The Green Dragon

Глава 23: Бессильные. Быть принцем — по мнению всех тех, кто принцем не был — считалось жизнью мечты, достойной зависти каждого мужчины. Принцы получали лучшее образование, вкушали лучшие яства, носили лучшую одежду и брали в жёны самых прекрасных девушек. Но Джонотор Таргариен не всегда был принцем. И это оказалось как благословением, так и проклятием. Благословением — потому что он обладал достаточным знанием и жизненным опытом, чтобы сдержанно и критически отнестись к своей новой участи. Семнадцать лет, проведённых в другом мире, сделали его своего рода вундеркиндом… пусть и с язвительным нравом. И проклятием — потому что та прежняя жизнь и всё, чему он там научился, влияли на его поступки и мысли. Он делал и размышлял о вещах, которых обычный юный принц даже не касался бы, и всё это приносило ему больше бед и разочарований, чем следовало бы в его возрасте. С тех пор как он побывал на Улице Шёлка, прошли сутки. Но Лара и её беременный живот не выходили у него из головы. Он не мог сосредоточиться ни на чём. Притворившись больным, он отказался от обеда с семьёй — он просто не смог бы выдержать взгляд своего близнеца. Будь он за столом, он бы провёл весь ужин, борясь с жаждой вцепиться в глотку этой похотливой твари. Весь день Джон провёл в комнате, думая… как одержимая лошадь. Слова матери крутились в голове, словно она сидела рядом, стараясь удержать его от глупости. Самое отвратительное заключалось в том, что она была права. И это злило его больше всего. Он не мог заботиться об этом ребёнке. Он был не лорд Эддард Старк — а юный принц, который ещё и восемнадцати не достиг. Он не мог привести ребёнка ко двору, не мог растить его в тайне, не рискуя, что кто-то заподозрит его в отцовстве. А ведь он знал, знал это слишком хорошо благодаря урокам мейстера Лювина — истории не забываются. Восстания Блэкфайров, все шесть, начинались именно с подобного. Эйгон Четвёртый, Недостойный — внук Деймона и Рейниры — жил в разврате, сиюминутной похотью разбрасывая своё семя повсюду, порождая бастардов больше, чем кто-либо из Таргариенов. И в конце — в последний свой день — он узаконил их всех. Безумие. Джон не мог даже представить, как это дошло до такого. Эйгон ничего не делал, кроме как трахался как свинья и болтал слишком много — а оставил после себя вековые войны. Изучение того правления открыло Джону глаза: король обладает поистине безмерной властью, и если использовать её безответственно — страдают поколения. И теперь Джон понимал: он не сможет заботиться о бастарде своего брата. Особенно если тот, как он подозревал, ещё не закончил… и не закончит до тех пор, пока его член способен встать. Сколько у него будет племянников и племянниц, которых он не сможет защитить? Скольким придётся торговать собой ради тёплой похлёбки? И хуже всего — сколько из них вырастут, чтобы стать похожими на собственного отца… или на самого Джона? Джон скривился, представляя Улицу Шёлка, полную девушек и мальчиков с чертами его рода — с его лицом, с лицом Эйгона, Эймонда, Хелейны… Его передёрнуло, когда он вспомнил парня, совокуплявшегося, как пёс, с проституткой, вдвое старше его самого. А теперь в голове всплыл иной образ — шлюха стала напоминать Рейниру, а парень — Эймонда. Он с усилием прогнал видение, но мысленные призраки не унимались. Он представил Хелейну, что стоит перед Ларой, стараясь казаться соблазнительной, пряча под маской тревогу, растерянность, отчаяние, вызванные её положением и тем, кто был отцом её ребёнка. Ему стало физически дурно. Хорошо, что он отказался от обеда — иначе опустошил бы ночной горшок. А кто, собственно, был отцом Лары? Была ли она их сестрой? Кузиной? Почему мужчины их рода так