The Green Dragon

Глава 24: Утопление Когда Рейнира поцеловала его, Джону показалось, что он снова попал в один из тех снов, где желания юноши берут верх над разумом, а воображение уносит в запретные дали, о которых не смеешь мечтать наяву. Он переживал этот момент во снах бесчётное множество раз — с тех пор как понял, насколько прекрасна его сестра. И каждый раз его фантазии заходили слишком далеко, превращаясь в сцены, от которых он просыпался охваченный жаром и вынужденный сам успокаивать своё взбудораженное тело и ум. Эль не помог — он растаял в её поцелуе на несколько долгих секунд, позволив себе почувствовать облегчение, словно один из самых мучительных узлов в его груди внезапно развязался. Всё исчезло — осталась только она. Но это был не сон. И когда он это понял, то в ужасе отпрянул, споткнулся о край стола, пролил кубок и с грохотом рухнул на пол, прямо в лужу разлитого эля. Он сидел на полу, с округлившимися глазами, уставившись на сестру, как рыба на берегу, разинув рот. Это… только что произошло? Она — поцеловала его? Он уставился на Рейниру, словно пытаясь прочитать на её лице ответ, который бы всё объяснил. Может быть, это была ошибка? Приступ безумия? Минутная слабость? Что угодно — лишь бы повернуть страницу и больше не вспоминать. Но то, что он увидел в её глазах, не имело ничего общего ни с сожалением, ни с виной, ни с раскаянием. Там было… разочарование. Едва уловимое, мимолётное, но слишком явное, чтобы не заметить. Рейнира не жалела, что поцеловала его. Она жалела, что он отпрянул. Что-то в нём — что-то глубоко инстинктивное, сродни боевой тревоге — сработало. Это была битва, ещё одна. И он не имел права проиграть. Нужно было срочно прийти в себя. Он встал, раздражённо глянув на свои мокрые штаны. — Почему, во имя всех богов, ты так одержима мной? Своим четырнадцатилетним братом? Он ударил туда, куда бил редко — прямо в сердце. И с мрачным удовлетворением увидел, как на лице сестры на миг мелькнули стыд и боль. Но она была драконом. И драконы так легко не сдаются. — А почему ты, во имя тех же богов, так боишься быть счастливым? — бросила она в ответ. — Ты отвергаешь власть. Ты отвергаешь нас, своих сестёр. Ты отказываешься от будущего ради своих детей. Но стоически сносишь каждый удар, направленный против нашей семьи, чтобы мы продолжали жечь друг друга языками, пока ты сам тонешь в этом пламени. Джон покачал головой. В глубине души он знал, что она права. И всё же… — Чего ты хочешь от меня, Рейнира? — спросил он, скрывшись за ширмой, чтобы переодеться. — Что тебе нужно такого, что ты решила, будто я — подходящий для этого человек? Рейнира осталась сидеть на диване, глядя в ширму, за которой скрылся брат. Она вздохнула. Эти слова она произнесла в порыве — на грани отчаяния и желания, пылая страстью к нему и, возможно, ещё большей тоской. Она всегда мечтала о мужчине вроде Джона. Но, о боги, как он умел её разочаровывать. И всё же дело было не только в нём. В глубине души Рейнира чувствовала, как её гордость разрывает отвержение. Она была удовольствием королевства, признанная красавица Семи Королевств. Более десяти лет она была одна — и теперь её отвергал собственный младший брат. Четырнадцатилетний подросток. Это жгло, и она не могла смириться. Не после всего, что пережила. Что же она предлагала ему такого ужасного? Что было в её чувствах, что он не мог принять? Когда он вернулся в чистых брюках, она выпрямилась и вскинула подбородок. Окинула его внимательным взглядом с ног до головы. Он был красив. Принц Таргариенов — как из древних легенд. Именно такой мужчина ей