The Green Dragon

Глава XXVII: Сердце маленькой девочки В тот день, когда Джон узнал, что его сестра носит его ребёнка, он был столь поглощён нахлынувшими чувствами, что едва ли мог задуматься о последствиях её беременности. Когда Рейнира открыла ему правду о том, что он станет отцом, Джон испытал такое потрясение, что в последующие часы и дни с трудом удерживал свои эмоции за маской королевского самообладания. Но этот хрупкий фасад не смог обмануть ни сира Кристона, ни его сестру, ни его мать. Все видели, что в нём что-то изменилось, что он скрывает некую тайну, хотя никто не мог постичь её сути. Королева Алисента до сих пор не могла забыть тот ужас, когда в роковую ночь взглянула в молочно-белые, безжизненные глаза сына. С тех пор она окружила его тревожной заботой — бережной, но удушающей, словно боялась, что он вырвется из её рук. Она следила за его питанием, каждое утро всматривалась в его лицо в поисках признаков спокойного сна и неизменно расспрашивала о здоровье и душевном состоянии. Скрывать свой запретный союз с Рейнирой становилось для Джона испытанием. Их близость принесла ему лёгкость и радость, знакомые лишь по тем далёким дням, когда он был с Игритт. Но теперь поддерживать образ невозмутимого принца становилось всё труднее: сердце жаждало улыбнуться, как юнец, а взгляд неотвратимо тянулся к силуэту старшей сестры. И всё же один лишь взгляд Алисенты пробуждал в нём стыд. Он боялся, что мать узнает о его грядущем отцовстве; страшился, что её представление о нём рухнет, когда она поймёт, что Рейнира носит в чреве её внука. Мысль о том, что мать испытает стыд, разочарование и ужас, холодила его сердце. Алисента слишком хорошо знала своего первенца, чтобы не подозревать неладное. Джон понимал: она будет искать ответы, и её одержимость может привести к тому, что она станет копать глубже — особенно с помощью сира Кристона Коля. Хотя члены Королевской гвардии не догадывались, что Джон ночи напролёт проводил время не своих покоях, они не переставали внимательно наблюдать за ним. На тренировках сир Кристон быстро заметил перемены: ярость в Джоне сменилась спокойствием, а сосредоточенность — задумчивой, почти мечтательной отрешённостью. Что-то произошло с принцем, но Коль не мог точно определить, что именно. Он не раз встречался с королевой, обсуждая Джонотора, и оба тревожились о странностях в его поведении. Алисента опасалась, что сын жертвует собой, лишь бы сохранить рассудок при дворе, где его всё разочаровывало. Но Кристон подозревал другое — то, чему сам когда-то поддался: принц Джонотор был влюблён. Однако рыцарь держал свои догадки при себе, чтобы не тревожить королеву, и начал собственное тайное расследование. Первой в списке подозреваемых оказалась Рейнира. Но, к своему удивлению, он вынужден был исключить её: наследница Железного трона и её сводный брат проводили вместе слишком мало времени, чтобы между ними могло зародиться нечто столь сильное. К тому же Коль неотлучно охранял её двери, когда Джонотор бывал у неё. Джону было всего четырнадцать. Возможно, он и поддался чарам сестры, но Коль сомневался: столь сложный юноша не смог бы скрывать раздирающие его противоречия, если бы чувствовал кровосмесительное влечение или — тем более — любовь. Если бы Джонотор любил Рейниру, он страдал бы открыто, и в этом сир Кристон не сомневался. И всё же отсутствие других возможных возлюбленных заставляло его пересматривать собственные догадки. Быть может, это была не любовь, а что-то иное, что смягчило юного принца. Кристон ясно осознавал: он никогда не сможет до конца постичь глубину духа Джонотора. И, возможно, именно поэтому вся Королевская гвардия столь искренне доверяла ему и восхищалась им. Джонотор был ещё ребёнком, которому нужно было наставление. Но учить столь мудрого и благородного юношу оказалось непросто. И всё