The Green Dragon

Глава 22: У дракона много желаний Те дни стали для Джонотора Таргариена тяжким и досадным испытанием. Будучи принцем, он редко покидал пределы Красного Замка: каждый выход в город требовал сопровождения, подобающего его статусу, — не столько для парадности, сколько ради безопасности. Но Джон всегда воспринимал этот эскорт скорее как клетку, чем как защиту. Он не мог позволить себе и половины того, что хотелось сделать: стоило ему приблизиться к торговцу, ремесленнику, кузнецу, пекарю, нищему или даже ребенку, как королевские рыцари начинали шарить, обыскивать, насторожённо коситься. Когда садилось солнце, Джон неизменно возвращался в замок, так и не завершив начатого. Именно тогда он и обратился к сиру Кристону с просьбой: помочь ему замаскироваться и выбраться в город не как принц, а как простой паж, сопровождаемый стражей, столь же неприметной. Коль, как преданный рыцарь, нехотя принял это условие — лишь бы Джон дал слово подчиняться Королевской гвардии беспрекословно. На следующую ночь, переодетый в поношенную тунику и с волосами, замазанными сажей, Джон покинул Красный Замок. Впервые за долгое время он почувствовал подлинную свободу — свободу, которую не дают ни двадцать пять рыцарей, ни титулы. Королевская Гавань ночью ему всегда нравилась, несмотря на зловоние. Город жил и дышал, в нем кипела жизнь, и Джон с какой-то странной легкостью поддался её течению. Он сел за стол с игроками, несмотря на неодобрительный взгляд сира Кристона, сыграл несколько партий в карты и, к собственному удивлению, выиграл мешок серебра. Но тут вмешалась его «теневая» охрана — гвардейцы, лица и доспехи которых скрывались под старыми, но добротными плащами с капюшонами. Один из них резко стащил Джона со стула, громогласно отчитал за беспечность и, уходя, швырнул в сторону проигравших несколько монет — дабы избежать неприятностей. Кристон также изъял кошель, справедливо опасаясь, что тот может стать причиной беды. Но даже он не мог остановить Джонотора, когда тот что-то задумывал. И всё же рыцарь благодарил Семерых за то, что его юный принц обладал здравым умом — не по возрасту. Джон купил кое-какие мелочи, хотя и знал, что рынки столицы уступают тем торговцам, что съезжались прямиком в Красный Замок. Для братьев, сестёр и племянников он так и не нашёл подходящих подарков — разве что мешок сладостей, от которых сир Кристон только закатил глаза, с трудом подавляя улыбку. Он уже знал: принц спрячет лакомства у себя в комнате, чтобы потом поделиться с другими королевскими детьми. Джон также приобрёл колоду карт, игральные кости и простенькую доску для кайвассы — не лучшей выделки, зато лёгкую и удобную для переноски. Его внимание привлёк северный прилавок, где продавали рога, полные тёмного эля. К неудовольствию Кристона, Джон купил себе рог и с удовольствием вкусил знакомый вкус. Торговец-северянин рассмеялся, наблюдая, с каким наслаждением юноша осушал питьё. — Хочешь ещё, дитя? — Нет, спасибо, не сегодня, — ответил Джон, вытирая рот рукавом. — Долго ли вы останетесь в столице? — Ещё пару недель, а потом двинусь в Штормовые Земли. Джон мысленно запомнил место прилавка — он уже решил, что велит слугам закупить несколько бочек этого кусочка его далёкой жизни. Северный эль он предпочитал южному вину, так же как простую пищу — изысканным блюдам, подаваемым ко двору. Это не делало его привередливым — он ел всё, что подавали, — но мать знала вкусы сына и всегда заботилась о том, чтобы ему приносили что-то попроще. Он также выбрал самый изящный рог на прилавке — не потому, что был падок на роскошь, а потому что, даже наслаждаясь