The Green Dragon

Глава XXVI: Сладкое время Время утратило всякую власть над Джоном и Рейнирой. Брат и сестра добровольно отдались страсти, поглотившей их, закрыв глаза на реальность, чтобы утонуть в бездне наслаждения и естественного желания. Разум Джона был пленён ощущениями, дарованными прикосновением сестры — её мягкой кожи, её тепла, её дыхания. Любовь и счастье охватили его, когда он полностью отдался этому запретному союзу. С той минуты, как Джон поддался своим желаниям, он не позволил себе ни единой мысли о сомнениях — настолько сильно опьяняли его красота Рейниры и то удовольствие, которое он дарил ей, а она отвечала взаимностью. И младший брат, и старшая сестра ощущали глубокую, почти мистическую связь, рождённую их плотским союзом, — связь, что вспыхивала в их фиалковых глазах искрой единения. Никогда прежде Джон не испытывал подобного блаженства, никогда не познавал таких чувств к женщине. И когда он почувствовал, как его сущность вливается в сокровенную глубину сестры, он прижал её к себе, сжимая в объятиях и в стремлении показать свою безграничную привязанность, и в страхе — что она может исчезнуть. Привязанность Рейниры к младшему брату наполнила её слезами — слезами радости, облегчения, изумления и, быть может, несколькими каплями вины. Она, не знавшая мужского тепла со дня гибели сира Харвина Стронга, ощущала себя вновь рождённой женщиной. К её величайшему удивлению, Джонотор оказался дивным любовником: его движения были нежны и исполнены любви; он заботился не столько о себе, сколько о ней. Он ласкал каждый дюйм её тела, прикасался к коже, осыпал поцелуями самые чувствительные её места. Впервые за почти десятилетие Рейнира вновь почувствовала себя любимой, желанной, нашедшей гармонию с собой и со своим существованием. И именно в объятиях младшего брата, всегда бывшего рядом, она обрела то умиротворение, которого лишилась. Прижавшись к нему и слушая ровное биение сердца, она подняла голову, коснулась его подбородка поцелуем и прошептала: — Что бы я делала без тебя?.. Эти слова, сказанные с такой нежностью, словно молнией пронзили Джона и вывели его из сладостного транса, в котором он пребывал с начала ночи. Он слегка повернул голову, вновь поцеловал Рейниру в губы и посмотрел на неё — так, будто только сейчас осознал, что они совершили. — Я… — он искал слова. — Не считай меня более великим, чем я есть. Я не совершил ничего по-настоящему достойного. Его сестра закатила глаза. Она и ожидала подобного ответа, но это не меняло того факта, что её скромный младший брат оставался всё тем же скромным младшим братом. — Клянусь Семерыми, Джонотор, даже если бы ты возродил Великую Валирию, ты всё равно утверждал бы, что не сделал ничего достойного памяти. Джон рассмеялся. — Не преувеличивай. Я ничего подобного не совершал. Я просто… — Переспал со мной? — перебила Рейнира, приподняв бровь. — Вот так ты это видишь? На этот раз закатил глаза Джон. — Спать со своей сестрой — не подвиг, достойный императора. Поддержка наследницы престола, забота о племянниках, любовь к старшей сестре — всё это не моя исключительность, Нира. Это мы, Таргариены, так низко пали. Глухой, почти горький тон Джона поразил Отраду Королевства, но его слова задели и более глубокие струны её души. Пусть она и находила их резкими, в них звучала истина. До смерти матери семья ещё сохраняла подобие единства, но уход королевы Эйммы и тост Деймона за «наследника на день» окончательно разрушили их сплочённость. Брак Визериса с Алисентой лишь усугубил положение, учитывая дружбу, которая некогда связывала Рейниру с её мачехой. Для принцессы этот союз навсегда остался предательством. Да и Деймон за эти годы не улучшил своей репутации. Только Джон — единственный в их всё более раздробленной семье — делал всё, чтобы вновь собрать её воедино. Проводя ладонью по его груди, стараясь успокоить брата, Рейнира с удивлением осознала, насколько он ещё молод. Она приподнялась на локтях, коснулась его кожи и нежно взяла его за