The Green Dragon

Глава 9: Две стороны одной медали Эйгон чувствовал себя великолепно — Боги, как же хорошо он себя чувствовал! Он не мог припомнить, когда в последний раз испытывал такое глубокое удовлетворение. Будто все тревоги, омрачавшие его разум последние четыре года, рассеялись, и теперь он был новым человеком: с ясной головой и признанием, которого по праву заслуживал как прилежный принц дома Таргариенов. Сразу после того как он сокрушил жалкое подобие брата, четверо мальчишек, сопровождавших Эймонда, тотчас забыли о нём и попросили Эйгона научить их — просьба, которую принц с радостью принял. Теперь он с жаром рассказывал о своей рутине юным Бракену, Блэквуду, Дарклину и Баклеру, которые слушали его, глядя со звёздами в глазах и лёгкой тенью зависти. Грудь Эйгона распирала от гордости, когда он хвастался, что учился всему сам, в отличие от своих братьев; что его дракон — самый красивый во всём Вестеросе; и что однажды он почтит память своего великого предка, Завоевателя, снизойдя с небес и испепелив врагов, как настоящий дракон. Эйгон был на вершине. Никогда прежде он не чувствовал себя так хорошо. Победа над самозваным «Маленьким Джоном» смыла с его сердца старое пятно. Впервые в жизни он освободился от тени Джонотора, и новый прилив уверенности заполнил его вены, позволив вдохнуть полной грудью впервые за много лет. Эйгон чувствовал себя прекрасно... пока кулак не врезался ему в челюсть, сбросив его с пьедестала прямо на землю. Второму сыну короля Визериса пришлось несколько раз моргнуть, чтобы прояснить затуманившееся зрение и понять, что произошло. Он перевернулся на спину и встретился взглядом с точной копией своих собственных фиолетовых глаз — только наполненных яростью, которой ему самому недоставало. Джонотор Таргариен стоял над своим братом, источая ту ярость, что могла рождаться лишь в драконьем пламени. Его челюсти были сжаты, как и кулаки, а хмурый, гневный взгляд выражал такую силу, какой никто прежде не видел у второго сына короля. Эйгон остался лежать, парализованный от неожиданности, пытаясь прийти в себя после удара. Четверо мальчиков, ещё недавно восхищённые им, отступили в страхе на несколько шагов. — Ты меня ударил… — с трудом вымолвил наездник Солнечного Огня, всё ещё ошеломлённый. — Ты — настоящий кусок Дерьма, — прошептал Джонотор сквозь зубы, и впервые за всё время его голос обрёл северный акцент, будто вырвался из глубин истинного Я. — Ты напал на Эймонда. Имя их младшего брата, наконец, привело Эйгона в чувство. Он вскочил на ноги, сжав в руке турнирный клинок. — Ты меня ударил! — взорвался он, и в его голосе прозвучало возмущение и упрёк. Но Джонотор его не слушал. Он не для того пришёл. Молча вытащил клинок из ножен, прислонённых к деревянному шесту, сдёрнул с плеч плащ и ринулся на брата. Эйгон не ожидал столь решительных действий от своего близнеца и еле успел парировать удар. Он отступил на несколько шагов, стараясь увеличить расстояние. С удивлением он понял, что Джонотор не торопится добивать — напротив, он дал ему время собраться. Самоуверенность? Эйгон поклялся про себя, что она его и погубит. (-)(-)(-) Когда сэр Эррик Каргилл услышал шум, доносящийся с тренировочного двора, он сразу понял: они с королевой опоздали. Королевские близнецы уже столкнулись — или вот-вот столкнутся. Ускорив шаг, он вышел во двор и увидел двух принцев, стоящих лицом к лицу, с турнирными мечами в руках. Долг рыцаря требовал от сира Эррика немедленно вмешаться и остановить бой, но что-то внутри заставило его замешкаться. В памяти всплыло искажённое лицо принца Эймонда — воспоминание ещё было слишком свежим. Эррик знал: таких, как Эйгон, не наставишь на путь без боли. Но на это ни королева, ни сам король не дали бы согласия. Тут он заметил, что сэр Кристон Коль стоит неподалёку, молча наблюдая за происходящим, скрестив руки на груди. Эррик нахмурился и подошёл к нему. — Брат, — обратился он, — почему ты не вмешаешься? Сир Кристон, всё это время верно следовавший за своим принцем с той самой минуты, как тот покинул покои Джейкейриса, приподнял бровь. — А почему ты сам не вмешаешься? — парировал он с холодной отстранённостью. Рыцари