же Кристон не мог даже вообразить, что он повторит ошибки своего учителя. Джон, разумеется, и не догадывался о смятении и догадках, роившихся в умах его матери и верного рыцаря. Если бы он знал, то удивился бы, насколько они одновременно переоценивали и недооценивали его самого. Для него всё было куда проще. Его единственным истинным даром было перерождение. В душе он оставался лишь мальчиком, стремившимся быть лучшим сыном, старшим братом и дядей — верным в заботе о младших братьях, сёстрах и племянниках. Младшим братом, жаждущим вновь обрести утраченные узы со старшей сестрой, чтобы восстановить расколотую семью. Принцем, решившим подать пример другим, заслужить место при дворе, который и завидовал ему, и презирал его. Но теперь ему предстояло стать отцом. Отец ребёнка, которого он никогда не сможет назвать своим, дитя собственной крови — и его родной сестры. Сестры, которую он любил не так, как брат любит сестру, а так, как мужчина любит женщину. Джон слабо представлял, что значит быть отцом. Истинного примера у него не было. В его глазах Нед Старк был воплощением отцовского достоинства. И всё же Джон Сноу всегда ощущал тонкую разницу между собой и законнорождёнными детьми Винтерфелла: в теплоте, в обращении, в праве на гордость. А ведь и ребёнок Рейниры, его собственный ребёнок, будет бастардом — но об этом знали лишь они двое. В лучшем случае Джон мог рассчитывать на роль любящего дяди, но никогда — отца, которому суждено растить и оберегать дитя своей крови. Это осознание огорчало. И всё же он утешал себя клятвой: он станет лучшим отцом для своего ребёнка, чем когда-либо были Лейнор или Визерис. Лейнор по обыкновению проводил дни среди самых красивых оруженосцев, пропивая богатства и предаваясь прихотям, пренебрегая и женой, и детьми. Его роль Повелителя Приливов и Консорта Королевы сводилась к редким появлениям на публике. Для слабовольных лордов этого было достаточно, но рядом с Рейнирой, умело защищавшей свои права, Лейнор выглядел жалкой тенью. А Визерис… отец Джона в этой жизни. Человек, к которому он не испытывал ни тепла, ни уважения. Для Джона Визерис был источником всех бед семьи, и он скорее отрёкся бы от собственного ребёнка, чем стал таким же отцом, каким был Визерис для Эйгона, Эймонда, Дейрона и Хелейны. И всё же даже с образом Неда Старка в сердце, Джон знал: он не сможет стать для этого ребёнка тем же, кем Нед был для него. Острая боль пронзила его тело, когда он ехал в карете вместе с Рейнирой к Драконьему Логову. Хелейна, как и их мать с сиром Кристоном, тоже заметила перемены в брате. Но её внимание привлекло не его поведение, а его рассеянность в последние недели. Хрупкая и полная скрытой живости, Хелейна всегда расцветала рядом с Джоном. Но в последние месяцы он уделял ей всё меньше внимания. Тайные встречи с Рейнирой лишь увеличили расстояние между ними. Чуткая за своей маской тишины, Хелейна будто молила брата быть рядом. Джон, укоряя себя за равнодушие, охотно согласился. Ей было всего двенадцать — возраст первого расцвета, но рядом со старшим братом она вновь становилась ребёнком. В тот день она привела Джона в Драконье Логово, чтобы навестить Призрака и Пламенную Мечту. Синяя драконица окружала свою всадницу яростной преданностью, подобно волчице, оберегающей детёнышей. Когда драконоблюстители вывели её из логова, она остановила взгляд на Джоне: глаза серебристо-голубого пламени сверкнули настороженно. Джон невольно вспомнил истории о королеве Рейне и её несчастьях с мужчинами. И вдруг подумал: не видит ли Пламенная Мечта в нём отражения Мейгора Жестокого, Эйгона Некоронованного или Эндроу Фармана — а может быть, всех троих сразу? Призрак, не живший в самой яме, но державший гнездо неподалёку, присоединился к ним, взмахнув мощными крыльями. Хелейна всегда обожала его: именно на нём она впервые