих детей равноправно, включая Джона. Визерис же, казалось, интересовался только Рейнирой. Лорд Старк уважал свою жену, несмотря на то, что она должна была выйти за его брата. А Визерис… Однажды ночью, когда Алисента читала младшим детям сказку, в её покои вошла служанка с вестью, что король требует её. Королева послушно — хоть и с грустью в глазах — ушла. Когда она вернулась, Джон притворился спящим, но краем глаза успел разглядеть её лицо — и никогда его не забыл. Она выглядела… мёртвой. Пустой взгляд, бледная кожа, дрожащие руки. Её изнасиловали. Не было других слов, чтобы описать случившееся. А несколько недель спустя она оказалась беременной своим четвёртым ребёнком. Девять месяцев спустя на свет появился Эймонд Таргариен. Джон ненавидел Визериса Таргариена не потому, что он был чудовищем, а потому, что даже не осознавал, как глубоко ранит собственную жену, обращаясь с ней как с вещью. А Джон… Джон не мог её защитить. Ему было всего шесть лет. Всё, что он мог — это смотреть издали и готовиться ко взрослой жизни, как умел. Он не понимал, как за три года всё могло так измениться. Его отношения с Рейнирой начали угасать с того дня, как их дядя вернулся с войны на Ступенях. Видимо, слова Визериса, сказанные ей во время пира, напугали принцессу — и, несмотря на все старания Джона, она всё реже проводила с ним время. Более того, она больше не выглядела счастливой. Джон хорошо запомнил её свадьбу с Лейнором Веларионом — день, полный печали. Никогда прежде он не видел Рейниру такой несчастной. Он подозревал, что виной тому сир Кристон. Раньше они были неразлучны, а теперь едва смотрели друг на друга. Подтверждением этому стало убийство сира Джоффри Лонмаута одним из Королевской гвардии во время турнира после свадьбы. В тот день Лейнор был убит горем. Это только укрепило Джона в убеждении, что будущий король-консорт предпочитал мужчин, и усилило его тревогу относительно ребёнка, которого ждала Рейнира. К тому моменту Рейнира была беременна восемь месяцев. Королевство, лорд Корлис и сам король Визерис радовались новости. Но только не королева, не Джон — и, что удивительно, не принцесса Рейнис. Лейнор с воодушевлением рассказывал, что ему скоро вручат младенца, даже предлагал назвать его Джоффри, если это будет мальчик. Но лорд Корлис запретил. Весёлость сира Лейнора вроде бы должна была успокоить Джона, но он не мог забыть уроки мейстера Лювина. Рейнира Таргариен родила троих мальчиков с тёмными волосами, очевидно бастардов, предположительно от сира Харвина Стронга. Старший сын Алисенты заметил, как Рейнира и Харвин переглядывались — слишком тепло для простого рыцаря и его принцессы. Джон злился не только на них, но и на ситуацию. Если Рейнира действительно хотела видеть Харвина отцом своих детей — почему не вышла за него? К несчастью, за последние три года он почти не общался с сестрой и не мог понять, что у неё на уме. У Джона было слишком много забот, слишком много конфликтов вокруг. Он не мог угодить одному, не рассердив другого. Каждый раз, когда сир Кристон или великий мейстер хвалили его за ум и способности, его мать гордилась, юные лорды глядели с восхищением, а Рейнира — сверлила его глазами. Он не понимал, почему. Он был её братом, всего лишь ребёнком. Почему она смотрела на него так? Хотела ли она, чтобы он был дураком? Неужели она и правда считала, что он представляет угрозу только потому, что был прилежным и старательным? Рейнира сердилась ещё сильнее, когда по замку поползли слухи о его заботе о младших братьях и сёстрах. Фрейлины, служанки и даже кухарки восхищались его естественным даром быть старшим братом. Они с умилением наблюдали, как он утешает, развлекает и помогает детям. Всё бы ничего, но начали сравнивать его с Визерисом и даже — с Рейнирой. Некоторые