и был нужен. И она поклялась, что он будет её. — Джонотор, — мягко сказала она. — Подойди. Сядь рядом со мной. Он колебался. После всего, что только что произошло, он опасался, что шаг вперёд приведёт к новому падению. Но он не боялся её. — Джон… — она произнесла его имя с такой искренней нежностью, что он замер. — Веришь ты или нет, но ты — самый важный мужчина в моей жизни. Мой муж предпочитает мальчиков, моложе себя. В моём браке нет любви. А ты — отец моим детям, мой самый преданный союзник, хотя мог бы быть врагом. Я люблю тебя, Джон. И каждое слово, сказанное перед тем поцелуем, я говорила от всего сердца. Она подошла ближе и взяла его за руку. Его сердце пропустило удар. Она дотронулась до его щеки — и холодок пробежал по его спине. Её глаза сияли — в них был и огонь желания, и искреннее чувство. А в его — страх… и то самое чувство, от которого он бежал. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, мой брат, — прошептала она. — И хочу чувствовать, что любима. Мне это нужно, Джон. Нам это нужно. Я… я не знала мужского тепла уже больше десяти лет. И не осталось ни одного мужчины, с кем бы я хотела разделить своё сердце… кроме тебя. Джон чувствовал, будто его мир рушится. Но не от стыда. Не от страха. И даже не от вожделения. Нет — чувство, что поднималось в груди, было виной. Старой, знакомой виной, преследовавшей его почти десятилетие. Она становилась невыносимой всякий раз, когда он смотрел в глаза Джейсу. Он знал, знал в глубине души, что виноват в происходящем. Потому что именно он убил Харвина Стронга. Он был тем, кто обрёк Рейниру на одиночество. Кто создал почву для всей этой… безумной ситуации. Этого никогда бы не случилось, если бы Харвин был жив. Но — он был бы жив и продолжал бы набивать чрево её сестры бастардами, подвергая Рейниру опасности и подталкивая королевство к войне. Оставить его в живых Джон не мог. Но он и представить не мог, насколько одинока была его сестра. Настолько одинока, что теперь желала его — мальчика на пятнадцать лет младше! И всё же… её слова звучали в голове с неумолимой ясностью. Её чувства были искренними. И Джон, при всей своей сдержанности, не мог не испытывать благодарности. За её заботу. За то, что она боялась за него. За то, что она видела и ценила его старания удержать семью от распада. Её прикосновение… было словно благословение богов. Он таял в нём, как человек, слишком долго лишённый тепла. Он тоже отчаянно нуждался в утешении. И так легко было утонуть в её прекрасных, золотистых глазах. Одна слеза скатилась по щеке — немой знак того, насколько он измотан. И того, как безжалостно её слова разрушали его внутренние стены. Может быть, она поцеловала бы его снова — если бы не стук в дверь. Сир Кристон пришёл напомнить, что мать ждёт Джона к ужину. Джонотор вздохнул. Облегчение это было или разочарование — он не знал. Но, когда Рейнира поднялась с места, она поцеловала его в лоб. И из его груди вырвался ещё один тяжёлый вздох. Ужин с матерью прошёл без происшествий. Недавний разговор об его желании заботиться о незаконнорождённом ребёнке Рейниры ещё свежо отзывался в памяти, и он не хотел возвращаться к этой теме. Алисента заговорила о пустяках — об учёбе, о наставниках, — но Джон не слушал. Его мысли были с Рейнирой. Он рассеянно облизал губы, вспоминая их поцелуй и пытаясь уловить вкус её губ. Когда он вернулся в покои, Рейниры уже не было. Но её духи всё ещё витали в комнате, сладкий и пряный аромат пьянил. Он лёг в постель с головной болью. Рейнира была повсюду — в комнате, в его голове, в снах. Вся его жизнь… вернее, вторая