The Green Dragon

Глава XXV: Сон дракона Джонотор провёл целый час, сидя в постели, пока мейстер Меллос методично проверял его здоровье. Казалось, этому не будет конца. Мейстер зажёг свечу и медленно водил ею перед лицом принца, следя за движением его фиолетовых глаз, чтобы убедиться, что зрение вернулось в норму. Он выслушал его дыхание, проверил рефлексы, приложил ладонь к груди, слушая сердце, и заставил выполнить несколько простых упражнений, чтобы убедиться, что тело функционирует должным образом. Всё это до крайности раздражало Джонотора. Он знал, что с ним всё в порядке, а странное состояние, которое мать приняла за болезнь, было всего лишь следствием того, что он варг. Но объяснить этого он не мог, поэтому предпочёл притвориться незнающим, делая вид, что не понимает, о чём говорят мейстер и его мать. Он терпеливо позволял проводить проверки, упрямо удерживая собственные мысли при себе. Закончив осмотр, Меллос выпрямился и произнёс: — Ваша светлость, на мой взгляд, принц находится в полном здравии, если не считать явного истощения. Лучшее, что он может сейчас сделать, — это отдохнуть несколько дней и принимать травяной настой для успокоения нервов. Джон едва заметно усмехнулся, но строгий взгляд матери заставил его опустить голову в знак извинения. — Великий мейстер… — Алисента глубоко вдохнула, сдерживая волнение. — Вы, должно быть, что-то упустили. Мой сын не проснулся даже тогда, когда я кричала ему прямо в ухо. Я трясла его, но он оставался неподвижным… И его глаза… Почему они закатились? — Трудно сказать, ваша светлость, — спокойно ответил Меллос. — Возможно, принц просто спал столь крепким сном, что пробуждение заняло время. Что до глаз… не могу утверждать наверняка. Но сейчас он в полном сознании, а ясность взгляда говорит о том, что всё было не столь опасно, как могло показаться. Полагаю, он страдает лишь от переутомления. Иногда дурные настроения отражаются на теле. Принцу Джонотору стоит отдохнуть и успокоить разум. «Легче сказать, чем сделать», — подумал Джон, но благоразумно промолчал, чтобы не тревожить мать ещё больше. Когда ему подали чашу с тёплым травяным настоем, он выпил её до дна. Горячая горечь напитка и пряный аромат помогли расслабиться, даже несмотря на то, что на него продолжали смотреть со всех сторон, а собственная комната, казалось, стала тесной и душной от числа присутствующих. Алисента распорядилась, чтобы сир Кристон стоял на страже прямо в комнате, но Джон решительно воспротивился. Он не мог спать, зная, что королевский гвардеец будет наблюдать за ним каждое мгновение. К счастью, великий мейстер Меллос поддержал его в этом. Разочарование и тревога на лице королевы стали столь явными, что Джон невольно подумал: ещё немного — и на её безупречном лбу залягут морщины. — Тогда останусь я, — заявила она, садясь на край его ложа, словно ставя точку в споре. — Мама, это правда ни к чему, — мягко возразил он. Алисента попыталась взглянуть на него строго, но её глаза выдали всё — за суровостью скрывалась лишь любовь. Джон тихо вздохнул. — Оставьте нас, — приказал он. Часть присутствующих поклонилась и вышла без слова; другие, включая сира Кристона, метнули на королеву вопросительный взгляд. Лишь после её кивка они покинули покои. Слуги торопливо сменили пропахшие гарью простыни, и уже через минуту Джон остался наедине с матерью. Он снова вздохнул. Усталость тянула его вниз, но он не мог позволить ей тревожиться из-за того, что, как он знал, уже позади. Даже если бы он признал, что допустил ошибку, факт оставался фактом — без матери, вырвавшей его из драконьего разума, он, быть может, заблудился бы в нём навсегда. — Мам… — начал он, но договорить не успел. Алисента притянула его к себе, обняла крепко, выдыхая, словно сбрасывая с плеч груз забот и страха. Её