северным элем, он оставался Таргариеном. А Таргариенам пристало пить достойно. Когда сумка наполнилась покупками, Джон закинул её на плечо и зашагал по шумным улицам столицы. Улыбаясь, он заметил: — Не волнуйся, друг мой. Я не собираюсь становиться пьяницей. Я просто хочу немного тишины… и простого напитка, чтобы остаться наедине с мыслями. — Ты меня не успокаиваешь, мальчик, — проворчал сир Кристон. В такой толпе титулы использовать было опасно, поэтому они держались просто и сдержанно. — В последнее время ты всё больше и больше уходишь в себя. Если брать по рогу за каждый час размышлений — боюсь, каждое утро буду находить тебя в луже собственной блевотины. Джон усмехнулся. Он понимал: Кристон пугает его назидательно, не из страха, а из заботы. И принц это ценил. — Твои опасения приняты, и ты знаешь, я тебя слышу. — Слышу — да, — усмехнулся сир Кристон. — Жаль, не всегда слушаешься. — Мне трудно привыкнуть подчиняться, мой друг. Мне нужно оставаться самостоятельным. Нужно идти за своим чутьём. Ошибки — тоже часть роста. — Значит, ты используешь собственную мудрость, чтобы объяснить, почему меня игнорируешь? — с притворным изумлением спросил рыцарь. — Я никогда тебя не игнорировал, друг мой. Не драматизируй. Они шли по оживлённой улице, полной узких, тёмных переулков, где шлюхи из трущоб обслуживали клиентов: одни стояли на коленях, зарывшись лицами в пахи мужчин, другие — с закатанными юбками, обнажённой грудью и согнутыми телами. Кристон содрогнулся от отвращения и мягко подтолкнул Джона вперёд, желая поскорее покинуть это место, но тот замер, оставаясь на месте, и наблюдал за происходящим со смесью отвращения, недоверия и печали. — Вам не стоит на это смотреть, — настаивал Коул, но Джон не шелохнулся. — Интересно, зачем они это делают, — пробормотал он с тяжёлым вздохом. — Неужели жизнь может быть настолько жалкой, чтобы вот так валяться в грязи, словно псы? Я не ожидаю, что кто-то из них будет вести себя как лорды или леди, но всё же… это унизительно, даже для тех, кто родился в нищете. Кристон тоже вздохнул, про себя проклиная философский склад ума своего принца. — Их жизнь несчастна, потому что они сами этого хотят, — сказал он. — Если бы они действительно стремились к переменам, они бы нашли в себе силу измениться. Но им проще утонуть в удовольствии, чем набраться мужества и сделать шаг вперёд. Джон молчал, наблюдая, как грязный мальчишка, младше его лет на несколько, неуклюже двигался в шлюхе, которая, казалось, давно перевалила за тридцать. Он не позволил мыслям о Рейнире проникнуть в разум и двинулся дальше, слыша облегчённый выдох сира Кристона за спиной. Вскоре они свернули на Улицу Шёлка под недовольный стон рыцаря. Теперь это была совсем иная вселенная. Улица казалась почти вылизанной до блеска, а в воздухе витал густой аромат лаванды, почти дурманящий. Здесь не было ни вульгарных сцен в переулках, ни грязи. Все женщины были красивы по-своему, и хотя за дверями публичных домов отчётливо слышались стоны и крики удовольствия, улица выглядела почти благопристойной — насколько это вообще возможно для подобного места. Джон огляделся и невольно усмехнулся. Бастард Винтерфелла, он знал только один бордель — тот, что в Винтертауне, из которого в своё время сбежал, испугавшись, что может оставить после себя бастарда. Девушки там были куда скромнее — или же менее развратны, смотря с какой стороны взглянуть, — и точно не отличались таким разнообразием. Хотя Джон и в одной, и в другой своей жизни не покидал Вестерос, он был почти уверен, что женщины со всего известного мира собрались на этой улице. Девушки с