слепо игнорировали ужас, что несла жизнь бастарда? По крайней мере, Рейнира растила Джейса как законнорождённого… Джон остановился. Он не хотел втягивать бедного Джейса в этот водоворот своих мыслей. Пусть и он был бастардом, как Лара, но заслуживал лучшего. Он покачал головой. Нужно было найти решение — иное, чем кастрация Эйгона, сколь бы соблазнительной мысль ни была. Он вышел из своей комнаты и направился к тренировочному двору. Сир Кристон шёл следом. Они не обмолвились ни словом. Джону было нужно выпустить пар, а Кристон слишком уважал его, чтобы начинать разговор о бастарде… или бастардах его брата. Кто знает, сколько их уже было с тех пор, как Эйгон вошёл в силу? Джон боялся даже думать об этом. На дворе он схватил учебный меч и начал колотить ближайший манекен. Мысли, образы, воспоминания — всё мешалось в голове, разъедая его изнутри, подталкивая к ярости. С каждым ударом он бил сильнее. Наконец, в гневе он отбросил тренировочный клинок и обнажил настоящий. Вспомнил разговор с Рейнирой. Вспомнил, как отказался даже думать о браке с Хелейной. Но, когда лезвие рассекло голову болвана надвое, он осознал ужасное: если он не женится на Хелейне, её отдадут Эйгону. Дед, отец… даже мать — кто-нибудь из них её принудит. Эйгон. Он представил свою любимую сестру на алтаре, стоящую перед Эйгоном, и его накрыло волной гнева, боли, страха. Он добил манекен, разрубив остатки тела на куски. Всё это было насмешкой над учениями сира Кристона. Над всем, чему его учили в обеих жизнях. Прошло всего несколько минут, но он уже был вымотан. Он едва дышал, едва сдерживал себя, наполненный стыдом — и всё же, когда сир Кристон приблизился, чтобы узнать, как он себя чувствует, в его взгляде не было ни осуждения, ни укора. — Теперь вам полегчало, мой принц? Полегчало ли? Он был истощён, голоден, зол, полон отчаяния и страха. Его мутило. Что ещё он мог сказать, кроме: — Нет… не знаю. (-) (-) (-) Рейнира беспокоилась о своём любимом брате. Джон не из тех, кто пропускает семейные обеды без веской причины. Он был слишком собранным, слишком дисциплинированным, чтобы поступить так без крайней необходимости — будь то болезнь, или нечто такое, что терзало его разум и с трудом поддавалось переносимости. После обеда она вернулась в свои покои, чтобы подготовиться к следующему заседанию Малого совета. Но из окна донеслись гневные выкрики и глухие, хаотичные удары, что привлекло её внимание к тренировочному двору. Там, на середине двора, Джонотор изливал свою ярость на манекен, нанося беспорядочные, неуклюжие удары — удары не ученика, но человека, ведомого бурей чувств. Он был зол, даже более чем зол, насколько она могла судить. Это не была тренировка — это был бег от мыслей, от чего-то, что грызло его изнутри. Он даже не удосужился переодеться в тренировочную форму. Её глаза расширились, когда он, как капризный мальчишка, отбросил учебный меч и выхватил настоящий, чтобы разрубить манекен в клочья. Это был не Джонотор, каким она его знала. Он был самым сдержанным из её братьев, самым собранным. Увидеть его в таком состоянии было странно… тревожно. Она даже на миг подумала, не Эйгон ли это, но присутствие сира Кристона и коротко подстриженные волосы Джона быстро развеяли сомнения. Когда они скрылись из виду, она попыталась вернуться к работе, но не смогла. Мысли о брате не оставляли её. То, как он себя вёл, тревожило её. Порой она забывала, что он всё ещё ребёнок. А недавно и вовсе забыла об этом. Всё началось тогда, когда она сожгла семя Лейнора в огне — вместо того, чтобы зачать ещё одного ребёнка от него, как поступила ради Люцериса. Она хотела второго сына… и нуждалась в нём. Но обращение с собой как с племенной кобылой