подбородок, поворачивая его лицо к себе. Их губы встретились, и Джон охотно ответил на её поцелуй. Казалось, он тоже искал утешения в этой близости. — Ты лучший из нас, — прошептала она, оторвавшись от его губ. — Несмотря на все разногласия, раздирающие нашу семью, ты пытаешься удержать её вместе. Может быть, ты и не император, Джон, но ты замечательный брат и добрый человек. Если этого недостаточно, чтобы вписать твоё имя в историю, то этого более чем достаточно, чтобы заслужить всю ту любовь, которой ты достоин. Джон не ответил. Его взгляд вновь затерялся в глазах Рейниры, а затем скользнул по её обнажённому телу. Его ладонь машинально очертила изгибы тела наследницы Железного Трона. Мягкость кожи сестры принесла ему странное спокойствие, противостоящее его внутренним сомнениям. Но Рейнира, хоть и наслаждалась его прикосновениями, уловила в его глазах меланхоличный блеск и почувствовала боль. — Ты жалеешь об этом? — спросила она, стараясь скрыть страх перед его ответом. Джон покачал головой. На его лице мелькнула грустная улыбка. — Слишком поздно сожалеть, — тихо сказал он, прижимая её к себе, чтобы поцеловать ещё раз. Так он оттолкнул прочь собственные угрызения совести — те самые, что терзали и его сестру, но которые она пыталась заглушить, отвечая на его поцелуй. (-) (-) (-) Неужели уже слишком поздно сожалеть? Джон искренне верил, что да. Как когда-то с Игритт, ещё в те дни, когда он был лишь неопытным следопытом, Джон полностью поддался чарам Рейниры, жестко подавляя в себе искру раскаяния, вспыхивавшую всякий раз, когда он и его сестра разделяли близость. Он никогда не осмелился бы признаться в этом вслух, да и самому себе не позволял поверить, но связь с Рейнирой приносила ему несомненную пользу. Все тревоги, все сомнения, все его бремя , что он нёс — братья, племянники, мать и отец, дядя, Белые Ходоки — меркли перед тем спокойствием и облегчением, которые он находил в объятиях сестры. Так что именно он, не в силах уснуть, в следующую ночь воспользовался потайным ходом, ведущим из его комнаты в покои Рейниры. Принцесса вздрогнула, услышав, как отворилась скрытая дверь, и сердце её екнуло, когда в проёме появился Джон. В ту ночь они не обменялись ни словом. Лишь взгляды, полные неукротимого желания, говорили за них больше всяких речей. Рейнира заперла дверь, позволила ночной рубашке соскользнуть с её плеч, открыв наготу младшему брату. Они любили друг друга долго, увереннее, чем накануне, учась познавать тела и желания друг друга. И несмотря на пятнадцать лет разницы, их тела чудесно сливались в танце страсти, а души, омрачённые одиночеством, находили в этой близости долгожданное утешение. Хотя они не спали вместе каждую ночь и тщательно избегали разоблачения, их привязанность становилась чем-то большим — уже не просто родственным, но и гораздо более сильным, чем они сами могли ожидать. Это проявлялось во взглядах — более долгих, более настойчивых, более жгучих. Даже при дворе отца они словно невольно искали глазами друг друга, но тут же отводили взгляд, опасаясь разоблачения. Джон и сам изменился. Он стал больше заботиться о своей внешности. Не питая вкуса к роскоши, он всё же следовал советам матери, которая приглашала портных из Эссоса, подгонявших его гардероб по мере взросления. Рейнира же вновь обрела уверенность в себе. Она никогда не прибегала к вульгарным нарядам, предпочитая платья, что подчёркивали её красоту и фигуру. Она снова стала внимательнее относиться к питанию, хотя почти забыла об этой привычке после рождения Люка.