взлетела, будучи ещё шестилетней девочкой. Узнав об этом, их мать пришла в ужас, но сама Хелейна ни разу не пожалела о своём дерзком поступке. С тех пор она неизменно благодарила Призрака лакомствами, чем вызывала у Джона полураздражённое, полунасмешливое закатывание глаз. И сегодняшний день не стал исключением: принцесса принесла целый мешок кроликов, нафаршированных черносливом. Призрак с удовольствием зажарил их своим пламенем и принялся есть, смакуя каждый кусочек. Но Хелейна никогда не забывала и о Пламенной Мечте. Её дракону она предложила целую индейку, которую сир Стеффон Дарклин был вынужден тащить на своём коне. Королевская гвардия давно привыкла к прихотям принцессы, но это не делало поручения менее тяжкими. Джон даже усмехнулся, вспомнив, как бледнел сир Стеффон, когда Хелейна с невинной улыбкой попросила его добыть красных скорпионов у дорнийского купца. Джон вынужден был признать: время, проведённое с сестрой, шло ему на пользу. Заставить Хелейну улыбнуться было легко, но куда важнее было то, что её смех невольно вызывал улыбку и у него самого. Несмотря на тревожный, настороженный взгляд Пламенной Мечты, он дорожил этим часом, когда рядом была радостная младшая сестра. Хелейна казалась беззаботной, смеясь, когда драконица угрожающе тянула голову вперёд, словно предупреждая Джона не обижать ее всадницу. Она сияла от счастья, когда чесала шею Призрака или обнимала морду Пламенной Мечты. Но Джон знал её лучше всех — возможно, даже лучше матери. И потому он замечал то, чего не видели другие: едва заметный отблеск печали и страха во фиалковых глазах, когда их взгляды встречались. Весь день они провели в Драконьем Логове: смеялись, ухаживали за драконами, обменивались историями и шутками под неусыпным надзором сира Стеффона и сира Кристона. Позже Джон предложил сестре полетать вместе, и она с радостью согласилась. Годами королева Алисента запрещала дочери подниматься в воздух, считая её слишком юной, даже когда Хелейна сблизилась со своим драконом. Лишь когда Джон напомнил матери, что сама королева Рейна впервые оседлала дракона в двенадцать лет, Алисента смягчилась. И в день двенадцатилетия дочери она позволила ей первый полёт — под присмотром Джона. Для Хелейны тот день стал величайшим праздником: она бросилась брату на шею и сотни раз благодарила его за то, что именно он убедил их мать и составил ей компанию в первом полёте. Тот первый взлёт был тяжёлым. Хелейне не хватало опыта, чтобы уверенно управлять столь огромным драконом, как Пламенная Мечта. Но она наслаждалась каждым мгновением, в восторге от самой возможности быть в небе. Она быстро училась, и Джон всегда был рядом, когда она жаждала снова подняться в воздух. Сегодня её полёт был уже плавным, уверенным и гораздо более изящным, чем первый. И всё же ей приходилось следовать за Джоном: для начинающего всадника было небезопасно отрываться от ведущего. История катастрофического полёта принцессы Эйреи на Балерионе Чёрном Ужасе до сих пор ужасала их мать, и потому Алисента позволяла дочери летать лишь с условием, что Джон удержит Пламенную Мечту от дальних вылазок. Хелейна, как всегда, смеялась, когда ветер хлестал её по лицу, и звала брата, чтобы тот смотрел на неё и хвалил её успехи. Джон дорожил этими светлыми, чистыми мгновениями — редкими минутами, когда он мог быть просто братом, наставником и защитником, дарящим сестре радость. И эти мгновения наполняли его тихой гордостью и приносили истинное утешение. В тесной тишине кареты, после целого дня полётов и заботы о драконах, Джон наконец осмелился задать вопрос, что жёг его всё это время: — Хелейна, что тревожит тебя? Маленькая принцесса так резко повернула голову, что Джон испугался, будто она повредит себе шею. Её широко раскрытые, изумлённые глаза тут же опустились вниз — на туфли, словно ей было стыдно, что