служанки утверждали, что Джон — лучший отец, чем сам король. Джон не понимал, как они могли к такому прийти. Почему, восхищаясь им, они забывали о заслугах его матери? Конечно, Алисента получала похвалу — ходили слухи, будто сама Мать сошла с небес, когда спала, укачивая Джонотора на руках во время своей третьей беременности. Но Джон знал: половина этих похвал должна принадлежать ей, ведь она проводила с детьми больше времени, чем он. Однако образ идеальной матери, созданный ею, омрачался одним — Эйгоном. Когда-то Джон считал Робба своим близнецом — даже после того, как узнал, что значит слово «бастард». С Эйгоном же у них действительно был один день рождения. Но они не могли быть более разными. И Джон, хоть немного, но винит себя за это. Эгг казался самым обычным ребенком рядом с ним. У него не было прошлой жизни, полной знаний, уроков и наставников. Поэтому, когда весь двор заговорил о Джоне как о вундеркинде, многие были разочарованы, что Эйгон не проявил таких же талантов. Сначала Джон пытался защитить брата от случайной жестокости: он тренировался с ним, учился рядом, подбадривал, как мог — лишь бы Эйгон не утонул в его тени. Но всё это оказалось напрасно. Когда одна молодая леди перепутала Эйгона с Джоном и выразила разочарование в «вундеркинде», что оказался «не тем», в Эгге проснулась яростная ревность. С тех пор, как бы Джон ни старался наладить отношения, его брат не смог справиться с горечью. Осознание того, что его считают «меньшим близнецом», рвало Эйгону сердце. Даже их мать не могла залечить эту рану — младшей близнец однажды понял: и она сама невольно выделяет Джона. Джон подстригся покороче, чтобы их больше не путали, но Эйгон воспринял это как проявление высокомерия. И теперь, когда все с лёгкостью различали их, взгляды, улыбки и внимание лордов и леди доставались только Джону, превращая ревность Эгга в злобу и ненависть. Джон не знал, как быть с младшим братом. Ему оставалось лишь надеяться, что его отношения с Эймондом и Хелейной сложатся теплее. Он не хотел, чтобы братья и сёстры страдали так же, как он когда-то — бастард Винтерфелла. В конце концов, единственным и верным другом Джона оставался Призрак. За последние три года дракон вырос куда быстрее, чем Джон, и Драконоблюстители пообещали: скоро он сможет его оседлать. Джон не мог не радоваться. Он мечтал об этом с детства — летать, как Эйгон Завоеватель, достичь небес и коснуться облаков. Когда-то он думал, что это никогда не станет реальностью. Призрак, в отличие от прочих драконов, не был закован в цепи Драконьего Логова, и потому развивался стремительнее Солнечного Огня или Сиракс. Но всё же, вряд ли он когда-либо достигнет размеров Караксеса — разве что Джон доживёт до седины. Несмотря на сложные отношения с семьёй, Джон втянулся в привычный и даже приятный быт. Его еда была вкусной, постель — удобней всех, что он знал, одежда — первосортной. Он был принцем, любимцем двора, Призрак — драконом, а у него была лучшая мать в мире. Джон мог бы забыть о грядущем Танце Драконов и просто наслаждаться новой жизнью. Но он оставался послушным мальчиком и отказывался быть таким же беспечным, как король Визерис. Он не желал войны. Семь Королевств должны быть сильными и объединёнными, драконы — выжить, чтобы встретить Белых Ходоков менее чем через два столетия. Единственный способ избежать войны — наладить отношения с Рейнирой. Джон долго размышлял, как подойти к сестре, и выбрал самый прямой путь — единственный, в котором он был уверен. После обеда с матерью и братьями он направился прямо в покои Рейниры, в сопровождении сира Гарольда. Обычно при нём бывал сир Кристон, но Джон знал о напряжённых отношениях между тем и сестрой, и потому попросил другого королевского гвардейца. Позже он объяснит