The Green Dragon

Глава 5: Джонотор из Башни Джон никому не рассказал, кто разбил ему губу. Он притворился, будто споткнулся на лестнице, и заставил сира Гарольда поклясться хранить в тайне всё, что произошло в спальне Рейниры. Сир Кристон сомневался. Мать была в ярости. Но никто из них не стал развивать эту тему. Джон злился на себя больше, чем на Рейниру. В конце концов, он толкнул её куда сильнее, чем собирался. Она потеряла самообладание, тут же пожалела о своей пощёчине и извинилась. Но это не изменило сути: она причинила ему боль. А он — он увидел в её фиолетовых глазах страх. Настоящий ужас. Джон не мог понять, что творилось в голове его сестры. Что могло заставить её бояться шестилетнего брата? Но факт оставался фактом: она боялась его. Чувствовала ли она себя уязвлённой из-за пола? Опасалась ли, что он однажды узурпирует её право на трон? Джон не хотел власти. Он был даже рад, что родился после неё. От него ожидали лишь женитьбы, получение замка, земель — и поддержки его сестры в её правлении. Это была бы вполне достойная жизнь. Намного лучше той, что ждала Джона Сноу. И всё же… её страх беспокоил его. Он не хотел причинить ей вреда. Но если бы сказал, что не боится возможных радикальных шагов с её стороны — солгал бы. Некоторые уроки из его прошлой жизни остались с ним. В том числе и о тех жестоких наказаниях, к которым она прибегала — или прибегнет — против тех, кто сомневался в происхождении её сыновей. И возможно… просто возможно… Рейнира… Нет. Джон отказывался верить, что она — она из всех людей — могла бы причинить ему зло ради утверждения прав своего ребёнка на трон. К тому же, это было бы недостаточно: ей пришлось бы избавиться и от других… от их братьев. Для Джона это было немыслимо. Он даже не был уверен, что ребёнок, которого носила его сестра, действительно бастард. Но если это так?.. Он не мог ненавидеть ребёнка. Он был не Кейтилин Старк. Он не стал бы презирать дитя за то, что оно такое же, каким когда-то был он сам. И всё же… Джон чувствовал жгучую иронию своей новой жизни. Джон Сноу, бастард Винтерфелла, всегда знал своё место. Он бы никогда не предал и не узурпировал права своего законного брата. А теперь — теперь он сам законнорождённый — должен был признать право бастарда выше собственного? Это казалось нелепым. Семь Королевств и так едва терпели женщину в роли наследницы. А бастарда после неё? Из-за меньших поводов начинались и будут начинаться войны. И Рейнира ошибалась, если думала, что справится с этим без крови. Но… увидев страдание в её глазах… Возможно… возможно, он ошибся. Рейнира не была какой-то распутной женщиной, мечтающей посрамить трон недостойными наследниками. Она была… одинока. У неё почти не было друзей. Муж не заботился о ней. Отец редко бывал рядом. Может быть, ей и впрямь было всё равно, бастард ребёнок или нет — ведь для неё он был просто её сыном. И она защищала бы его всей собой. Как и положено матери. Это всё, чего может ждать от неё ребёнок. Проблема была не в ней. Проблема была в обществе. И она стала бы только хуже, если всё продолжилось бы в том же духе. Если Рейнира действительно носила в себе плод «не того» семени, и если внешность младенца была бы слишком показательной — головы падали бы, языки отрезали, а драконы снова пустились бы в пляс. Джон не знал, что делать. Ребёнок в чреве его сестры был его племянником. Он обязан был защищать его, как любого члена своей семьи. Но он также знал, что, если его бастардство подтвердится, это станет катастрофой. Этот ребёнок — и все, кто появится после — были бы словно искры на сухой соломе. Танец уже начинался. Танец, вызванный одиночеством Рейниры. Плодами, рождёнными из… Джон замер. Мысли оборвались. На мгновение он забыл о сестре и её детях. Всё его внимание сосредоточилось на одном человеке — сире Харвине Стронге. Что, во имя Древних Богов, творил этот человек? Он спал с Принцессой. Изливал своё семя в её утробу, не задумываясь ни о чём. Неужели ему было всё равно, что он стал отцом бастарда — королевского бастарда? Неужели он не думал о том, что Рейнира родит его ребёнка? Что этот ребёнок совсем не будет похож на мать? Гнев охватил Джона. Он понял, кто стал причиной внутренних разломов в семье Таргариенов. Сир Харвин обесчестил принцессу, обрёк своих детей на клеймо бастардов — и даже не попытался взять на себя ответственность за содеянное. А ведь куда более достойные мужчины платили жизнью за преступления куда меньшие. Ненависть и ярость были слишком сильны, чтобы Джон мог справиться с ними в одиночку. Вскоре он утонул в этих чувствах, мысленно представляя дерзкую ухмылку Костолома — ту самодовольную гримасу, с которой тот, должно быть, покидал постель его сестры. Джона больше не было в спальне. Он взмыл в небо над Королевской Гаванью, крича от ярости под лунным светом. Он снизился, задевая крыши домов, и тысячи людей закричали — кто от ужаса, кто от восторга — когда над ними пронёсся силуэт дракона, чьи глаза сверкали алым светом. Джон искал. Его взгляд — пылающий, полный жажды мести — сканировал толпу, высматривая в доспехах одного-единственного человека, которого он жаждал уничтожить. Охота длилась часами. Но в ту ночь он вернулся в своё гнездо с пустыми когтями. Без цели. Без удовлетворения. Злой и разочарованный, он провалился в сон. И когда он снова открыл глаза — они были фиолетовыми. (-) (-) (-) Обычно, когда Джон разговаривал с семьёй, он был в хорошем настроении. Его мать встречала его поцелуями, Хелейна и Эймонд бросались обнимать его, Эйгон хмурился, но, по крайней мере, был вежлив. Визерис едва удостаивал их «добрым утром», затем ел и уходил. Рейнира редко делила с ними трапезу. Но сегодня, войдя в столовую, Джон сразу заметил суровый взгляд отца и встревоженное лицо матери. Он удивлённо приподнял бровь, когда Хелейна и Эймонд подошли, чтобы обнять его. — Джонотор, — сказал Визерис, дождавшись, пока младшие дети отступят. — Садись. Нам нужно поговорить. «Ты мог бы хотя бы сказать «доброе утро», — с досадой подумал Джон, занимая место между матерью и близнецом. — Сегодня ночью твой дракон, Призрак, был замечен в опасной близости от крыш города, — начал король. — Сообщается, что он визжал, как одержимый, и напугал множество простолюдинов. — Но он ведь никому не навредил, правда? — сразу возразил Джон. — Нет, — признал Визерис. — Но я боюсь, что из-за этого инцидента твоему дракону отныне придётся жить вместе с остальными — в Драконьем Логове. Гнев тут же всколыхнулся в груди Джона. Он стиснул зубы, но заставил себя сохранять спокойствие. — Почему? Потому что он немного завизжал? Наверняка кто-то кинул в него что-то и успел скрыться, прежде чем он смог найти виновного. Наказывать Призрака за это несправедливо. — Джонотор, — голос короля стал жёстким. — Я долго терпел твои вольности, потому что твой дракон никогда не причинял вреда. Но ты подчиняешься своему королю… — Я отказываюсь. Алисент ахнула. Эйгон вскинул брови, впечатлённый дерзостью близнеца. Хелейна и Эймонд испуганно переглянулись, а королевские гвардейцы замерли в недоумении. Даже Визерис растерялся — всего на миг — прежде чем к нему вернулось самообладание и ледяной тон. — Ты смеешь… — Прости, отец, — перебил его Джон, подняв глаза. — Но заковывание Призрака разрушит связь, которую мы разделяем с моих первых именин. Если я предам его доверие, я навсегда потеряю контроль над ним. Я приму любое наказание, которое ты сочтёшь нужным: прикажи высечь меня, запрети летать на его спине до десятилетия, запри меня в покоях хоть на год, лиши титула принца Семи Королевств, если нужно. Но я не могу заковать его. Что бы ни случилось. Клянусь Старыми Богами и Новыми: такого больше не повторится. Призрак будет образцовым. Пожалуйста… отец… К удивлению Джона, лицо Визериса потемнело не от гнева, а от внутренней борьбы. Он, возможно, ожидал подчинения — пусть и с болью. Но услышать, что сын готов отказаться от титула ради своего дракона… Этого он не ждал. И всё же — это было доказательство. Его мальчик обладал железной волей. Такой, что