Беременности оставили следы, но она упорно боролась за то, чтобы вернуть себе прежнюю привлекательность. Утешение, найденное в объятиях Джона, помогало ей ограничить вино и чувствовать себя увереннее во время заседаний Малого совета. И всё же Рейнира порой сожалела о содеянном. Брат был на пятнадцать лет младше её, и иногда она вспоминала его ангельское личико в детстве. Он, поддерживавший её с малых лет, становился мужчиной, и Рейнира изо всех сил старалась не замечать этой разницы, пытаясь сохранить иллюзию собственной молодости и красоты двадцатилетней девушки. Но стоило Джону прийти к ней — или ей самой пригласить его в свои покои, — она отдавалась ему без остатка, доверяя, что он позаботится о ней и восполнит годы, украденные одиночеством. Однако скрыть такую связь было трудно. Сир Кристон почти не спускал глаз с Джона, а тяжесть тайны давила на обоих. Рейнира продолжала просить Лейнора присылать ей флаконы с семенами, не желая посвящать его в эту слишком интимную тайну. Возможно, в глубине души она также боялась осуждения: ведь Джон оставался её младшим братом… и сыном Алисенты. Что сказали бы люди, узнай они, что наследница Железного Трона делит ложе со своим братом — мальчиком на пятнадцать лет младше её? Во время редких семейных ужинов, которые устраивались лишь по воле Визериса, Рейнира и Джонотор иногда обменивались взглядами. То были не взгляды, разожжённые похотью, — оба были слишком осторожны для этого, — но внимательные, заботливые, словно они невольно проверяли благополучие друг друга. Рейнира изо всех сил старалась сохранять спокойствие, скрывая малейшее волнение, лишь бы не привлечь внимания Алисенты. Ведь если её бывшая подруга хоть что-то заподозрит… последствия невозможно было предсказать. Джон же продолжал жить, оберегая и укрепляя узы, связывавшие его с Рейнирой. Может быть, именно эта тайная связь заставляла его говорить с племянниками мягче, с большей теплотой. А Рейнира, в свою очередь, чаще проводила время с Хелейной, особенно когда та обращалась к Джону за советом по уходу за Пламенной Мечтой. Но плоть требовала своего. Почти десятилетие без любовника сделало её тоску жгучей, и близость с Джоном разожгла желание с новой силой. Чувство утраченных лет, проскользнувших мимо впустую, лишь усиливало её жажду. Как бы безумно это ни звучало, Рейнира мечтала о браке с Джоном. Она хотела, чтобы он был рядом всегда, чтобы он правил вместе с ней, чтобы оставался до конца её дней. Она знала — желание эгоистично. У неё был муж, и всё же она дерзала требовать большего от Джонотора, который всегда действовал ради неё. Но разве не это должен давать супруг? И кто, если не её брат, подходил для этой роли лучше всех? Понимая, что брак невозможен, Рейнира подумывала сделать Джона десницей, чтобы он был рядом официально, в каждом решении и деле. Он мог бы выполнять все обязанности мужа, даже не будучи им по закону. Чем дольше она размышляла, тем совершеннее казалась эта мысль. Джон подчас впадал в меланхолию, но с тех пор, как они стали любовниками, его уныние заметно ослабло. Для Рейниры это было знаком: они дополняли друг друга. Шли недели, и она всё больше влюблялась в Джонотора. Их близость становилась страстнее, жарче. Рейнира, вновь обретя уверенность и всё больше завися от привязанности младшего брата, щедро дарила ему своё обаяние и опыт, топя его в ласках и наслаждении. А Джон, очарованный до глубины души, начал боготворить каждую частичку её тела, осыпая поцелуями, от которых она таяла. Пока однажды Рейнира не поняла: больше скрываться не в силах. Она жаждала любить и быть любимой не только в тени ночи и за дверями своих покоев. И потому пригласила Джона полететь с ней на Драконий Камень — туда, куда сир Кристон не мог последовать. Призрак и Сиракс поднялись в небо и понесли своих всадников к родовому острову Таргариенов. Но вместо замка Рейнира направила Джона к одной из самых высоких скал Драконьей горы, скрытой от любопытных глаз. Там, под палящим летним солнцем, она поцеловала его и сбросила одежды. Их союз при дневном свете стал самым волшебным, символичным и трогательным из всех. Не было больше ни простыней, под которыми можно было укрыться, ни дверей, за которыми таился страх разоблачения, ни ограничений, сдерживавших их в плотском танце. И брат, и сестра стонали громко, отдаваясь страсти; их языки, губы и тела сливались в жадном поединке наслаждения. Ничто — ни заботы принца, ни тревоги принцессы — не