жизнь, вращалась вокруг неё. Он помнил, как она подняла его на руки, когда он был младенцем. Помнил, как она смотрела на него с нежностью, когда он в три года объявил, что женится на ней. Помнил её глаза, полные боли, когда она рожала Джейса, и он держал её за руку. Он помнил всё. И хранил эти воспоминания, как драгоценности. Он так старался. Так изо всех сил пытался сохранить семью. Защитить Рейниру — даже от неё самой. Защитить мать от бремени короны. Защитить братьев, сестёр, племянников. Боги… как же он ненавидел себя за смерть Харвина. За то, что оставил сестру без утешения на целое десятилетие. Возможно, это теперь его долг — дать ей то, чего он сам у неё отнял. Возможно, это и есть его расплата за то, что он перехитрил смерть. Он хотел всего. И получил всё, о чём мечтал: мать, имя, место в мире, братьев и сестёр, что смотрели на него с уважением. Людей, которые принимали его. Он был принцем. У него был дракон. Казалось бы — жизнь мечты. Но всё было не так. Семья сводила его с ума. Дворцовая интрига сводила его с ума. Беспомощность отца — сводила с ума. Эйгон с его безумием — сводил с ума. Его ублюдки, повсюду рассеянные, — сводили с ума. Лара, беременная шлюха — сводила его с ума. Он был истощён. И сон не приносил облегчения. Джон ворочался в постели, стараясь отогнать образы, терзавшие разум. Ему нужно было очистить мысли. А сделать это здесь — было невозможно. Он проник в сознание Призрака, своего дракона. Надеясь, что ночной полёт поможет успокоиться. По личной просьбе Джона белый дракон держался в Драконьем Логове, отдельно от других. Открыв глаза зверя, он вытянул шею, развернул крылья и шагнул прочь из стойла, под взглядами Пламенной Мечты и Солнечного Огня . Хранители драконов, хоть и знали о ночных вылазках Призрака, всё же замерли на мгновение. Но белый дракон бросил предупреждающий взгляд, потребовав выпустить его. Старший среди хранителей с затаённым восхищением отступил в сторону. Поведение зверя было… необычным. Почти царственным. Призрак взмыл в воздух, едва оказавшись снаружи. Он поднимался всё выше, наслаждаясь прохладным воздухом и безмолвной тишиной. Луна в ту ночь была полной, освещая путь сквозь темноту. Он был голоден. Полетел к устью Черноводной, на рыбалку. Он наслаждался этим полётом. Наслаждался свободой. Быть драконом — значило быть свободным. И Джон собирался сохранить эту свободу… хотя бы на одну ночь. (-) (-) (-) Алисента Хайтауэр была встревожена. Как всегда безупречно послушный сир Кристон сообщил ей о визите Рейниры к её сыну, Джонотору. Джонотору, что пребывал в мрачном настроении с тех самых пор, как нашёл ту девку с животом, полным бастарда Эйгона. Ей удалось убедить его, что вмешательство в судьбу этого ребёнка обернётся для него — и для самого ребёнка — куда большей бедой, чем он способен вообразить. Но это не значило, что Алисента не чувствовала себя отвратительно — и не только из-за своего сына, но и из-за ублюдка, которого теперь носила шлюха. Алисента никогда не питала сочувствия к бастардам. Как благородная леди, воспитанная в Вере Семерых, она всегда считала их безбожными отродьями, порождёнными похотью и грехом. Но то, как Джонотор отреагировал — его стремление заботиться о ребёнке, несмотря на то, что он был не его плотью и кровью, — наполнило её странной, давящей виной. Она оттолкнула это чувство, не позволяя себе ни представить, ни — что хуже — признать, что то, что зрело в утробе той девки, было её внуком. Несмотря на то, что твердил Джонотор, этому бастарду не было места в их семье — и не будет. И в этом она винила Рейниру. Именно