становилось невыносимым, и одиночество, что поселилось в ней после рождения Люка, ничуть не рассеялось. С тех пор, как погиб сир Харвин Стронг, она не была с мужчиной. И, о боги, как же она нуждалась в чьих-то объятиях. Но ей нужен был тот, кто мог бы подарить ей детей с серебряными волосами и фиолетовыми глазами — валирийцев. Лицо Джейса слишком многое выдавало тем, кто не желал отворачиваться. Если ей суждено было рожать вновь — ей нужны были дети, похожие на её род. Ради Джейса. И тогда в неё, как удар хвоста дракона, врезалась мысль: Джонотор достаточно взрослый, чтобы лечь с женщиной. Чтобы зачать ребёнка. Сначала ей стало стыдно. Она знала Джона с пелёнок. Ему было всего четырнадцать, и он всё ещё ближе к ребёнку, чем к мужчине. Несмотря на козни Отто Хайтауэра и его дочери, Джон всегда оставался верен Рейнире. Единственный, кто не покидал её… кроме отца. Как она могла даже допустить мысль попросить его о таком? Как могла представить, что ляжет с ним в постель, поцелует его как мужа, которого всегда ждала, и позволит ему излить в неё своё семя, чтобы зачать от него дитя? По спине пробежал холодок. Сама мысль, что подобное могло её возбудить… неужели она действительно думала об этом? Она, которая почти десять лет не знала мужского прикосновения, мечтала вновь оказаться в чьих-то надёжных объятиях, отдаться любви, быть нужной и любимой. Что ужаснее — то, что она всерьёз размышляла о подобном, или то, что её жажда была не в любви, а в самой мысли? Это была не мечта девицы о свадьбе. Это было желание, похоть, отчаяние, рождённые одиночеством. Но было и нечто большее. Ведь кроме собственных детей, никого в мире она не любила так, как Джонотора. Отец — это другое. Он любил её по долгу крови, любил её мать, наследство для неё стало естественным выбором. Он был отцом. А Джонотор? Джон имел все причины, чтобы презирать её. Он — мальчик, у которого из-за сестры не было шанса унаследовать трон. Его мать её ненавидела. Его дед хотел сделать из него узурпатора. И всё же он всегда стоял за неё. Всегда. Он любил Джейса, когда весь остальной двор шептался. Он был тем, кем не смогли стать ни Лейнор, ни Харвин — он учил Джейса, защищал его, и даже… помогал ей рожать. Как она могла не любить его всем сердцем? Он отдал ей всё — и ни разу не попросил ничего взамен. Рейнира знала, он станет ещё красивее с возрастом. Уже сейчас, несмотря на свою хрупкую меланхолию, он привлекал взгляды. С тех пор, как ему исполнилось четыре, она словно видела на его лице некую печать — будто он родился с нею. Четыре года. И она… она ударила его. Воспоминание чуть не заставило её ударить саму себя. Как могла она тогда испугаться? Испугаться мальчика? Ребёнка? Единственного, кто всегда был на её стороне? И всё же, когда она подумала о том, чтобы пойти к нему, чтобы поговорить после того, что увидела на дворе… её охватил страх. Не перед ним — нет. Никогда больше она не боялась Джона. Она боялась себя. Того, что может почувствовать, когда увидит его. Того, что может представить. Рейнира глубоко вдохнула, выдохнула. Это было не время для жалости к себе. Что-то терзало её брата — и он нуждался в ком-то, с кем мог бы поделиться. А если она не могла сосредоточиться на работе, значит, должна была быть рядом. Она слишком многим была ему обязана. Она вышла из своих покоев и направилась к его, молясь, чтобы борьба внутри неё не отразилась на лице. Когда она подошла к двери Джонотора, она не удивилась — но всё же почувствовала раздражение — увидев у входа сира Кристона Коля. Его насупленный взгляд, полный осуждения, не ускользнул от неё, несмотря на прошедшие годы. Он всё ещё презирал её. Это презрение не выветрилось даже с сединой, проступившей в