обменялись взглядами. Молчаливое согласие проскользнуло между ними. И снова их внимание было приковано к принцам. (-)(-)(-) Эйгон тяжело дышал — не от усталости, а от осознания происходящего. Наконец-то он и его брат должны были сразиться. Наконец-то у него появился шанс доказать свою силу, свою ценность, победив невыносимого близнеца. Его руки дрожали, в жилах кипела кровь. Он ждал этого момента слишком долго. И он не намерен упустить свой шанс. Джонотор не ослабил взгляда. В отличие от Эйгона, он полностью владел собой. Он стоял неподвижно, как статуя, не выказывая никаких эмоций — лишь глаза горели холодной, сдерживаемой яростью. Вокруг близнецов уже собралась толпа рыцарей, служанок, оруженосцев и пажей. Это добавляло веса на плечи Эйгона и только разжигало в нём волнение. Он атаковал первым — уверенно, как будто сидел верхом на самом Балерионе, Чёрном Ужасе. Но уверенность оказалась обманчивой. Джонотор даже не стал поднимать меч. Он просто двигался, скользя вокруг брата, уклоняясь с такой лёгкостью, будто всё это было игрой. Ни одного парирования, ни одного встречного удара. Только плавные движения, выстроенные в странный, почти издевательский танец. Это раздражало Эйгона, сбивало с толку, вызывало панику. Каждый раз, когда он оборачивался после промаха, брат уже стоял у него за спиной, глядя сверху вниз с ледяным презрением. Стиснув зубы, Эйгон возобновил натиск. Он попытался загнать Джонотора к стене, лишить его пространства для маневра. Когда это не сработало, он обрушил на него шквал ударов, надеясь сломить оборону. Но Джонотор продолжал двигаться с поразительной грацией, как будто всё происходящее было детской игрой, а не дуэлью. Два рыцаря Королевской гвардии переглянулись, не скрывая удивления. То, как принц двигался, — его безупречная работа ног, холодная точность — говорили о многом. Они ожидали, что Джонотор поддастся гневу, потеряет контроль. Но он был спокоен. Это был не просто талант — это был опыт. Эйгон начал выдыхаться. Он всё понимал: брат играет с ним, унижает его перед всеми сразу после того, как он, Эйгон, наконец-то получил немного похвалы. Он не допустит этого. Он победит. Он сделал ложный выпад в левую сторону, а затем прыгнул вперёд, нацелившись на голову Джонотора. Но именно в этот момент Джонотор впервые двинулся — и не для парирования. Он шагнул навстречу и с силой ударил мечом по запястью Эйгона, когда тот ещё был в воздухе. По двору пронёсся мерзкий треск, и Эйгон с криком рухнул на землю, выронив меч. Он моргнул, пытаясь понять, что случилось, пока страшная, пронизывающая боль не пронзила его руку. Он посмотрел на своё предплечье — оно было вывернуто под неестественным углом. Эйгон закричал — от боли и от ужаса. Но Джонотор не дал ему опомниться. Он схватил брата за волосы и дёрнул его вверх. Эйгон содрогнулся, встретившись взглядом, полным бешенства. — Ты напал на Эймонда! — рявкнул Джонотор. — Ты ударил нашего безоружного шестилетнего брата! Ради чего?! Гордыни?! Самоутверждения?! Ответь мне! Эйгон лишь плюнул ему в глаз — и, воспользовавшись моментом, вскочил и бросился прочь, к коридорам Красного Замка. Джонотор смахнул плевок с лица и бросился в погоню. Сир Кристон и сир Эррик рванули за ними, но тяжёлые доспехи не позволили им двигаться достаточно быстро, а близнецов подгонял гнев. Эйгон мчался по коридорам, не разбирая дороги. Он врезался в слугу с миской супа — жидкость расплескалась по полу, оставив скользкую лужу, которую Джонотор ловко перепрыгнул. Эйгон игнорировал крики, приветствия, любые попытки задержать его — он знал одно: нужно бежать. Добравшись до перекрёстка, он на миг замешкался, не зная, куда свернуть. — Вернись СЮДА! — донёсся голос брата, и Эйгон метнулся в сторону своих покоев. Он рассчитывал запереться внутри и дождаться Королевской гвардии. Но как только он начал подниматься по ступеням Крепости Мейегора, удар турнирным мечом пришёлся в спину и сбил его с ног. Он бы покатился вниз, если бы Джонотор не схватил его — только чтобы тут же швырнуть вниз, где он тяжело грохнулся о каменные ступени. Не теряя ни секунды, Джонотор кинулся сверху, наваливаясь на брата, и принялся бить его — снова и снова. — Ты жалкое ничтожество! — орал он, ослеплённый яростью, прорывавшейся наружу, как когда-то в Чёрном Замке, при известии о предательстве Теона. — Ты ударил нашего брата! НАШУ КРОВЬ! Ради чего?! Своей дурацкой гордости?! Что с тобой, Эйгон?! Разве ты не понимаешь?! Я делал всё, чтобы помочь тебе! Я защищал тебя! Я учил тебя! Я был рядом — всегда! А ты?! Ты плюёшь мне в лицо и предаёшь семью! Ты оскорбил наших сестёр! Нашего племянника! Он схватил его за воротник и рывком приподнял лицо, заставив их взгляды встретиться. — Почему, Эйгон?! — голос дрожал от ярости. — Чего ты хотел добиться?! Что ты пытался доказать?! Отвечай мне! Эйгон с трудом улавливал суть обвинений и вопросов, обрушившихся на него из уст брата. Он чувствовал только боль, страх и пульсацию от побоев. Рот был полон крови, лицо распухло и покрылось синяками. — П-пожалуйста... — прошептал он, заикаясь сквозь потрескавшиеся, опухшие губы. — Пощади меня… Мне жаль… Джон не желал милосердия. В этот момент он хотел лишь одного — бить, пока не размажет череп брата в кровавую кашу. Вся ярость, боль и обида, годами сдерживаемые, прорвались наружу. Но за всем этим скрывалось нечто большее: разочарование от своей неспособности заставить Эйгона повиноваться, от бессилия остановить грядущий Танец, и, конечно, гнев — гнев на то, что Эймонд пострадал, потому что восхищался своим старшим братом. — Джонотор... — произнёс чей-то голос с верхней ступени лестницы. Джон резко обернулся. Его взгляд встретился с глазами Визериса. Король был не один. Услышав шум, вызванный ссорой между сыновьями, он поспешил на место, сопровождаемый двумя королевскими гвардейцами и Десницей. Все они стали свидетелями ужасающей сцены: жестокого избиения, которое Джонотор устроил Эйгону. На их лицах застыло потрясение и ужас. Но Визерис, хотя и был потрясён поступком сына, всё же выслушал его слова. Когда Джонотор, отпустив брата, опустил голову, преисполненный стыда и готовый к наказанию, король на мгновение задумался. (-)(-)(-) Сидя в своём солярии, король Семи Королевств скрестил пальцы под подбородком, отпив щедрую порцию вина, и погрузился в размышления о событиях минувшего дня. Быть королём — задача не из лёгких. Обязанностей хватало, чтобы заполнить почти каждый его день до отказа, оставляя ему лишь вино да утешительные прикосновения жены в качестве редких радостей. Но то, что произошло сегодня, потребовало от него решительных мер, чтобы остановить кровопролитие, начавшееся при дворе. Распри в Доме Дракона были более чем достаточной причиной для тревоги: каждый лорд в королевстве опасался, что однажды один дракон поднимется против другого, обратив их земли в пепел — как это было при Мейгоре Жестоком и его племяннике Эйгоне Некоронованном. Визерис надеялся, что до такого ещё не дошло. После того как он выслушал доклад королевских гвардейцев, всё стало казаться ему лишь проявлением ревности и чрезмерной опеки между братьями — делом, в сущности, обыденным в любой семье. Если бы только не одно «но»: мальчики были не простыми детьми, а принцами — кровью Дракона. Эйгон остался без формального наказания. Оба его родителя сошлись во мнении, что он уже достаточно пострадал за то, что ударил Эймонда. Но Джонотор... Он не мог уйти так легко. Жестокость, с которой он обрушился на брата, встревожила Малый Совет. Джонотор всегда был образцом: спокойный, вежливый, расчётливый — он прекрасно осознавал, что делает и к чему это ведёт. Возможно, он просто слишком долго сдерживался. Возможно, действия Эйгона стали последней каплей, и мальчик сломался. Но каковы бы ни были причины, почти все настаивали на наказании — все, кроме Рейниры, яростно защищавшей брата, Алисенты, желавшей уладить всё в семье, и самого Визериса, что было особенно примечательно. Истина была в том, что король колебался. Он не хотел наказывать сына за единственную ошибку, допущенную после девяти лет безупречного поведения. Но была и другая причина. Личная. Слова, сказанные Джонотором Эйгону, пронзили сердце короля — они отзывались эхом в его собственной памяти. «Ты ударил нашего брата! НАШУ КРОВЬ! Ради чего?! Своей дурацкой гордости?! Что с