ладонь мягко скользнула по его волосам, пальцы погладили затылок, а затем она коснулась его лба губами. Как всегда, Джон оказался беззащитен перед её материнской теплотой. — Джонотор, — прошептала она, с трудом сдерживая слёзы. — Прошу тебя, послушай мейстера и отдохни. Забудь на несколько дней об уроках, тренировках, обо всех наших делах и конфликтах. Никто не осудит тебя, если ты посвятишь время себе. Джонотор… ты важен для меня. Больше, чем ты способен представить. Ты — мой идеальный мальчик, сын, которым гордилась бы любая мать. И мне нужно, чтобы ты заботился о себе. Чтобы ты улыбался. Чтобы ты был счастлив. Мне нужно видеть тебя счастливым. Так что… прошу… береги себя. За обе свои жизни Джон встречался с одичалыми, предателями, упырями, Иными, Каннибалом, Деймоном Таргариеном и даже своим близнецом Эйгоном. Но никто и никогда не трогал его так глубоко, как она — единственная мать, которую он знал и любил больше всего на свете. Он был уверен, что никогда не сможет полюбить кого-то сильнее, чем Алисенту Хайтауэр. Растаяв в её объятиях, он почувствовал, как по щекам катятся слёзы — тёплые, полные радости и облегчения. Он крепко прижал её к себе. — Мне жаль, — прошептал он. — Нет, нет, милый, — тихо ответила она. — Это не твоя вина. Всё в порядке. Просто отдохни, Джонотор. Отдохни. Он был вымотан до предела, и мать была права — ему нужен покой. Джон закрыл глаза, и, когда Алисента запела ему тихую, почти шёпотом песню, всё остальное исчезло: Харвин Стронг, Ларис, Рейнира и её бастард, Эйгон, Танец, Иные — всё растворилось в звуках её голоса. И уже на грани сна он видел перед собой любящую улыбку Рейниры… и чувствовал вкус её губ на своих. (-) (-) (-) Ничегонеделание стало для Джона чем-то новым — если задуматься, почти чуждым. Будучи бастардом Винтерфелла, он провёл детство в тренировках, играх, учёбе и повседневных обязанностях по дому. В рядах Ночного Дозора его дни были заполнены патрулями по окрестностям, схватками, управлением Стеной, слежкой за врагом, подъёмами на ледяные высоты, переговорами с чужеземцами, казнью предателей и, конечно, всё теми же бесконечными хозяйственными делами. А став принцем из дома Таргариенов, он тренировался, проводил время с братьями, сёстрами и племянниками, выступал посредником между Зелёными и Чёрными, исполнял обязанности Хранителя Драконов, «воспитывал» своего близнеца, летал верхом на драконе, учился больше, чем когда-либо, и играл в самую опасную игру из всех — в Игру престолов. В этой жизни ему никогда не приходилось заниматься простыми домашними делами, хотя он и не возражал бы — они были куда легче привычной рутины. Лишь сегодня Джон осознал, насколько измотан. Он проснулся к полудню — позже, чем когда-либо в обеих своих жизнях, — и всё же не ощутил ожидаемой бодрости. Он плотно позавтракал, не переставая гадать, что же происходит за пределами его покоев. Потом позволил себе долгую, расслабляющую ванну и старался не погружаться в мысли. Тело ныло — отчего именно, он сказать не мог. Голова быстро начала побаливать, и Джон списал это на привычную тревогу, отравлявшую его покой. Он не знал, всё ли в порядке с братьями, сёстрами и племянниками; не знал, нашла ли мать время на отдых; чувствовал потребность что-то сделать — и тут же натыкался на усталость. Весь день он провёл в постели, позволяя телу расслабиться, хоть ум и оставался неспокойным. Немного почитал, потом заскучал и вышел на балкон, чтобы вдохнуть тёплый воздух и оглядеть город. Но сколько бы времени он ни провёл в столице Семи Королевств, к зловонию, исходящему от её улиц, привыкнуть так и не смог. Джон часто ловил себя на том, что тоскует по запаху северных сосен и свежему уколу ледяного ветра в лицо. Насладившись солнцем и вдоволь надышавшись вонью, он вернулся в покои и откинулся