брат заметил её печаль… или, может быть, стыдно за саму её причину. Джон обнял сестру за плечи. Хелейна прижалась к нему, ища настоящего, тёплого объятия — такого, что позволило бы ей выплеснуть накопленное напряжение в тихих вздохах и неровном дыхании. — Ты всегда знаешь, когда мне нужны объятия, — пробормотала она, уткнувшись лицом в его рубашку. Он мягко погладил её по спине. — Но я не всегда понимаю — почему, — сказал он тихо. — Что же так тяготит тебя, сестрёнка? Хелейна шмыгала носом, отчаянно сдерживая слёзы. Она ненавидела показывать их брату — не хотела снова казаться ребёнком. Она устала быть ребёнком. Отстранившись, она глубоко вдохнула и, собрав всю смелость, произнесла первые слова. Голос её дрогнул, пальцы судорожно вцепились в платье. — Джон… Когда я вырасту… я буду красивой? Вопрос застал его врасплох. Никогда прежде Хелейна не заботилась о своей внешности — это было куда ближе их матери, чем ей. — Конечно, — ответил Джон. — Ты и сейчас очаровательная девушка. Почему ты думаешь, что перестанешь быть такой, когда станешь взрослой? Хелейна прикусила губу, подбирая слова. Джон понял: она либо выразилась неверно, либо настоящий вопрос был куда глубже. — Буду ли я… — ей словно не хватало воздуха, язык пересох. — Буду ли я так же красива, как Рейнира? Джон нахмурился. Откуда это? Никогда раньше Хелейна не завидовала красоте сестры, не стремилась к её титулу «Отрады Королевства». — Нет причин, почему бы тебе не быть столь же красивой, — дипломатично ответил он. — Вы же сёстры. Хелейна с трудом сглотнула. — В книгах сказано, что Рейнис была красивее Висении, — прошептала она. — А ведь они тоже были сёстрами. — Хелейна… — Джон вздохнул. — Почему для тебя так важно быть столь же красивой, как Рейнира? Глаза маленькой принцессы снова расширились, и она опустила голову. Повисло долгое молчание. Джон мягко переформулировал вопрос, пытаясь развеять её страх: — Думаю, ты будешь столь же прекрасна, как Рейнира. А может, и красивее, — сказал он, улыбнувшись ей. — Но скажи: почему это имеет для тебя такое значение? Тревога на лице Хелейны встревожила его — он никогда не видел сестру столь испуганной. Её дыхание стало прерывистым, она отчаянно пыталась сдержать волнение. Джон терпеливо ждал, держа её за руку, словно помогая найти силы. Он знал: Хелейна редко высказывает чувства прямо, и потому будет рад даже косвенным признаниям. Девочка несколько минут теребила пальцы, потом подняла взгляд и стала искать что-то в его глазах. — Ну… я… я имею в виду… — Дыши, Хелейна, — мягко сказал Джон, снова заключая её в объятия. — Не нужно себя мучить. Ты можешь рассказать мне всё. Если Джон думал, что его слова утешат сестру, то ошибался. Хелейна надулась, словно его мягкий тон больше раздражал её, чем успокаивал. И всё же именно этот тон, тёплый и ободряющий, сопровождал её с тех пор, как она стала понимать смысл слов. Разочарование, похоже, придало ей смелости наконец высказать то, что она скрывала: — Если бы я стала такой же красивой, как Рейнира… ты бы смотрел на меня так же, как смотришь на неё? Улыбка Джона мгновенно рассыпалась, будто карточный домик. Его глаза расширились от потрясения. Хелейна продолжила: — Каждый раз, когда ты задумываешься, твой взгляд обращён к Рейнире. Каждый раз, когда тебе грустно, ты ищешь её глазами. Когда ты уходишь в себя — снова смотришь на неё. И всякий раз при этом улыбаешься. Она опустила глаза на туфли. В её голосе звучала детская привязанность к брату, но сквозила и ревность, которую Джон не мог вообразить в устах своей младшей сестры. — А когда ты смотришь на меня… это улыбка взрослого, утешающего ребёнка. Но я не хочу утешений. Я уже не младенец! Я хочу… хочу, чтобы ты смотрел на меня так же, как на неё. Почему этот взгляд принадлежит Рейнире, а не мне? — Хелейна… — Джон хотел что-то сказать, хоть