её влияние искажало суждение Джонотора. Он воспринимал этого бастарда как племянника, возможно, по той же причине, по которой когда-то принял Джекейриса. Костяшки пальцев Алисенты побелели, когда она в гневе сжала край своего платья. Она всегда знала — бастард Рейниры однажды принесёт погибель их дому. Но чтобы он запятнал её безупречного, чистого первенца?.. Этому не бывать. Рейнира уже отняла слишком многое, не заслужив ничего. Её мальчика она не получит. Никогда. Она поклялась. И всё же… Она не могла отрицать, что истинной причиной смятения Джонотора было поведение самого Эйгона. Ему едва исполнилось четырнадцать, а он уже оставил после себя бастарда. Что пошло не так с её сыном, Алисента не знала. Но одно она знала точно — он оставил на ней шрамы. Эйгона стало невозможно контролировать. С тех пор как он оправился от ранения запястья и преодолел зависимость от макового молока, он обрёл прежнюю уверенность — и теперь двигался по жизни, ведомый лишь одним: желанием. Он стал усердно трудиться, и Алисента сначала радовалась: он перестал пить, с рвением относился к учёбе и тренировкам, и рос в способного юношу. Любая мать была бы горда. Но Алисента не гордилась. Она была в ужасе. Улыбки Эйгона стали жестокими, блеск в его глазах — зловещим. Он получал откровенное удовольствие от избиений — и это пугало её до дрожи. То, что он посещал бордели, само по себе не было шокирующим. Но слова Кристона… Он рассказал, что Эйгон водил к себе в постель и женщин, и мужчин, называя их именами своих братьев, сестёр и племянников. Отвращение пронзило её до самых костей. Первым делом на следующее утро она позвала его к себе. Эйгон явился с улыбкой, от которой по её позвоночнику пробежали мурашки, и взглядом, что обещал тяжёлый разговор. Но он был всего лишь мальчиком — её мальчиком, и она, его мать, не собиралась позволять ему вести себя как зверю. Но Эйгон отвечал беспечно, пожимая плечами, будто всё, что он делал, — обычные шалости, невинные игры с новым кругом друзей, которые, по его словам, находит каждый юноша. Но худшее… Хуже всего было, когда она упомянула ту беременную девушку. Фиолетовые глаза её сына загорелись — как у кошки, заметившей мышь. — Её… Да… Лара. Кажется, она наша кузина. Замечательная девушка, правда. Она помогла мне понять, почему в нашей семье так любят инцест. Надеюсь, родится девочка. Его голос — безмятежный и в то же время насыщенный развратной похотью — потряс Алисенту до глубины души. — Почему ты надеешься на девочку, Эйгон? — спросила она, сжав руки в мольбе, чтобы его ответ оказался не тем, о чём она подумала. — Ну… Чтобы играть с ней, мама. Как это сделал бы любой хороший отец. «Что же я наделала?» — с ужасом подумала Алисента, прокручивая в голове каждый момент этой сцены. — «Как так вышло, что этот мальчик вышел из моего чрева в тот же день, что и Джонотор?» Они были похожи, почти зеркальны — и при этом до боли разные. Иногда, глядя на Эйгона, она надеялась, что он станет как Джонотор. А глядя на Джонотора — боялась, что он станет как Эйгон. После этого Алисента взяла всё в свои руки. Она велела одному из своих людей тайно выкупить контракт Лары и отправить её в бордель в Ланниспорте — подальше, туда, где Эйгон не смог бы её найти. Однако попытка утешить Джонотора за ужином провалилась. Он не слушал её, что было странно, учитывая ту страсть, с какой он прежде защищал этого ребёнка. Его разум витал где-то далеко, и, вместо того чтобы вырвать его из грёз, она позволила ему оставаться в них, наблюдая за его поведением. Он выглядел потерянным. Не просто рассеянным — он был