на постель. Задремал… и проспал дольше, чем хотел. Когда он открыл глаза, за окнами уже стоял поздний вечер. Джон тихо выругался — теперь он не был уверен, что сможет уснуть ночью. Он поужинал в одиночестве, за чашкой травяного чая, стараясь сосредоточиться на себе, а не на том, что творится за стенами. Стало ли легче? Да. Голова больше не болела, сердце билось ровнее, тело перестало быть таким напряжённым. Но сожаление о потраченном впустую дне всё же грызло. Он решил: если и посвятит себе ещё один день, то уж не безделью — а охоте, полёту, верховой езде или поездке за город. Всё же, как ни странно, он не мог отрицать, что этот отдых освободил его от привычного груза тревог. Глядя на луну за окном, Джон налил себе рог эля и утонул в мягких складках бархатного кресла. — Ничегонеделание… Я не создан для этого, — тихо произнёс он. Джон редко болел, но ненавидел каждую секунду, проведённую в постели в ожидании, когда подействует лекарство мейстера или спадёт жар. Спать целый день, питаться и ничего не делать… он всегда презирал такую жизнь — жизнь ленивых лордов, принимающих всё как должное. И всё же, вспоминая этот день, он с иронией признавал: ненавидел отдых почти так же сильно, как и наслаждался им. Настоящую цену покою он, пожалуй, так и не сумеет оценить — не при всём, что ему предстоит обдумать и совершить. Теперь Джону нужно было найти способ утомиться: целый день, проведённый в еде и сне, оставил в нём слишком много нерастраченной энергии. Но вскоре он столкнулся с проблемой — было уже слишком поздно для тренировок, верховой езды на Призраке или даже для неспешной прогулки по саду. — Нужно выбраться отсюда… — тихо вздохнул он. И словно боги услышали его и решили ответить — не то чтобы помочь, а скорее, поддразнить или испытать, — за его спиной раздался глухой дрожащий звук, будто в глубине стены ожил механизм. Джон обернулся и широко раскрыл глаза, видя, как в каменной кладке проступает очертание двери, которая тут же отворилась изнутри. Первым, что он заметил, было тёплое пламя факела, разрезающее тьму, а затем — знакомый взгляд. Их фиолетовые глаза встретились, и он невольно рассмеялся. — И давно ты знаешь о тайном проходе в моих покоях? — спросил он тихо, пряча улыбку и закатывая глаза на дерзость сестры. — Даже не поздороваешься со своей любимой старшей сестрой? — так же тихо, с ехидцей, отозвалась Рейнира, явно не желая привлекать внимание сира Кристона к двери. — Я беспокоилась о тебе. Где ты пропадал весь день? — Отдыхал… по настоянию матери, — неопределённо ответил он. — Был измотан. И, признаюсь, было странно и в то же время приятно провести целый день, ничего не делая. — Уверена, ты страдал невыносимо, — поддела она, внимательно окинув его взглядом, словно проверяя, всё ли в порядке. — Последний раз ты бездельничал, наверное, когда был ещё младенцем в колыбели. Как только понял, что руки и ноги могут служить тебе, превратился в кошмар, от которого няньки не знали покоя. Джон усмехнулся. Быть взрослым человеком, заточённым в теле младенца, было сущей пыткой, и тот день, когда ему удалось впервые сбежать, стал для него настоящим триумфом. Правда, няньки пришли в ужас, обнаружив принца, ползающего на четвереньках по коридорам крепости Мейгора. Эти мрачные дни бессилия со временем обернулись для него тёплыми воспоминаниями: Рейнира часто брала его на руки, как и мать. То были времена проще и тише — как бы тяжело ему тогда ни жилось. — Что ты здесь делаешь? — спросил он, бросив взгляд на темнеющий за её плечом потайной ход. — Матушка поднимет переполох, если узнает, что ты проникла в мои покои, минуя сира Кристона. Рейнира закатила глаза. — Сир Кристон, как ни странно, не лучший страж. Однажды я выбралась через секретный проход из своих покоев, сбежала из Крепости с нашим дядей