что-нибудь, но слова не находились. — Скоро я расцвету, — продолжила она, глядя на брата снизу вверх. — Мама говорит, что я скоро стану женщиной. Когда это случится, ты… — Нет. Это слово ударило её, словно пощёчина. Девочка застыла, глаза её распахнулись. Джон сразу понял, что ответ прозвучал слишком резко, и попытался смягчить: — Ты ещё слишком юна. Ты не станешь взрослой до шестнадцати. Первая кровь ничего не меняет. Король Джейхейрис отказался тронуть Алисанну, когда ей было двенадцать. И ты не можешь взрослеть быстрее, чем позволяет время. Но, казалось, Хелейна услышала лишь отголосок его слов. Она смотрела в пустоту, на противоположную скамью, и молчала. — Рейнира — моя старшая сестра, — осторожно продолжил Джон. — Как я — твой старший брат. Я ищу у неё утешения так же, как ты ищешь его у меня. Это не то, о чём ты думаешь… — Ты лжёшь. Холодность её голоса сдавила ему горло. — Ты лжёшь, — повторила она, теперь уже почти шёпотом. — Ты никогда не спрашиваешь у Рейниры совета — мама сама говорила. Это она всегда нуждается в тебе. Так почему же… почему ты так смотришь на неё, а не на меня? Джон остолбенел. Он не мог сказать своей двенадцатилетней сестре, что делит постель с их двадцатидевятилетней сестрой. Не мог признаться, что нашёл утешение в красоте Рейниры, что её взгляд приносил ему покой, необходимый для сохранения их распавшейся семьи. Не мог открыть ей, что Рейнира вынашивает его ребёнка, и что именно её обаяние пленило его сердце. Всё, что оставалось Джону, — отрицать. Лгать. Но Хелейна уже знала правду. И, возможно, именно поэтому она впервые оттолкнула его объятия — и заплакала. (-)(-)(-) Солнце клонилось к закату над Королевской Гаванью, отбрасывая длинные тени на двор Красного Замка, когда карета с Джонотором и Хелейной с грохотом остановилась у ворот. У окна своих покоев стояла Алисента. Она крепко сжимала руки, всматриваясь в происходящее зорким взглядом матери. Весь день её терзала тревога: отстранение Джонотора, едва заметные перемены в его поведении — всё это тревожило её сердце. Но именно вид младшей дочери, выходящей из кареты, заставил её затаить дыхание. Серебристо-золотые волосы Хелейны сверкали в угасающем свете, но её лицо было мокрым от слёз, а фиолетовые глаза покраснели и блестели. Она сгорбилась, прижимая руки к юбкам, словно пытаясь укрыться от целого мира. За ней следовал Джонотор. На его лице застыло отчаяние и вина, обычное самообладание исчезло. Алисента похолодела: её мечтательная дочь, любившая драконов и находившая утешение в их тайнах, почти никогда не плакала. И Джонотор, её кроткий, стойкий сын, никогда не был причиной её слёз. Значит, что-то случилось — нечто серьёзное. Алисента стремительно спустилась по винтовой лестнице, её изумрудное платье шуршало по камню. Она достигла двора как раз в тот момент, когда Хелейна, низко опустив голову, быстро прошла мимо и отдёрнула руку от брата. — Хелейна! — окликнула мать. Её голос прозвучал резким от волнения. Девочка замерла, потом обернулась. На её лице снова проступили слёзы. — Мама… — её голос был прерывистым, едва слышным. Позади стоял Джонотор — стиснув зубы, глядя в землю, будто в ней искал спасение. Сердце Алисенты билось так сильно, что она едва могла говорить. Джон, её лучший сын, её опора, — он никогда бы не причинил Хелейне вреда. Но боль в глазах дочери была неоспорима. — Идём, милая, — сказала Алисента мягче, протягивая руку. — Давай поговорим в моих покоях. Она взглянула на Джонотора, ища в его лице хоть какое-то объяснение, но встретила лишь короткий кивок. Его молчание оказалось тяжелее любых слов. — Мы поговорим позже, Джонотор, — добавила она твёрдо, но без грубости. Он склонил голову и удалился, а Алисента увела дочь внутрь. В её покоях, освещённых мягким светом свечей, Хелейна сидела на скамье, переплетая пальцы на коленях. Алисента