тобой, Эйгон?! Разве ты не понимаешь?! Я делал всё, чтобы помочь тебе! Я защищал тебя! Я учил тебя! Я был рядом — всегда! А ты?! Ты плюёшь мне в лицо и предаёшь семью! Ты оскорбил наших сестёр! Нашего племянника» Эти слова... Визерис помнил, как говорил почти то же самое Деймону, когда тот назвал его сына «наследником на один день». Визерис всегда любил брата — и, вероятно, всегда будет любить. Но сколько же раз он мечтал обрушиться на него с такой же силой, как Джонотор — на Эйгона? Сколько раз хотелось поставить Деймона на колени и заставить его ответить за свои поступки? Деймон всегда был воином. Визерис — нет. Он никогда не тренировался всерьёз, с тех пор как умер Балерион, у него не было дракона. Он не видел и не увидит поля боя. Он позволял Деймону вести войны, и тот использовал это как оправдание, чтобы бросать ему вызов. Визерис был королём по праву, но если бы брат поднял знамя мятежа, он бы не смог остановить его в одиночку. Ему пришлось бы надеяться на верность Морского Змея, своей кузины Рейнис и, возможно, их детей. Если бы у Визериса была возможность дисциплинировать Деймона так, как Джонотор наказал Эйгона, его власть над братом была бы естественной, а не навязанной долгом. Деймон был бы сдержан — его порывы, амбиции, дерзость — утихомирены силой самого Визериса. Он всегда мечтал сделать то, что сделал его сын. И потому не решался наказать его. Хотя, быть может, стоило. Алисента сказала ему, что Эйгон чувствует себя обделённым, полагая, что Джонотора постоянно предпочитают ему. Оставить его безнаказанным — значит, посеять семена будущей ненависти. Это понимание останавливало руку Визериса. Но как наказать — и не переборщить? Какое наказание было бы справедливым, но не столь суровым, чтобы отбить у Джонотора желание защищать свою семью? Визерис не знал. Весь этот инцидент дал ему осознание: он никогда прежде не наказывал своих детей. И ни один из них никогда не совершал поступка столь тяжёлого. Он размышлял о том, чтобы отправить Джонотора в воспитание — изгнать его из Королевской Гавани на время и поручить службу в качестве оруженосца великого лорда. Это казалось разумным. Но и Рейнира, и Алисента выступили бы против. Мысль о том, что жена и дочь будут оспаривать его волю, вызывала у него досаду. Это стало бы дурным сигналом для всего королевства, особенно сейчас, когда трещина, начавшаяся между близнецами, начала угрожающе расти. Итак, никакого воспитания. По крайней мере, пока. Но какие ещё у него были варианты? Чистка конюшен? Слишком унизительно. На вкус Визериса это было недопустимо: его сын был кровью Дракона, а ни один Таргариен не должен опускаться так низко. Назначить его оруженосцем? Недостаточно строго. Визерис прекрасно знал, что большинство членов королевской гвардии относились к Джонотору с уважением, почти с благоговением. Это не дало бы желаемого эффекта. Что же тогда? Он не мог выслать его далеко. Не мог и навязать ему задание, недостойное ни титула, ни происхождения. Дать Алисенте решать? Нет, слишком опасно. Его королева слишком любила их первенца — она не смогла бы выбрать по-настоящему справедливое наказание. И вот мысль — Драконий Камень. Да, это могло сработать. Помощь хранителям драконов в уходе за яйцами и уходе за новорождёнными драконятами, пока те не одичали — работа, может, и недостойная принца, но вполне подходящая для валирийца. Рейнира могла бы навестить его, Алисента же осталась бы в Красном Замке, заботясь об Эйгоне и помогая ему осознать, что ни один из них не пользуется привилегиями. Может быть, лорд Корлис и принцесса Рейнис могли бы чему-то его научить. Рейнира и Лейнор — познакомить его с новой реальностью. Он многому бы научился под крылом Морского Змея. Да, в этом было что-то здравое и уравновешенное. Наказание, но не жестокое. Испытание, но не унижение. А Эйгон тем временем получит свою долю внимания и наставлений в красном замке. Визерис невольно улыбнулся. Решение найдено, и ему, наконец, удалось почувствовать облегчение. Сегодня он сможет уснуть спокойно. Оставалось лишь надеяться, что Рейнира и Алисента поймут: наказание было необходимо. Потому что у него уже не оставалось сил спорить с их гневом.