Деймоном и вернулась через несколько часов через парадную дверь. Он был в ярости… как пойманная на берегу рыба. Джон не знал, радоваться ли за своего друга или пожалеть его. — Так ты пришла, чтобы вытащить меня на улицу среди ночи? — спросил он, стараясь скрыть лёгкое беспокойство. Но Рейнира только улыбнулась. — Не искушай меня, — снова поддразнила она. — Но нет, сегодня я хочу… кое-что тебе показать. Джон нахмурился. — И это настолько важно, что не могло подождать до утра? — Увидишь сам, если пойдёшь со мной, — сказала она, одарив его одной из своих лучших, почти заговорщицких улыбок. После этого Рейнира резко развернулась и зашагала по проходу, прекрасно зная, что брат пойдёт за ней. Джон покачал головой, не сдержав лёгкой улыбки, и сделал именно то, на что она рассчитывала. Проходя по узким тайным коридорам, Джон рассеянно отметил, насколько они запущены: стены покрывала пыль, а в тенях шуршали крысы. Неудивительно, что крысоловы постоянно рыщут по Красному Замку. Но эта напасть не исчезнет, пока им не позволят проникнуть в крепость Мейегора — внутри самой крепости. А этого, разумеется, никогда не случится. «Может, я смогу войти в собаку, найти вход и перебить крыс», — мелькнула у него мысль. Он постарался не вспоминать последний раз, когда его варг вселялся в пса. «Мать тревожится из-за этих грызунов ещё с рождения Хелейны. Если я избавлюсь от них, у неё будет на одну заботу меньше. А мне, возможно, это поможет выпустить пар. Но надо быть осторожным — никто не должен видеть, как я варгую. И я обязан сразу же оставить собачье тело, как только почувствую, что теряю себя». Рейнира поднялась по узкой винтовой лестнице, брат следовал за ней. Достигнув верха, она коснулась скрытого механизма, и дверь медленно отворилась, открыв комнату, которую Джон знал — это были её покои. Сестра повесила факел в держатель в нише тайного прохода и вошла внутрь. Комната утопала в мягком свете множества свечей; стены украшали гобелены и картины, возвещающие о славе и могуществе их дома. Джон невольно улыбнулся, представив себе гобелен с Рейнирой на спине Сиракса. Он собирался закрыть за собой дверь, но быстро понял, что силой её не сдвинуть. Рейнира усмехнулась, обошла его и приложила ладонь к глазу дракона, высеченному на каменной стене. Раздался тихий щелчок — дверь захлопнулась. Она взглянула на брата с насмешкой, от которой он закатил глаза, но не без тени удовольствия. Подойдя к столу, Рейнира наполнила два кубка вином и протянула один Джону. — Никогда не пойму, почему ты предпочитаешь пить свой эль из этого рога, а не «Золотое Аборское» из изысканной чаши, — поддела она. — У каждого есть свои привычки, — спокойно ответил он, отпив глоток. Обычно «Золотое Арборское» казалось ему слишком тяжёлым, но этот вкус был мягче. Возможно, на языке ещё оставался привкус эля, выпитого ранее, и необычное сочетание напитков только подчеркнуло вкус вина. Рейнира тоже сделала большой глоток — половина кубка исчезла между её нежных губ. Улыбка сестры притягивала, почти загипнотизировав. Джон попытался отвести взгляд. Он уже собирался спросить, что она хочет ему показать, но она перехватила инициативу. — Джонотор, — её голос стал серьёзным, улыбка исчезла. — Мне нужно кое-что от тебя. Помнишь, о чём мы говорили недавно? Мне нужны ещё дети. — Лейнор… отказался наполнить флакон? — спросил он с излишней прямотой. Лицо Рейниры скривилось от отвращения, и Джон тут же проклял свою бестактность. — Прости, — тихо сказал он, когда она залпом допила своё вино. Она вновь одарила его лёгкой, почти примиряющей улыбкой. — Не заставляй меня пить одной, — мягко произнесла она. Джон послушно отпил, понимая, что нужно держаться в узде. Он уже провёл один день в праздности и не мог позволить себе потерять ещё один, проснувшись с похмельем