опустилась перед ней на колени и откинула с лица дочери мокрую прядь волос. — Моя дорогая, что случилось? — спросила она с нежностью, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Что произошло в Драконьем Логове? Кто тебя расстроил? Это был Джон? Хелейна яростно замотала головой, губы её дрожали. — Нет… не Джон. Он не хотел… — слова сорвались в рыдания, и она закрыла лицо ладонями. Сердце Алисенты сжалось. Она знала доброту Джонотора, его преданность братьям и сёстрам. Он был её гордостью, её мудрым сыном, светочем в разрозненной семье. Если не он причинил боль… то кто же? — Хелейна, умоляю, — Алисента осторожно взяла её руки, сжимая их в своих ладонях. — Ты можешь сказать мне всё. Что терзает тебя? Она вглядывалась в фиалковые глаза дочери — глаза Таргариенов, так похожие на её собственные, — и искала ответ за их слезами. Хелейна шмыгнула носом, отвела взгляд, будто стыдясь. Потом прерывисто вздохнула и прошептала: — Мама… когда я вырасту… буду ли я такой же красивой, как Рейнира? Алисента моргнула, не ожидая такого вопроса. Рейнира — вечная соперница, тень, что нависла над её семьёй. Но зачем Хелейне, её тихой, скромной дочери, равняться на неё? Губы Алисенты изогнулись в мягкой улыбке. Она обхватила лицо дочери ладонями и прошептала: — О, моё сокровище… ты будешь ещё прекраснее Рейниры. В тебе есть своя грация, свой свет. Твоё сердце сияет в твоих глазах, и ничто в Семи Королевствах не сравнится с этим. Щёки Хелейны вспыхнули, но в её выражении по-прежнему оставалось беспокойство. Она теребила край рукава, будто цепляясь за него, чтобы удержать в себе всё то, что ещё не могла сказать. Хелейна замялась, её голос прозвучал почти шёпотом: — Как думаешь… Джон когда-нибудь посмотрит на меня так же, как на Рейниру? Эти слова обрушились на Алисенту, как холодное лезвие. Её ладони застыли на лице дочери, дыхание сбилось, мысли закружились вихрем. Она вспоминала те взгляды, что Джонотор бросал на Рейниру: мимолётные, но тяжёлые, полные того, что она боялась назвать. И теперь — признание Хелейны, полное детской тоски и ревности, пробудило в сердце матери мрачное подозрение. Её сын, её идеальный сын… неужели между ним и Рейнирой существует нечто, о чём она не решалась даже подумать? Нет, это невозможно. И всё же тень страха не отпускала её, пронзая сердце иглами. — Хелейна, — произнесла Алисента осторожно, сдерживая волнение, — что ты имеешь в виду? Как Джон смотрит на Рейниру? Фиалковые глаза дочери блестели сквозь слёзы, её голос дрожал от тоски и разочарования: — Он смотрит на неё… словно она — единственное, что имеет значение. Когда ему тяжело, когда он потерян, он смотрит на неё и улыбается… будто она способна развеять все его печали. Но когда он смотрит на меня… я всё ещё ребёнок, маленькая девочка, которую нужно оберегать. А я не хочу больше быть ребёнком, мама. Я хочу, чтобы он увидел во мне то же, что видит в ней. У Алисенты перехватило горло, в груди всё сжалось. Она крепко обняла Хелейну, прижимая к себе, пока рыдания сотрясали её хрупкое тело. — О, моя сладкая девочка… — шептала она, гладя её по волосам. — Джон любит тебя всем сердцем. Ты — его младшая сестра, его радость. В его взгляде на тебя — гордость и нежность, и это бесценно. А Рейнира… она его старшая сестра, и их связь иная, но не выше твоей. Придёт время, ты станешь взрослой женщиной, и весь мир, включая Джона, увидит твою красоту. Но даже произнося эти слова, Алисента чувствовала, как в её сердце бьётся тревога. Слёзы Хелейны лишь подтвердили её собственные невыраженные страхи о том, что скрывается в глубине души Джонотора. Она решила: отныне будет внимательнее наблюдать за сыном, за его взглядами, за его молчаливостью. А пока — только держала дочь в объятиях, шепча слова утешения, готовая любой ценой защитить её от теней, сгущающихся над их семьёй.