сиру Кристону причины. Рейнира почти не покидала своих покоев с шестого месяца беременности, и Джон был уверен, что застанет её там. Он вежливо попросил сира Гарольда не объявлять о нём — хотел, чтобы сестра услышала его сама. Подойдя к двери, он постучал и подождал ответа. — Кто это? — Нира? Это я. Могу я войти? Последовал долгий, тягостный момент молчания. Джон понял, что нужно подтолкнуть её. — Пожалуйста, Нира… Я скучаю по тебе… Он знал, что это удар ниже пояса, но больше ничего не приходило в голову. Он говорил искренне. Дверь открылась. Рейнира выглядела усталой, одной рукой придерживала живот. Она кивнула сиру Гарольду и жестом пригласила Джона войти. Когда дверь закрылась, она вернулась в кресло. Джон сел напротив, неловко и молча. Она выглядела не злой, не раздражённой, но… испуганной. Неужели она боялась своего шестилетнего сводного брата? Он не успел подумать об этом — Рейнира заговорила, бесстрастным голосом: — Итак, Джонотор. О чём ты хотел поговорить? — Я просто хотел узнать, как ты себя чувствуешь, — поспешно сказал он. — Мама всегда нуждается в помощи, когда беременна. Я подумал, вдруг и тебе могу чем-то помочь… Её глаза расширились, лицо стало жёстким. — Это мило с твоей стороны, Джонотор. Но мне не нужна помощь. У меня всё есть. — Но все заботятся только о малыше! — возразил Джон. — Ты всё время одна, а сир Лейнор постоянно на тренировках. Тебе не скучно? Тебе не нужно... — Джонотор! — рявкнула она. — Довольно! Мне ничего от тебя не нужно! Он замер, поражённый её вспышкой. Её фиолетовые глаза полны сильных чувств, которые он мог понять лишь как… — Нира… Почему ты меня ненавидишь? Её злость тут же исчезла. Она выглядела растерянной и встревоженной. — Я не… Она прикусила губу, вновь надев маску равнодушия. — Я не ненавижу тебя. Но… — Всё, что до слова «но» —лошадиное дерьмо, — выпалил Джон, прежде чем успел остановиться. Он тут же пожалел о сказанном, но Рейнира выглядела больше потрясённой, чем рассерженной. — Где ты услышал это выражение? — От конюхов, — солгал он. — Ты меня ненавидишь… Теперь она выглядела по-настоящему расстроенной. — Я же сказала… — Почему? Что я сделал? Что сказал? Ты раньше играла со мной каждый день! Обещала взять меня в полёт! Почему теперь… почему ты больше меня не любишь?.. Джон подозревал, что у него есть нечто вроде детского раздвоения личности. Когда эмоции переполняли, он возвращался в то состояние, в котором был когда-то — маленьким, забытым, брошенным. Может быть, это была просто привычка. А может, новая семья значила для него больше, чем он хотел признать. Как бы то ни было, эта вспышка явно не входила в его изначальный план визита к сестре. Рейнира ужаснулась его словам. Она побледнела, и в её глазах отразилась глубокая печаль, которую она годами прятала в сердце. Слёзы потекли по её щекам, дыхание стало прерывистым и тяжёлым. Увидев это, Джон тут же вскочил, чтобы помочь, но она резко оттолкнула его тыльной стороной ладони. Когда Рейнира осознала, что ударила младшего брата, её дыхание перехватило. Глаза расширились от ужаса — перед ней лежал Джон с разбитой губой. Он был в шоке. Медленно подняв голову, Джон встретился взглядом с её фиолетовыми глазами. — О, боги… — прошептала она, охваченная паникой. — Боги… Джонотор… Прости меня… Я не хотела… Мальчик вытер кровь с губы пальцами, всё ещё не веря в произошедшее. Он не ожидал, что Рейнира когда-либо поднимет на него руку. Чем он это заслужил? Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, парализованные ужасом, прежде чем Джон медленно поднялся. Он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя так опустошённо. С поникшей головой он пошёл к двери. Он не заметил, как Рейнира открыла рот, пытаясь позвать его обратно, но так и не решилась. Он просто ушёл. Не оглянулся. Как всегда с тех пор, как она вышла замуж. Сердце Рейниры сжалось от боли. От чувства вины за то, что она только что сделала. Она никогда не переставала любить Джонотора. Никогда не ненавидела. И всё же… когда он задал свой невинный вопрос — «почему?» — она не ответила. Потому что стыдилась причины. (-) (-) (-) — Если бы ты был старше… — вздохнула она. — Если бы только, — добавил Визерис строгим тоном. Слова отца, сказанные ей ранее в тот день, эхом отозвались в голове, словно колокол в септе. Никогда прежде она не чувствовала себя столь униженной — Визерис опустил её ниже некуда. Она любила Джонотора с самого его рождения. Никогда ещё она не боялась, что он может отнять у неё корону. И всё же… она ощущала бессилие. У Джонотора было много союзников, большая семья, и он был умён не по годам. Рейнира боялась, что когда он подрастёт, люди начнут задумываться: зачем им королева, если есть идеальный маленький принц, которого можно короновать? В ту ночь она бы утонула в своих мрачных мыслях, если бы дядя не вытащил её из покоев — чтобы показать простой народ и отвлечь от тревог. Рейнира любила эти мгновения, когда ей не нужно было заботиться о приличиях и все принимали её за мальчика. Маленькое путешествие с Деймоном было приятным… до тех пор, пока они не наткнулись на уличное представление. — А теперь переходим к главному вопросу — о Железном Троне! — проревел актёр в гротескном гриме. — И чью задницу он ещё выдержит? — Наш великий король назначил наследницей… свою дочь! Девчонку! Толпа, среди которой стояли Деймон и Рейнира, заволновалась, раздались крики и свист. Сначала они с интересом следили за игрой, но по мере развития сцены Рейнира чувствовала, как её охватывает ярость. — Рейнира, Отрада Королевства, юная и хрупкая… Любимица народа. Но станет ли она великой королевой? Или окажется слабой? — СЛАБОСТЬ! — презрительно закричали простолюдины. Рейнира побледнела. Наследница короны была потрясена до глубины души. — А вот Джонотор, юный принц… Он, возможно, и не просит корону, но у него есть две вещи, которых у Рейниры нет! — продолжил актёр, указывая на свои бёдра: — Яйца! — проревел он. Затем, указав на висок, добавил: — И мозг! Рейнира не могла поверить своим ушам. Неужели они всерьёз считают, что она глупее трёхлетнего ребёнка? — Ложь! Клевета! — закричала она в отчаянии, но толпа не обращала на неё внимания. — Протестуй, сколько хочешь, — сказал Деймон, не сводя глаз со сцены, — но многие из простого люда действительно считают, что именно Джонотор, как мужчина, должен сидеть на Троне. — Пф, мнение простолюдинов не имеет значения, — фыркнула она. Деймон рассмеялся. — Наоборот, их мнение имеет огромное значение, если ты рассчитываешь когда-либо править, — произнёс он. Но было видно, что она его не слушает. — И не только они так думают, — добавил он с лёгкой ухмылкой. — Среди знати тоже немало тех, кто считает, что, с его умом, мальчик мог бы стать таким же выдающимся королём, как Джейхейрис. — Джонотор никогда не отнимет у меня корону! — резко ответила она, скрестив руки. — Он милый, он любит меня. Он скорее умрёт, чем предаст. Деймон усмехнулся, его смех был насмешливым. — Ты говоришь о ребёнке, — сказал он, — но не забывай: Мейгор тоже когда-то был милым мальчиком. Пока Тианна из Башни не начала шептать ему в ухо ядовитые слова. Так же, как Отто Хайтауэр и его дочь будут шептать Джонотору, когда он вырастет. Рейнира уловила ядовитую нотку в голосе дяди при упоминании её брата. — Что он тебе сделал? Он же всего лишь трёхлетний мальчик! — Я не испытываю к нему ненависти, если ты об этом, — спокойно сказал Деймон. — Но меня раздражает само его имя. Джонотор — вестеросское имя, не валирийское. Как принц из дома Таргариенов может носить такое нелепое