его висках. «Не могу поверить, что когда-то отдала ему свою девственность», — подумала она, сдерживая гримасу отвращения за маской принцессы. Даже теперь, в моменты одиночества и отчаяния, она знала: такой ошибки она больше не повторит. Что она вообще в нём увидела, чтобы подарить ему такую привилегию? — Мне жаль, принцесса, — произнёс он сухо. — Но принц Джонотор велел не беспокоить его. Рейнира приподняла бровь. Дерзко. Он что, собирался физически остановить её? Он, рыцарь Королевской гвардии, поклявшийся служить всей королевской крови, а не только тем, кого вынашивал план Отто Хайтауэра? Похоже, он снова забыл о своих клятвах — как забыл когда-то о целомудрии, когда она впервые раздвинула для него ноги. Она даже не удостоила его ответом. Прошла мимо, остановилась перед дверью и постучала. Бросить на него взгляд — значило бы признать его значимость. А она не собиралась этого делать. — Кто там? — Это я, Джонотор. Твоя сестра. Могу я войти? Она ждала дольше, чем рассчитывала, прежде чем дверь отворилась. Джон сам впустил её. И Рейнира почувствовала, как у неё ёкнуло сердце. Он выглядел измученным. Это был только полдень, и его вспышка на тренировочном дворе длилась не дольше нескольких минут. Но по глазам, по осанке, по тому, как он едва заставил себя улыбнуться, было ясно — что-то разъедало его изнутри. — Проходи, сестра, — сказал он устало, но мягко. Она вошла, и как только он закрыл за ними дверь, опустилась на диван, нахмурившись. — Я видела твою маленькую… Я имею в виду, — она покраснела, — я видела, как ты изводил бедный манекен. — Ах, — с неловкостью отозвался Джон. — Боюсь, это не самый славный момент в моей жизни. — Джон… — с тревогой вздохнула Рейнира. — Что с тобой? Я никогда не видела, чтобы ты так терял самообладание. Он ничего не ответил сразу. Наполнил рог элем и жестом предложил ей кубок вина. Рейнира колебалась — для выпивки было ещё рановато, да и Джон редко позволял себе выпить даже за ужином. Где он вообще достал этот рог? Она была почти уверена, что если его мать узнает, что он начал пить, особенно из такого рога, ей это не понравится. Сам факт, что он сейчас пил, означал, что дело серьёзное. И, может быть, она действительно нуждалась в этом вине не меньше, чем он — в своём элем. Он сделал глубокий глоток, прежде чем нашёл слова. — Это… сложно, — начал он, не поднимая глаз. — Вчера вечером я вышел за пределы замка с сиром Кристоном. Под прикрытием. Просто… исследовать город. Ты знаешь, что у меня раньше… были трудности… — он запнулся, — что я слишком рано начал смотреть на женщин… иначе. Рейнира едва сдержала улыбку. Это было так в его духе — извиняться за собственную плоть. Он продолжил: — У меня… появилась идея пойти на Улицу Шёлка. Не чтобы… — он поморщился, — не ради плотских утех. Я просто хотел… натренировать свой разум. Проверить, смогу ли… контролировать свои порывы. Она фыркнула, не сдержавшись. Эта мысль — Джон, стоящий среди шлюх и упражняющийся в сдержанности — была одновременно нелепа и трогательна. — Прости, Джон. Я не смеюсь над тобой, правда. Просто… это так по-твоему. Он, хоть и смущённо, но улыбнулся. И от этого ей стало ещё тяжелее. Но тут он снова стал серьёзен, и Рейнира почувствовала, как холод пробежал по спине. — Потом… я увидел женщину. Беременную шлюху. Её зовут Лара. Она похожа… на нас. И я подумал: может быть, она наша бастардка. Сестра. Или кузина. Я не знаю. Она нахмурилась. Она не знала, был ли её отец когда-либо на Улице Шёлка — и не хотела знать. Куда вероятнее, что это плод забав Деймона. Тот бывал там чаще, чем любой приличествующий принцу человек. — Она узнала меня, — продолжил Джон. — Сказала, что… с нашей последней встречи её живот стал