не сломить. — Слушай меня внимательно, Джонотор, — сказал король, и голос его стал тяжёлым, как камень. — Я даю тебе и твоему дракону ещё один шанс — из уважения к тому, как ты умолял за него. Но предупреждаю: если Призрак ещё раз причинит беспокойство в городе — я отправлю его на Драконий Камень. И ты не поднимешься на его спине до шестнадцати лет. Я ясно выразился? Джон кипел от негодования. Призрак, его Призрак, издал лишь один визг за шесть лет безупречного поведения! Но спорить с королём было бы опасно. Он кивнул. — Да, Ваша Светлость. — Хорошо, — отрезал Визерис, поднимаясь и даже не притронувшись к еде. — Полагаю, у тебя есть обязанности. Закончи завтрак и иди. Сегодня вечером я хочу услышать от великого мейстера только похвалы в твой адрес. С этими словами король удалился, сопровождаемый двумя гвардейцами. Джон остался под внимательным, обеспокоенным взглядом матери. — Джонотор… — мягко заговорила Алисент. — Я знаю, мама, — вздохнул он. — Мне жаль. Но сковать Призрака было бы несправедливо. Он злился… из-за меня. — Что ты имеешь в виду? — Он чувствовал мою ярость. Через нашу связь. Это я злился… а не он. Эти слова встревожили её ещё больше. — На что ты так разозлился, сын мой? — Не на что… — пробормотал Джон. Но в мыслях у него уже всплывало самодовольное лицо Костолома. — На кого… (-) (-) (-) В ту ночь, лежа в постели, Джон размышлял о том, что произошло между ним и Призраком накануне. Несмотря на то что он больше не был частью Дома Старков, Джон всё ещё оставался варгом — и притом могущественным. Он не знал точно, почему это так. Возможно, кровь Первых Людей, всё ещё присутствующая в роду Хайтауэров, оказалась менее разбавленной, чем полагали. Возможно, сила валирийского происхождения пробудила в нём дремлющие способности. А может, это был дар от Древних Богов — дар, которым он намеревался воспользоваться сполна. Недавние события заставили его пересмотреть своё отношение к варгованию и смене облика в Красном Замке. Первое и главное — он больше не мог использовать Призрака для своих целей. Каким бы крепким ни была их связь, предупреждение Визериса тем утром напомнило: Джон не имеет права рисковать свободой своего верного друга. Если он хочет сохранить Призрака рядом, ему нужно беречь его. А Джону как никогда раньше был нужен тот, кто рядом. Но это не означало, что его дар бесполезен. В прошлой жизни он почти не исследовал пределы своих возможностей как Варга — главным образом из-за страха и предубеждений. Теперь же он решил действовать иначе. Выбрать другую цель. В Красном Замке водилось множество крыс. Эти грызуны кишели в потайных коридорах, проложенных ещё при Мейгоре Жестоком, — туда, где их никто не мог найти и уничтожить. Джон нашёл одну, поймал её и с силой воли привёл к себе в комнату. Крыса была грязной, тощей и, что самое важное, податливой. Подойдёт. Принц из Дома Таргариенов каждую ночь упражнялся в контроле над целыми стаями крыс, живущих за стенами замка. Это было волнующе и одновременно ужасающе. Возможность видеть мир сотнями глаз едва не сломала его неподготовленный разум. Но Джон не сдавался. Он продолжал практиковаться неделями, пока не обрел полный контроль над этими жалкими, но полезными существами. Первым делом, освоив новую силу, он отправил крыс исследовать каждый потайной ход и тоннель в замке. Это заняло ещё больше времени и принесло немало головной боли, но в итоге всё окупилось: теперь Джон знал Красный Замок так же хорошо, как когда-то Мейгор Жестокий. Второй задачей стало кое-что более… тонкое. Джон решил стать своим собственным мастером Над шептунами. В течение нескольких дней он направлял своих крыс в разные уголки замка, заставляя их подслушивать разговоры жильцов. Увы, усилия не принесли весомых плодов: он узнал кое-что о придворных дамах и рыцарях, но ничего по-настоящему ценного. Тогда он пошёл дальше. Возможно, слишком далеко. Возможно, он должен был предугадать последствия. Но пути назад уже не было. В Час Волка одна из крыс тихо прокралась в