из-за вина, выпитого с сестрой. Когда она снова потянулась, чтобы наполнить кубки, он кивнул, но мысленно поклялся, что это будет последний. «Пожалуй, я нашёл то, что поможет мне уснуть сегодня», — усмехнулся он про себя. — Нет, — сказала Рейнира, возвращая его в реальность. — Лейнор действительно наполнил флакон. Но я бросила его в огонь. Джон вопросительно поднял бровь. — Почему? — Потому что я больше не могу так жить, Джонотор, — призналась она с горечью. — Я — наследница Железного Трона, будущая Королева Семи Королевств, Отрада королевства… и всё же вынуждена вести себя, как племенная кобыла, чтобы родить собственных детей. Всё потому, что я вышла замуж за флот, а не за мужчину. Джон почувствовал, как сердце его разрывается при виде страданий сестры. То, что она должна была сделать, было жестоко и несправедливо, но необходимо. Однако он не нашёл в себе жестокости произнести это вслух. Вместо этого он одним глотком допил вино, подошёл к ней и обнял. Они были одного роста, и Рейнира могла спокойно укрыться в изгибе его шеи, находя там краткий приют. Он хотел что-то сказать, но замолчал, ощутив на коже тёплые капли её слёз. — Зачатие Люка стало одним из худших моментов в моей жизни, — рыдала она. — Я лежала на холодной постели одна, как никогда прежде, и представляла как Лейнор излил в меня своё семя , но это… Боги… я люблю своего сына, Джон, люблю его, но этот момент… это преследовало меня всю беременность. Я думала об этом даже тогда, когда впервые держала его на руках. Я не могу снова пройти через это… Не могу… Мне… нужно другое… Джон чувствовал себя отвратительно, почти ненавидел себя. Идея подложить Лейнору его собственное семя в сосуд была его. И именно он убедил Рейниру поверить, будто это семя принадлежало Лейнору, лишь бы она согласилась. Он боялся её слов, боялся, что однажды Рейниру отвергнут из-за происхождения Джейса. Случись это, Железный Трон достался бы ему — и Джон никогда бы не простил себе, что лишил её права первородства. Но сейчас он не был уверен, сможет ли простить себе то, что сделал: то, что заставил её почувствовать себя племенной кобылой; то, что отнял у неё любимого мужчину; то, что обрёк её сына на сиротство. Он действовал, как считал правильным, но если бы смог быть честен с самим собой, то признал бы: решения, продиктованные заботой и прагматизмом, имели в основе эгоизм. Он не учёл, как она воспримет его поступки. И как после этого он мог притворяться, что любит её? Он должен был искупить вину. Он должен был всё исправить. Всё, что было нужно ей… — Нира, — нежно прошептал он, поглаживая её по спине. — Прости меня. Пожалуйста… скажи, что тебе нужно. Рейнира молчала почти полминуты, пока вытирала слёзы. Наконец, подняв голову с его плеча, она встретилась с ним взглядом. Она находила его невероятно красивым — и невольно представила, каким совершенным он станет в расцвете сил. «Он мой», — подумала она, вспоминая всё, что он сделал, чтобы поддержать её. — Он мой… Когда кончики их носов разделяло меньше дюйма, когда её ладони легли ему на грудь, а он этого даже не заметил, когда она утонула в глубине его прекрасных глаз, Рейнира стянула с плеч шёлковое платье и позволила ему скользнуть вниз, к её ногам Глаза Джона чуть не вылезли из орбит. Он попытался вырваться, но не смог — Рейнира стремительно обвила его шею руками, словно цепями, и не отпускала. Её хватка была крепкой, почти отчаянной, а когда её обнажённое тело прижалось к нему, Джон ощутил жар, какого не знал за всю свою жизнь. — Джон… — прошептала она, глядя на него так, будто он мог рассыпаться от одного её слова. — Ты мне нужен. Нужен целиком — не как брат, не как сторонник, а как мужчина. Мне нужно, чтобы ты любил меня сильнее, чем когда-либо любил кого-либо. Чтобы ты был со мной, как никогда