больше. Но правда в том, что она спутала меня с Эйгоном. И я понял, что у неё есть братья… и Эйгон… он использовал их. Всех. Как хотел. Рейнира откинулась назад, выдохнув. Пазл сложился. Она знала, что он скажет дальше. Видела это в его глазах. Джон опустил взгляд. — Я коснулся её живота. Я почувствовал ребёнка. Нашу племянницу. Или племянника. Я… пообещал ему, что он не будет один. Я поклялся. Но когда я вернулся в Красный замок… Сир Кристон всё рассказал Матери. А Мать… Мать… Он не осмелился повторить то, что она ему сказала — рана всё ещё была слишком свежа в его памяти. — Я ведь объясняла тебе, почему это было бы ужасной ошибкой, — закончила Рейнира, затем добавила мягко: — О, Джон… — Я не знаю, что мне делать, Нира, — произнёс Джон, допивая остатки эля. Напиток, попавший на пустой желудок, быстро подействовал. Его щеки порозовели, но мысли оставались такими же смятёнными, как и прежде. — Я дал обещание этому ребёнку. Я поклялся, что он не останется один. Как мне сдержать эту клятву? И сколько ещё детей нашей крови окажутся в этом проклятом месте? Продавая себя, как товар, изображая нас, пока мы делаем вид, будто их не существует. Он глубоко вдохнул. Эль дурно действовал на его разум, эмоции рвались наружу, и он с трудом держал себя в руках. Джон осторожно повторил те самые слова, что прежде сказал матери: — Нельзя винить бастардов за грехи их отцов. За это должны нести ответственность родители. Эти слова поразили Рейниру сильнее, чем она ожидала. В ту же минуту она подумала о Джейсе — своём прекрасном первенце, навсегда отмеченном чертами отца. Для неё не имело значения, был ли он законнорожденным — он был её. Она зачала его с любовью и страстью, тогда как Люк был рождён в позоре, но при этом считался законным. Она любила их одинаково. Брак ничего не значил для неё — в нём было слишком мало радости. Не говоря ни слова, Рейнира встала и обняла своего брата. Своего дорогого, любимого брата, который был слишком хорош для этой семьи и этого королевства. Джон заботился обо всех — и именно за это она любила его. Он видел их недостатки, все до одного, и всё же старался искупить их своей добротой, не щадя себя, даже когда его за это презирали. Она крепко прижалась к нему и тихо вздохнула с облегчением, когда он ответил на объятие. Джонотор был чист и светел — таким, каким Рейнира не смела даже мечтать быть. Он стал отцом её детям — тем, кем Лейнор никогда не был, миротворцем между чёрными и зелёными — тем, кем не мог стать её отец, и мужчиной, в котором она нуждалась всю свою жизнь. Она нежно коснулась его щеки. Эль задел Джона, но он ещё не был пьян — только чуть разгорячён. — Джон… — прошептала она. Её духи кружили голову сильнее вина, а взгляд был таким же гипнотизирующим, как у дракона. — Пожалуйста, не будь так строг к себе. Ты уже сделал больше, чем кто-либо мог бы попросить. Без тебя мы бы пропали. Мы все выросли бы одинокими и несчастными, если бы не ты, если бы ты не заботился о нас… Пожалуйста… Она осторожно прижалась лбом к его лбу, даруя ту опору, в которой он нуждался, становясь для него якорем, удерживающим от гибели. Джон шумно выдохнул, утопая в тепле её близости. И когда их взгляды встретились, Рейнира прошептала: — Никогда не меняйся, Джонотор. Никогда. Ты — истинный глава нашего рода. Она едва заметно наклонила голову вперёд. — Ты — сердце дома Таргариенов. Сын, о котором мечтал Отец. Брат, в котором нуждались все мы. Дядя, которого заслужили мои дети… Их носы соприкоснулись, и в его глазах мелькнуло замешательство, когда он осознал, насколько она близко. Рейнира медленно выдохнула, и аромат её вина проник в его ноздри. — …и мужчина, которого я жаждала, — прошептала она и поцеловала его.