могло их отвлечь. Они были свободны. Свободны наконец наслаждаться собой, свободны стать единым целым, хотя бы потому, что это было необходимо. Свободны выразить то, что чувствовали на самом деле. И хоть никто не мог их услышать, Джон шептал слова любви прямо в ухо Рейнире. И когда он излил в неё своё семя в третий раз за этот день, он произнёс слова, навсегда запечатлевшиеся в её сердце. Пусть он был не первым мужчиной, говорившим их, — он был первым, кому она поверила. — Я тебя люблю. Простые, искренние, но бесконечно глубокие слова довели Рейниру до слёз. Они ещё долго оставались вместе, а в Королевскую Гавань вернулись лишь с наступлением темноты. Рейнира не могла быть уверена, но хотела верить, что именно в тот день они зачали ребёнка. Всё было слишком идеально, чтобы быть иначе. Спустя несколько недель её догадка подтвердилась визитом к мейстеру. Она не могла до конца описать свои чувства в тот миг. Много лет назад, когда подтвердилась её первая беременность, Рейнире было почти на десяток лет меньше. Она, конечно, радовалась, но тогда всё было иначе. Отец её первого ребёнка — сир Харвин Стронг, ныне покойный, — был человеком, к которому она испытывала лишь искреннюю привязанность, но не любовь. Харвин страстно желал её, а Рейнире был нужен наследник. Их связь приносила обоим удовлетворение, но не более. Их ночи были пылкими, но в основе лежала сделка, от которой выигрывали все. Рейнира радовалась беременности, ведь она развеяла слухи о её бесплодии, распускавшиеся Хайтауэрами. Харвин был вне себя от счастья, но ни он, ни она не осознавали всей глубины этого события. Рейнира была слишком юна, чтобы понять, что значит стать матерью, а Харвин, свободный от обязательств, радовался без мысли об ответственности. Вторая беременность принесла горечь. Вместо радости её одолело облегчение от того, что больше не придётся терпеть отвратительные супружеские обязанности, и дрожь отвращения при одном лишь воспоминании о них. В тот день она плакала, запершись в покоях, спрашивая себя, обречена ли жить без любви, одинокой королевой на Железном троне. Но эта, третья беременность, была иной. Особенной. Узнав о своём состоянии, Рейнира тихо удалилась в покои, опустилась в красное бархатное кресло у окна и, глядя на горизонт, пыталась осмыслить услышанное. Её рука легла на живот, и слёзы хлынули сами собой. Но теперь это были не слёзы горя, а слёзы счастья. Поглаживая живот, она вспоминала каждый миг близости с Джонотором, с того самого вечера, когда впервые впустила его в свои покои. Джон оказался не просто нежным и любящим партнёром — он вернул ей всё утраченное и подарил больше, чем она смела надеяться. Благодаря ему она обрела уверенность, вкус к жизни и радость простых вещей, особенно в его присутствии. Но превыше всего он подарил ей то, чего она искала всю жизнь: настоящую, чистую, всепоглощающую любовь. И теперь она носила под сердцем его ребёнка. Ребёнка своего любимого младшего брата — того, кто всегда был рядом, кто признался ей в любви, обняв обнажённой; кто заботился о ней и о её детях. У них будет ребёнок. И хотя увидеть его предстояло лишь через девять лун, Рейнира уже любила его и мечтала взять на руки. Но прежде нужно было сообщить новость Джонотору. Сказать ему, что он станет отцом. И вот тут её сердце сжалось от страха. Джон был молод, но уже слишком серьёзен. Учитывая их страсть и частоту встреч, он наверняка допускал такую возможность — тем более после того, как она намекала, что хочет видеть его отцом своего третьего ребёнка. Но потеряться в страсти и встретиться с её последствиями — две разные вещи. И потому, с колотящимся сердцем и дрожью в пальцах, она пригласила брата выпить чаю. Это был лишь предлог, и оба знали об этом. Но когда Джон вошёл, он сразу почувствовал её нервозность. Не пригласив его сесть, как делала обычно, Рейнира вскочила со стула, едва дверь захлопнулась. Она поспешила к нему, схватила за руки и раскрыла рот, чтобы заговорить, но слова застыли на её