потерян по-настоящему. Он позабыл о манерах, хотя ужинал с собственной матерью. Он почти не притронулся к пище, несмотря на то, что не ел весь день. Будто перед ней сидел не тот мальчик, которого она носила под сердцем и вырастила, а лишь его тусклая тень. И тогда она расспросила сира Кристона о поведении Джонотора — и рыцарь открыл ей причину его странности: Рейнира. Эта проклятая женщина вцепилась в её сына когтями. Джон, хоть и не был таким развратником, как Эйгон, всё же оставался четырнадцатилетним мальчиком — слишком юным, чтобы устоять перед чарами женщины с красотой Рейниры. Алисента не сомневалась: Рейнира не остановится ни перед чем, чтобы добиться своего. Соблазнить младшего брата ради власти и влияния? Такое было вполне в её духе. Алисента не могла позволить этому случиться. Она должна была предупредить Джона. И чем скорее, тем лучше. Решительно покинув свои покои, она велела стражникам следовать за ней и направилась к покоям Джонотора. По пути она кивнула сиру Кристону, стоявшему у двери, и постучала: — Джонотор? Это твоя мать. Я знаю, что час поздний, но мне нужно поговорить с тобой. Могу я войти? Она подождала. Мгновение… ещё одно. Но в ответ — только тишина. Может, он спал крепким сном. Алисента постучала снова, на этот раз громче, с настойчивостью. Ничего. — Я вхожу, — предупредила она, подождав ещё пару секунд, прежде чем открыть дверь. В комнате было темно: шторы плотно задернуты, и лунный свет не проникал внутрь. Алисента взяла факел из коридора, прошла к столу и зажгла свечу. Передав факел сиру Кристону, она позволила ему вернуть его на место у двери. Комната Джонотора была, как обычно, безупречно чиста, за исключением стола, заваленного книгами и пергаментами. К её облегчению, сын лежал в постели — казалось, он крепко спал, совершенно неподвижный. Она замерла в нерешительности. Он спит. Возможно, это и к лучшему. Она поговорит с ним утром. Рейнира не появится внезапно из воздуха, чтобы напасть на него. К тому же у двери стоял сир Кристон, а он не подпустит её. Алисента покачала головой — о чём она только думала? Полночь, и она чуть не потревожила столь нужный отдых своего сына, чтобы предостеречь его от собственной сестры. Она подождёт до утра. Отведёт его на пикник — возможно, с Хелейной, — поможет ему расслабиться, поговорит, когда её дочь уйдёт ловить своих… насекомых. Да. Так будет лучше. Джону сейчас нужна поддержка, а не новые тревоги. Она подошла ближе, чтобы поцеловать сына в лоб и прошептать пожелание сладких снов. И закричала. От ужаса. Его глаза были широко раскрыты — и хуже того, зрачков не было вовсе. Лишь молочно-белая пустота. Сир Кристон и сир Эрик ворвались в покои и увидели, как их королева тщетно пытается разбудить сына. В панике она выронила свечу, пламя коснулось постели, и Кристон, не раздумывая, сорвал с себя белый плащ, чтобы задушить огонь. — Приведите мейстера! — закричала Алисента, почти в отчаянии, срываясь на мольбу. — Сейчас же! Но её драгоценный мальчик не шевелился. Он лежал как прежде — неподвижный, безмолвный, как мраморная статуя. И все её попытки разбудить его не приносили плодов. (-) (-) (-) Еда была превосходной — питательной, сытной, вкусной. Он съел столько рыбы, что уже перестал различать, какая именно. Погружение в прохладную воду оказалось удивительно приятным — она смыла с него пыль Драконьего Логова. Теперь он чувствовал себя лучше. Намного лучше. О чём-то он тревожился раньше, но теперь забыл, что именно. Это больше не имело значения. Ничто не имело значения — только ветер, хлеставший по лицу во время полёта, и приятная