коричневой и чёрной кожей, с раскосыми глазами, с загаром, с рыжими, чёрными, светлыми, каштановыми волосами — одни даже красили волосы в синий или фиолетовый. Джон был удивлён, заметив нескольких женщин с ярко выраженными валирийскими чертами и гадал, прибыли ли они из Эссоса или были детьми кого-то из его родни. Некоторые из них выглядели значительно старше сорока, но всё ещё оставались привлекательными. Были и такие, кто, напротив, казались слишком юными для этого места, и от этого зрелища Джон поморщился. Сир Кристон положил руку ему на плечо и тихо прошептал: — Мой принц, вам не следует здесь находиться. Это место вам не к лицу. Джон удивился — обычно Коул не напоминал о его титуле. Возможно, рыцарь таким образом хотел вернуть ему чувство долга, выдернуть из этого места, которое явно вызывало у него неловкость. — Расслабься, друг мой, — усмехнулся Джон. — Я не собираюсь участвовать. Я лишь смотрю. — Простите, но всё всегда начинается именно с этого, — тихо вздохнул Коул. — Искушение трудно преодолеть, особенно для юноши вашего возраста и положения. — Говорите по опыту? — усмехнулся Джон. Коль замер. — Да, — признался он. — Прошу вас, будьте осторожны. Женщины могут быть опаснее мужчин. А самые красивые — самые опасные. К ним нельзя приближаться даже с мечом в руках. — Я это понимаю, — сказал Джон, вспоминая Игритт. — Но я здесь не для того, чтобы потеряться в разврате. Разрешаю тебе вырубить меня и оттащить в Красный замок, если это произойдёт. Кристон облегчённо улыбнулся. Джон ясно видел, что его телохранитель охотно воспользуется этим правом, если сочтёт нужным. Белокурая шлюха бесстыдно оголила грудь и начала медленный, дразнящий танец, акцентируя внимание на округлых ягодицах. Темнокожая, рядом с ней, театрально вытянулась на кушетке, демонстрируя смазанную маслом кожу и тугие груди. Джон вынужден был признать, что возбуждён — выпитый эль лишь подлил масла в огонь. Сир Кристон с трудом удерживал взгляд и наклонился к принцу: — Если позволите, осведомлюсь — зачем мы здесь? — Потому что мне нужно научиться обуздывать те порывы и желания, которые отравляют мой разум с тех пор, как я стал мужчиной, — спокойно ответил Джон, поправляя в кармане штаны, чтобы устроить своё достоинство поудобнее. — Я не могу позволить себе поддаваться искушениям каждый раз, когда тело жаждет… их. Или кого-либо. Мне нужно научиться контролировать себя, как бы тяжело это ни было. Коул едва не закатил глаза — от изумления и раздражения. Это было так похоже на Джонотора: обнаружив в себе слабость, он стремился взглянуть ей в лицо, сразиться напрямую. Каким бы странным ни казался его метод — разгуливать по Улице Шёлка, окружённым плотскими соблазнами, — в этом был свой смысл. Он тренировался. Он учился. Коль не стал его осуждать. Во-первых, не посмел бы. Во-вторых — быть может, если бы он сам в юности прошёл подобное испытание, то не оказался бы в постели с той, кого не имел права касаться. Одна ошибка стоила ему чистой совести. С тех пор он оставался целомудренным — и не поддался вновь. Возможно, Джонотор просто был умнее. Они продолжали идти, их взгляды скользили по лицам и телам женщин, беззастенчиво предлагающих себя каждому проходящему. Многие из них были поразительно красивы — настолько, что их хотелось забросать деньгами и утонуть в их ласке. Одна из девушек, валирийка с зелёными глазами, приблизилась к ним. Её грудь и ноги были открыты почти полностью, платье — если это вообще можно было так назвать — больше напоминало дорогую, наброшенную простыню. Джону было трудно оторвать от неё взгляд: она удивительно напоминала