губах. Джон нахмурился и заговорил мягким, успокаивающим тоном, который так любила Рейнира: — Всё в порядке? Искренняя забота в его голосе немного сняла тяжесть с сердца Отрады Королевства. Она глубоко вздохнула, пытаясь собраться, и попыталась улыбнуться, но тревога перед реакцией брата лишала её сил. С лёгким напряжением и дрожью в пальцах она взяла руку Джонотора и положила её себе на живот. — Я беременна, — прошептала она, наконец вырываясь из оцепенения, и внимательно следила за каждым изменением его лица. Реакция оказалась именно такой, какой она ожидала: глаза Джонотора расширились, дыхание сбилось, а его ладонь, покоящаяся на её животе, застыла, не зная — отдёрнуть ли её, будто от огня, или оставить, чтобы осознать услышанное. В этот миг Рейнира и не догадывалась, что перед внутренним взором её брата промелькнули две жизни — его прежняя, и та, которой он жил сейчас. В памяти всплыли слова клятвы Ночного Дозора: «Я не возьму себе жены, не буду владеть землями, не стану отцом детей. Я не буду носить короны и не завоюю славы. Я буду жить и умру на своём посту». Так клялся Джон Сноу. Так он и жил — пока его не предали и не убили свои же братья. Джон Сноу был мёртв. Остался лишь Джонотор Таргариен, юный принц, которому судьбой было суждено подарить жизнь ребёнку от собственной сестры. «Сначала заведи себе бастардов», — когда-то сказал ему дядя Бенджен. «Поживи немного, прежде чем решишь свою судьбу». Джон тогда отказался. Знал слишком хорошо, каково быть бастардом, и не хотел обрекать кого-то на ту же участь. Но иногда сожалел, что не послушал. И когда Рейнира повторила ему похожие слова, он снова сопротивлялся, хотя в глубине души понимал, чего она добивается. И, как когда-то с Игритт, в конце концов он уступил. Но теперь последствия настигли его по-настоящему. Внутри Джонотора боролось множество эмоций, и, к собственному удивлению, сильнее всего оказалось не сомнение, не страх — а изумление. У него должен был появиться ребёнок. Его ребёнок. Дитя его крови. И, в отличие от Джейса, о нём не поползут слухи о незаконнорождённости. Это дитя он зачал с Рейнирой, женщиной, которую любил всей душой. В памяти всплыла Лара — бедная девушка, забеременевшая от его брата. Джон обещал заботиться о её ребёнке, но не сдержал слова, и это бремя до сих пор давило на совесть. Теперь же сестра сообщила ему, что носит под сердцем его дитя. Его — и только его. Джон опустился на колени, чем заставил Рейниру вздрогнуть. Но тут же он обнял её и прижался лбом к её животу, будто отчаянно и жадно искал связь с маленьким существом, с которым жаждал встречи. Из его горла вырвался сдавленный всхлип. Рейнира, растроганная до глубины души, провела рукой по его волосам — в утешение и благодарность. Шёпот Джонотора, обращённый к их ребёнку, тронул её до слёз: — Ты не будешь один… Я буду рядом. Я позабочусь о тебе. Я буду твоим отцом. Всё будет хорошо. Не бойся. Ни Харвин, ни Лейнор никогда не говорили подобных слов. Один хвалился, другой радовался удобному решению. Лишь Джон — всегда Джон — дарил ей и её детям такую преданность. Он поднялся, и их взгляды встретились — фиолетовые глаза Таргариена и глаза Отрады Королевства, наполненные слишком глубокими чувствами для слов. — Спасибо, — едва слышно произнёс он. — Спасибо за то, что дала мне всё это. Я буду рядом: ради тебя, ради нашего ребёнка, ради твоих детей. Всегда. По щекам Рейниры потекли слёзы. Здесь, в этом городе, при дворе, полном зависти и жадности, у неё был лишь один союзник, один друг — и теперь, отец её третьего ребёнка. Она опустилась рядом с ним на колени, обняла его и прошептала в самое ухо: — Ты такой хороший мальчик, Джонотор… Ты лучший из нас. Никогда не меняйся. От автора: Вам эта глава показалась излишне сентиментальной или слишком «романтичной»? О, не волнуйтесь, у этой истории не будет счастливого конца, и трагедия вскоре её поглотит. Ведь, как говорится, всему хорошему приходит конец. От Переводчика: Ну зная автора это не точно , но и возможно.