тяжесть полного желудка. Он приземлился у подножия Драконьего Логова, но не стал заходить внутрь. Он не хотел снова покрываться пылью. Трава выглядела мягкой, манящей, и он с удовольствием опустился на неё, закрыл тяжёлые веки. Наконец-то… отдых… — Джонотор! Пожалуйста, проснись! Мой сын! Мой мальчик! Мать, помилуй… только не он! Пожалуйста! Призрак заворчал и приподнял голову. Что за шум? Откуда он взялся? — Мейстер, умоляю! Сделайте хоть что-нибудь! Он не просыпается, а глаза… о, боги… его глаза! — Пожалуйста, успокойтесь, ваша светлость. Его глаза не побелели, они просто… закатились. — Почему?! — Я пока не знаю, но… я… Призрак рыкнул, предупреждающе, раздражённо. Хватит этого шума. Он хотел спать. Почему им так важно мешать? — Джонотор! Джонотор! Мой милый мальчик! Прошу… проснись! Если бы Призрак умел хмуриться — он бы нахмурился. Его… звали? Его мать? Она звала его… Джонотор? Но ведь это… было не его имя. Или было? — Джон… пожалуйста… Джон. Да. Это было его имя. Его отец дал его в честь Джона Аррена. Хотя он уже и не помнил точно, кем тот был. — Она волнуется, — рассеянно понял он. — Она… моя мать. Он всегда хотел мать. Помнил это. В обеих своих жизнях. Она была величайшей женщиной из всех, кого он знал. Он любил её — так, как добрый сын должен любить свою мать. И потому… он проснулся. Хоть бы просто для того, чтобы её утешить. Когда он очнулся, первое, что он почувствовал — это раздражение. Мейстер держал руки у него на груди. Что он делал? Джон не знал, но ему не понравилось это прикосновение. Он резко оттолкнул его. Старик оказался лёгким, как перо, и от неожиданности упал на пол. Его глаза округлились от удивления. Джон попытался застегнуть распахнутую рубашку, но тут мать бросилась к нему и стиснула в объятиях, крепких настолько, что, казалось, готова была переломать ему кости. Она прижалась к нему, рыдая от облегчения, уткнувшись лицом в его серебристые волосы. — О, спасибо! — выдохнула она, как будто освобождаясь от всей той тревоги, что сковывала её до этого. — Спасибо… Семеро, благодарю… Спасибо тебе… Он неловко обнял её в ответ, всё ещё не до конца понимая, что произошло. Что с ней случилось? Почему она так сильно переживала? Он огляделся. Он был в своей комнате. Мейстер — всё ещё на полу, пытается подняться, отряхивая пыль с мантии. Сир Эрик и сир Кристон стояли поодаль: первый — с выражением облегчения, второй — с тревогой в глазах. В комнате также были слуги, но в полумраке он не мог разобрать их лиц. Он попытался вспомнить, что произошло. Первое, что всплыло в памяти, — поцелуй Рейниры. Он сглотнул. Он пытался сосредоточиться, тяжело, с усилием. Потом вспомнил. Его сестра преследовала его в мыслях, сводила его с ума. Он не знал, как избавиться от этого наваждения. И тогда — он сбежал. Сбежал в Призрака. — Я зашёл слишком далеко, — с горечью понял он. — Я мог застрять там навсегда… Если бы не мать. Он вздрогнул, когда почувствовал, как слёзы матери текут по его волосам, скользят по шее. Он уткнулся лбом ей в плечо, выдохнул. Пытаясь успокоиться. Пытаясь утешить её — и себя самого. Он нуждался в ней. Нуждался в её утешении, в её силе. Но боялся. Боялся довериться ей. Боялся навалить на неё свою боль. Он уже всё перепробовал. Тренировочная площадка не принесла облегчения. Мысли Призрака чуть не поглотили его. Он не мог никому довериться. Он застрял. Между молотом и наковальней. Но Рейнира… Она всё ещё была в его голове. Он не мог выбросить её из мыслей. Вкус её губ оставался с ним, несмотря на то, что он едва не погиб. Он знал. Глубоко в душе знал — всё это было его виной.