Рейниру, хотя, разумеется, не могла с ней сравниться. Девушке едва исполнилось пятнадцать, но по-настоящему его поразил её тяжёлый, отчётливо округлившийся живот. На удивление, даже Кристону было трудно отвести взгляд — не из-за плотской прелести, а из-за воспоминаний. Улица Шёлка казалась ему отражением того, чем могла бы стать Рейнира: лишённой достоинства, сброшенной в грязь, далёкой от благородства, которым Джонотор дышал каждый день. И потому, возможно, он был куда более достойным наследником Железного Трона, чем она когда-либо была. Шлюха соблазнительно захлопала густыми ресницами, а в голове Джона заструились запретные образы. На одно короткое мгновение, растянутое в вечность, он представил себе Рейниру в таком же наряде, с таким же животом — но носящую его ребёнка. — Мой принц… — прошептала девушка, грациозно кланяясь. — Я так рада снова видеть вас. Наш малыш заметно подрос с вашей последней встречи. Хотите… потрогать его? Джон и сир Кристон замерли. Девушка не просто узнала его с первого взгляда — она утверждала, что носит его бастарда. Чудо, что она говорила достаточно тихо — иначе скандал сотряс бы весь город. — Я… эм… простите, моя… леди… — запинаясь, выдавил Джон, стараясь сохранить самообладание. — Боюсь, вы ошиблись. Я не могу быть… Но прежде чем он успел закончить, осознание пронзило его, как удар молнии. Он резко поднял глаза и почти прошипел: — Ты приняла меня за Эйгона, да? Коль положил ладонь ему на плечо — мягко, но с тревогой. Напоминание: осторожнее. Всё возбуждение мигом покинуло тело Джона. Осталась только ярость — холодная, ледяная, свирепая. Шлюха на секунду замерла, слегка растерянная, но тут же вернула себе игривую улыбку и томный голос: — Принц Джонотор, прошу прощения за недоразумение. Вы пришли по рекомендации вашего брата? Надеюсь, он остался доволен… он частый гость у нас. Джон содрогнулся. Внутри него всё кипело, гнев ревел громче, чем Балерион в дни своей ярости. Он едва удерживал себя в руках под взглядом сира Кристона, который тем временем осматривал улицу в поисках Золотых Плащей — на случай, если придётся срочно уводить принца. Беременная девушка, казалось, не замечала его состояния и продолжала с тем же голосом: — Быть может, вы предпочитаете мальчиков? У меня есть несколько братьев. Принц Эйгон всегда интересовался теми, кто выглядит по-валирийски. Он настаивал, чтобы их звали Джоном. Или Эймондом. Или Люцерисом. Могу вас познакомить… — Что ты сейчас сказала? — произнёс Джон ледяным, тихим, но грозным голосом. Девушка, наконец, поняла, что зашла слишком далеко. Она инстинктивно положила руку на живот — то ли чтобы защитить ребёнка, то ли успокоить. Этот жест, неожиданный и трогательный, растопил ярость Джона. Он выдохнул медленно, глубоко, словно пытаясь вытянуть из себя гнев. — Как тебя зовут? — спросил он, уже тише. Девушка не ответила. Её испуганные глаза сказали больше любых слов. Он понял — она боится. И что именно он теперь оставит в её памяти — страх, ярость, боль — зависело от него. — Я не сержусь, — произнёс он мягко. — И не причиню тебе вреда. Я просто… Пожалуйста, скажи, как тебя зовут. Я не хочу, чтобы мой племянник или племянница родились… и провели жизнь в борделе. Глаза шлюхи и сира Кристона распахнулись, словно блюдца, когда они поняли, что собирается сделать Принц. — Мой пр… — Молчи, — отрезал Джон сдержанно, но холодно. Он вновь повернулся к девушке и тихо повторил: — Как тебя зовут, пожалуйста? — Лара, — выдохнула она после короткого, но заметного колебания. Он попытался улыбнуться ей, чтобы успокоить, но улыбка вышла натянутой, печальной. В его глазах была не похоть, не