прежде. Мне нужно больше, чем просто семя… Мне нужен ты. — Я… не могу… — выдохнул он, пытаясь возразить, но голос предал его. Желание, о существовании которого он даже не подозревал, вспыхнуло внезапно, как пламя, сорвавшееся с факела. Казалось, ткань брюк вот-вот треснет, а кожа расплавится в её объятиях. Джону стало невыносимо жарко; он понимал, что что-то не так, но сопротивляться не мог. Рейнира, обнажённая, коснулась его щеки лёгким, почти нежным движением. Её глаза, потемневшие от желания, прожигали его до самого сердца. — Мне нужна твоя любовь, — тихо сказала она. — Мне нужно твоё тепло. Я рожу твоих детей, сама выкормлю их и буду любить так, как подобает матери — так же, как ты любил моих сыновей, словно они были твоими. Мы всегда были рождены, чтобы гореть вместе, Джон… так гори со мной. Он был обезоружен её словами. Обезоружен её обещаниями. Обезоружен её красотой… и собственным желанием. Когда-то он поклялся, что никогда не произведёт на свет бастарда — ещё до того, как дал клятву не жениться и не заводить детей вовсе. Но теперь, глядя в тёмно-фиолетовые глаза сестры, которую любил сильнее жизни, Джон боялся, что у него не хватит сил, чтобы сдержать эту клятву. Она была слишком сильной… а он — слишком слаб в её объятиях. Его возбуждение было не похоже ни на одно, что он испытывал прежде. Даже Игритт, со всей своей дикостью и красотой, никогда не вызывала в нём подобного огня. Рейнира нежно схватила его за запястье и приложила его к своей груди. Джон отступил назад, но его рука осталась приклеенной к груди сестры. Джон видел её, он видел всё: её кожа была словно шёлк, и казалось, на ней не было ни единого изъяна — ни шрама, ни родинки, ни даже веснушки. Он окинул её взглядом с головы до ног и, увидев безмолвную мольбу в её глазах, вернулся к ней. Его правая рука обняла её за талию, ладонь погладила бедро. Рейнира тихонько ахнула, поняв, что её младший брат больше не убегает. Её пальцы поднялись и нащупали шнурки его рубашки, она осторожно распустила их, и её рука исчезла под рубашкой. Он вздрогнул от этого прикосновения, но не отвёл взгляда. Он чувствовал, что влюбляется в неё всё сильнее с каждым её морганием. Она сняла с него дублет, не встретив сопротивления, когда он упал к его пяткам, затем схватила его рубашку и осторожно стянула ее, затем, Наследница Железного Трона, опустилась на колени и спустила штаны своего брата, чтобы доставить ему удовольствие своим ртом. Джонотор Таргариен не мог сказать, сколько это длилось, он думал лишь о том, как трудно ему было удержаться от того, чтобы не излить семя в рот сестры, и как же приятно было это ощущение. Он остановил её прежде, чем она успела его уничтожить, нежно взял её за руку, чтобы она встала, затем, в порыве первобытного инстинкта, схватил её за бёдра, поднял с пола, когда она вскрикнула от неожиданности и обхватила его ногами, боясь упасть, и отнёс на кровать, где овладел ею всеми возможными способами, которыми только может овладеть мужчина. Он вкушал её лоно, пока она не брызнула ему на лицо своими соками, он пробовал её грудь и соски, словно он был тем ребёнком, которого они вот-вот должны были создать, он целовал её, словно муж, и каждый раз, изливая в неё своё семя, он тонул в её великолепных глазах. ****** От Автора: Вот так и произошло. Надеюсь, вам понятны причины, по которым Рейнира и Джон решились на это. Ещё раз хочу заметить: если бы Алисента успела предупредить Джона о том, что планировала сделать в предыдущей главе, у него был бы якорь, который помог бы ему отказать Рейнире. Однако у него не было ничего, кроме сожалений и желания всё исправить. Как вы думаете, он бы так поступил? Или ситуация стала бы ещё хуже? Поделитесь своими мыслями и прогнозами в комментариях. ;) От переводчика: я в ахуе. От беты : аналогично.