имя? В глубине души Рейнира с этим согласилась. Джонотору действительно следовало дать имя, достойное крови Дракона. Но не дяде было судить её брата. — Его назвала мать! — возразила она с раздражением. — Она носила его девять лун, она любит его. Разве она не заслужила права дать имя своему ребёнку после всех страданий? — Сам тот факт, что она выбрала распространённое имя из Простора, должен был насторожить тебя, моя дорогая, — ответил Деймон холодно. — Ты ещё не осознаёшь, насколько шатко твоё положение. Хайтауэры уже наложили руки на кровь Дракона — теперь они превратят своих детей в наших соперников. Драконы сделали нас королями — и только они могут нас уничтожить. Рейнира замерла. Она не хотела верить ни единому его слову. — Ты же не можешь всерьёз… — Могу, — спокойно перебил он. — Вестерос боится нас с первого дня Завоевания. Но это не значит, что он нас принял. Они считают нас захватчиками. Они боятся наших драконов. И теперь, когда их грязные руки тянутся к ним… Ты и правда думаешь, что они останутся такими же покорными? Отто и его дочь превратят твоего милого брата в Хайтауэра с кровью Таргариенов. Они коронуют его и уничтожат твой род и наши традиции. Люби своего брата, сколько хочешь, моя дорогая. Но он никогда не будет любить тебя сильнее, чем свою мать — Хайтауэр. И когда придёт час выбора между тобой и ею… ты и правда надеешься, что он выберет тебя? Рейнира не ответила. Она не могла. Она никогда раньше не думала об этом. Джонотор был таким милым, таким ласковым. Он высидел своё яйцо, и именно благодаря ему возродилась её дружба с Алисентой. Алисента сияла, когда держала младенца на руках. Но… Алисента сделала то, что велел ей Отто. Именно поэтому она вышла замуж за Визериса. Что, если она уже наполнила разум Джонотора ложью? Что, если она говорит ему, что Железный Трон по праву принадлежит ему, а не Рейнире? Алисента уже предала её ради семьи. И сделает это снова — вне зависимости от чувств. А Джонотор?.. Деймон был прав. Сейчас он милый и любящий. Но он вырастет. И Рейнира боялась — боялась того, кем он может стать. (-) (-) (-) Рейнира никогда не забывала этот страх. Он усилился в день её свадьбы, когда Алисента вошла в комнату в зелёном платье, и становился всё явственнее с каждым годом, пока Джонотор тренировался, учился и обедал, щеголяя в зелёном дублете. Рейнира отдалилась от Джонотора, и год за годом наблюдала, как он становится всё лучше — окружённый лордами и леди, которые восхваляли его, будто он был истинным наследником престола. Этого было достаточно, чтобы она поверила в теорию Деймона. Он раздражал её — такой чертовски идеальный, любимый и поддерживаемый всеми. Даже служанки говорили о нём как об идеальном сыне и старшем брате. Когда он постучал в её дверь, Рейнира собралась с духом, будто готовилась к разговору с заклятым врагом. Но его вспышка… разрушила тот образ, что она выстроила в своём сознании. Это был не узурпатор, что вошёл в её покои. Это был её младший брат… который всё ещё нежно любил её, несмотря на долгие годы разлуки. И она ударила его. Рейнира рухнула, сокрушённая. Служанки сплетничали, что Джонотор помогал матери переживать её беременности, как мог. Он просто хотел сделать то же самое и для неё, помочь ей… Вот что он имел в виду. Она знала это — и всё же отвергла его. Рейнира закричала от стыда и отчаяния, когда её живот вдруг стал тяжёлым, и она упала на пол. Она чувствовала себя бесконечно одинокой. Лейнор был её мужем лишь по имени, сир Харвин приносил утешение, но не любовь, дядя исчез много лет назад, а Алисента и её отец никогда не могли понять, чего именно ей не хватало. Джонотор понимал. Он хотел быть рядом. Так же, как и она когда-то хотела его близости. И она оттолкнула его. Почему? Ах, почему она так его боялась?