презрение — лишь странное, горькое сочувствие. Кто она, на самом деле? Кузина? Сестра? Её лицо несло в себе отблеск знакомой крови, и это пугало. — Ты не возражаешь, если я… прикоснусь к животу? Я заплачу, если нужно. Чёрт побери, заплачу, чтобы ты не работала до родов. Просто… прошу. Позволь мне почувствовать его. Лара нахмурилась. Театральная маска шлюхи давно сползла с её лица. Осталась только юная беременная девушка, испуганная и сбитая с толку. Но в конце концов она кивнула. Джон протянул руку и аккуратно положил её на обнажённый живот. Почти сразу он почувствовал толчок. Его фиолетовые глаза наполнились слезами. — Прости, малыш, — прошептал он едва слышно. — Прости, что твой отец — подонок… Я ещё не знаю, убью я его или просто кастрирую. Но знаю одно — ты не останешься один. Я обещаю. Сир Кристон стоял рядом и молчал. Он хотел было вмешаться, напомнить, что Принц не может дать таких обещаний. Что этот ребёнок — бастард. Что нет будущего у бастарда шлюхи в Вестеросе, особенно если его отец — брат наследника. Но он промолчал. Потому что видел — Джон говорит искренне. Видел, как его рука лежит на животе девушки. Видел слёзы. И знал — он не в силах изменить то, что началось. Принц вытащил из-за пояса мешочек с серебром, оставшийся от недавнего выигрыша, и отдал его Ларе. Добавил сверху несколько золотых драконов — молча, без пафоса. Затем развернулся и пошёл прочь, не бросив больше ни слова. Его шаги были быстрыми и твёрдыми. Беременная девушка осталась стоять в полумраке, растерянная, но с проблеском надежды в глазах. Коль поспешил за ним, пока сердце принца тревожно билось в груди. Джон был зол. Нет — он был в ярости. И если его сейчас не остановить, он без колебаний вломится в покои Эйгона и изобьёт его до полусмерти. Пока они шли обратно к замку, сир Кристон сохранял молчание, зорко следя за окружением. Они всё ещё находились за пределами Красного Замка, и защита принца была его обязанностью. Но как только ворота остались позади, он схватил Джона за плечо и втолкнул в пустой коридор, несмотря на протесты. — Довольно, мой принц, — сказал он, прижимая его к стене. — Я знаю, что ты задумал. И этого не будет. Ты не можешь вломиться в спальню своего брата и избить его во сне. И нет — ты не можешь при дворе усыновить бастарда. Ни твой отец, ни твоя мать этого не допустят. Даже если это их собственный внук. Свет свечи колебался на стенах, и в этом тусклом отблеске Кристон впервые по-настоящему увидел лицо Джонотора — и ужаснулся. Его глаза, обычно такие ясные и уравновешенные, теперь пылали холодным безумием, похожим на шторм, разыгравшийся в ледяной пустыне. Но голос Джона остался тихим — и этим он пугал ещё сильнее: — Знаешь ли ты, каково это — быть ублюдком, сир? Тебя считают грязью с момента рождения. Твои родители слишком глупы или похотливы, чтобы подумать о последствиях. А теперь ты просишь меня бросить этого ребёнка в борделе — оставить, чтобы его растлевали, как только его мать отвернётся? Как я смогу потом смотреть в зеркало? Кристон тяжело вздохнул. Он ненавидел это. Ненавидел его честь. Его доброту. Его чистоту, чёрт бы её побрал. — Ты не понимаешь, — процедил он. — Лорды, рыцари, даже короли — все рожают бастардов. Это старая история. Но если ты примешь этого ребёнка — если обвинят тебя, — ты потеряешь дворян, Веру, своего отца. Даже если ты скажешь правду, Эйгон всегда сможет убедить остальных, что ты сам его зачал. Это разрушит твою репутацию. И твоё будущее. Твоя мать не сможет найти тебе достойную жену, если… — Мне плевать! — взревел Джон, и голос его, словно раскат грома, пронёсся по коридору. Коль