покои Рейниры. Принцесса была не одна. Несмотря на близкие роды, она лежала обнажённой, как в день своего рождения, в объятиях Харвина Стронга. Костолом нежно массировал её тяжёлый живот и налитые груди. Рейнира выглядела затуманенной собственной страстью. — Не могу дождаться, когда увижу его, — прошептал капитан городской стражи. — Наш мальчик… — Ты нетерпелив, — мягко пожурила его принцесса. — Роды будут через неделю или две. И откуда ты знаешь, что это мальчик? Смех Харвина был оглушительным. — С таким животом, как у тебя? Конечно, это мальчик. Большой и сильный сын Таргариенов. Наш идеальный принц. — Тише. Ты слишком громкий. Костолом тяжело вздохнул: — Да, это моё проклятие… Иметь рядом самую совершенную женщину и ребёнка — и не иметь права быть рядом с ними открыто… На мгновение в фиолетовых глазах Рейниры мелькнула тень грусти. — Мне очень жаль, Харвин. Но ты знаешь, это невозможно. — Ничтожная цена за то, чтобы лежать в одной постели с богиней, ставшей плотью, — сказал он, лаская её соски и вызывая у неё тихий стон. — Я — всего лишь слуга, желающий служить своей королеве. Я хочу подарить тебе столько сыновей, сколько ты сможешь родить. Хочу видеть, как наши мальчики рассекают небеса на драконах и заставляют нас гордиться ими. Они будут сильнее, чем сам Эйгон Завоеватель. — Сосредоточься на этом, прежде чем думать о чём-то другом! — засмеялась Рейнира. — Но, моя королева, — ответил Харвин с улыбкой, — я уже никогда не смогу сосредоточиться ни на чём, кроме тебя. Виной тому — твоя неземная красота. Рейнира снова рассмеялась и прижалась к нему, утопая в его объятиях, пока он осыпал её кожу поцелуями. Оба любовника и представить не могли, что за ними наблюдают — что Джон, скрывшийся в сознании крысы под мебелью, видел и слышал всё. (-) (-) (-) Когда Джон проснулся, его разум был охвачен смятением. Ярость, гнев, разочарование, печаль, отчаяние, презрение и раздражение — всё смешалось внутри. Как можно было поступать так легкомысленно? Как можно столь небрежно говорить о рождении бастардов, предназначенных узурпировать трон на глазах у всех лордов Семи Королевств? Неужели они действительно верили, что и высокородные, и простолюдины примут это издевательство? Неужели думали, что их поступки не приведут к кровавой войне, способной разорить всё королевство? А как же их дети? Те, кого всю жизнь будут называть бастардами и узурпаторами? Они станут настоящими жертвами разврата и беспечности своих родителей. Они — те, на кого обрушится ненависть всех, кто восстанет против их притязаний на Железный Трон. Танец драконов… Конфликт, в котором пали звери, олицетворявшие мощь Дома Таргариенов. Конфликт, после которого даже спустя двести лет оставшиеся в живых оказались беззащитны перед Иными. Всё это произошло лишь потому, что двое предпочли похоть долгу. И тогда в памяти Джона снова всплыли слова мейстера Эйемона: «Что такое честь по сравнению с любовью женщины? Что такое долг по сравнению с ощущением новорождённого сына на руках… или с воспоминанием об улыбке брата? Ветер и слова. Ветер и слова. Мы всего лишь люди, и боги создали нас для любви. В этом наша великая слава и наша великая трагедия». Эти слова успокоили взбудораженного юного принца. Он тяжело дышал, но мысли прояснялись. Рейнира нуждалась в любви, в утешении, в наследнике. Её муж не мог дать ей ни одного из этих даров. И в её отчаянии Джон мог найти понимание. Он помнил, как той ночью в детской она призналась, что просто хочет быть любимой. Но Харвин… Харвин Стронг вызывал в Джоне не просто неприязнь — отвращение. Этот человек опозорил принцессу, обрёк собственного ребёнка на клеймо бастарда, говорил о будущем узурпаторе как о гордости — и всё ещё надеялся породить новых! Словно Рейнира была племенной кобылой, предназначенной для выведения сильных жеребцов с кровью Таргариенов! Нет… Джон не мог оставить это без ответа. Не после всего, что он видел. Разврат, беспечность, глупость и преступления сира Харвина не останутся безнаказанными. Он поклялся.