тут же закрыл ему рот рукой. — Всё. Я веду тебя к королеве. Джон едва сдержал порыв вырваться. Всё его тело дрожало от ярости. Но он подавил это. Он не хотел казаться ребёнком. Он не был Эйгоном. Сам факт, что ради этого пришлось будить мать, был унизителен. Алисента встретила их в халате, бледная, утомлённая, но собранная. Она коротко велела Кристону отвести Джона в его покои и привести в порядок, как будто он вернулся с улицы, испачканный не пылью, а грехом. Джон молча подчинился. Он вымылся, вытер серебристые волосы, но фиолетовые глаза оставались мрачными и потухшими. Алисента вошла тихо, когда он всё ещё был у зеркала. — Джонотор, — произнесла она устало. Ни гнева, ни осуждения в её голосе не было. Лишь печаль. — Сир Кристон рассказал мне всё. — Он упомянул, что ваш внук растёт в утробе шлюхи, которая едва ли старше меня самого? Что, если его оставить, он может закончить, как и его мать — или хуже? Джон мгновенно пожалел о своём тоне. Это было грубо. Он не злился на мать. Он злился на Эйгона. И, возможно, немного — на Коля. Алисента молчала, когда он бросил первую фразу. Джон резко опустился на кушетку, словно удар пришёлся не кулаком, а словами. — Джонотор… — начала она с нежностью. — Пожалуйста, мама, — перебил он глухо. — Избавь меня от всех утешительных слов, которые ты собираешься сказать… и переходи сразу к тем, что идут после «но». Она не ответила сразу. В её взгляде не было ни упрёка, ни раздражения. Только терпение. Джон всегда был самым сдержанным, самым рассудительным из её детей. Его вспышки были редки — и всегда глубоко обоснованы. Потому она проигнорировала его резкость. — Хорошо, — мягко сказала она. — Вот чего ты не понял, Джон. Она придвинулась ближе, и в голосе её не было ни тени злобы — только тяжесть истины. — Ты не сможешь защитить этого ребёнка. Как бы ты ни старался. Он всегда будет бастардом, и прошлое будет висеть на нём, как клеймо. А если ты решишь заботиться о нём, привяжешь его к себе — ты лишь притянешь к нему ещё больше внимания, больше презрения. Континент запомнит его как твоего бастарда, не Эйгона. И тебя будут презирать, как того, кто не удержался от греха. А теперь подумай: ты и правда считаешь, что Эйгон остановится? Что он не воспользуется этим, чтобы мучить тебя, плодя новых ублюдков, зная, что ты о них позаботишься? Она покачала головой, и голос её стал чуть строже: — Это не та битва, которую ты можешь выиграть, Джон. Этот ребёнок никогда не узнает, кто он — сын или племянник. Лучшее, что ты можешь сделать, — дать той девушке немного золота, чтобы она могла найти честного ремесленника: кузнеца, если это мальчик… швею, если девочка. Обеспечь им тихую жизнь. Но ты не должен вмешиваться. Иначе разрушишь её судьбу — и свою. Каждое слово ранило, как лезвие. Джон чувствовал, как с каждым доводом в его груди тухнет пламя, как тяжесть слов гасит гнев и оставляет только боль. Он не выдержал и сел на кровать, будто ноги больше не держали. Алисента подошла, села рядом и, как в детстве, обняла его, позволив опереться. — Это неправильно, — прошептал он, голос дрожал от сдерживаемого отчаяния. — Ублюдки не должны платить за грехи отцов. Это не их вина. Это наши ошибки, и нам — не им — нужно за них отвечать. Алисента выдохнула. Сердце её сжималось. Её первенец… умный, добрый, справедливый, чуткий — и такой наивный. Такой благородный. И слишком молодой, чтобы понять, насколько жесток, сломан и жестоко устроен этот мир. — Таков мир, Джон, — сказала она, гладя его по спине. — Как бы ты ни был умен, ни был чист, ни был предан — ты не сможешь его изменить. Не сейчас. Только Король может.