мальчик пиздец.

***

      Зашкерившись с Костей и бутылкой соджу на диване в углу напротив от столика Юры, всего за полчаса бутылка спиртного улетает будто её и не бывало. И теперь, окончательно размазанный в лужу, до ужаса разнеженный Викторов принимается использовать белобрысого в качестве жилетки для изливания израненной души: в прямом смысле в плечо плачет-рычит рвотно, даже не в силах внятно объяснить хотя бы примерную причину своей внеплановой истерики, которая посреди кругов хороводов, орущих в пьяном угаре, выделялась уж слишком сильно, пусть они и спрятались в глубине неонового помещения. Но даже так, Костя всё равно гладил кудрявые волосы, переодически спускаясь пониже со слащаво-успокаивающим: — Ну-ну, лисён, чего ты, давай, хочешь — допьёшь и домой поедем, м? Я тебя спать уложу.. — Ладно, да, похуй, пошли отсюда.. — смирившись, он глубоко вдыхает и тяжелено выдыхает, надевая уже грязные от многочисленных прикосновений очки обратно на переносицу.       Костя в ответ только коротко кивает и, незаметно чмокнув в висок, поднимается вместе с Викторовым.       Серафим, подавляя очередной рвотный позыв, молча провожает уходящие силуэты ужасно желчным взглядом, полным искренней ненависти. К кому конкретно — вопрос другой.

***

— Юра, дай мне ключи от тачки, — едва оторвав от губ бутылку вискаря, Серафим даже не спрашивает, а чуть ли не приказывает, — не спрашивай, просто дай.       Впрочем, Перфилов знал, что отказывать в усмерть пьяному Серому — дело гиблое, уже проверено. Поэтому, ломаться в попытке вежливо отказать долго не удаётся, и в конце концов тот всё же получает заветный ключ от Юриной тачки под предлогом вроде «это вопрос жизни и смерти».       Неясно, к счастью или нет, но путь до квартиры Глеба Серафим до сих пор помнил наизусть вплоть до того, сколько времени он может занимать в разные часы дня и во время пробок. Поэтому, сейчас, будучи окрылённым намеренным количеством выжратого алкоголя и, очевидно, позабыв все законы об ограничениях скорости, по пустой трассе он добирается до неё всего за десять минут с погрешностями.

Выйди

Я хочу поговорить

Сейчас

23:58

      Он строчит сообщения в уже как две недели пустующую с Глебом личку, даже раздумывая, мол, слишком много пустых мыслей уже было надумано за последнее время, хватит. Но, видимо, Викторов так не считал: видя уведомления, он лишь читает, не отвечая.

      Еслм ты продолжишь молчать я разъебу ыторую тачку

Можкт не только тачкц

      00:01

      Чувствуя намеренное игнорирование, Серафим решает воспользоваться чужой внушаемостью, склонностью к паранойе и, возможно, остатками каких-то чувств: знает, что Глеб поведётся. Знает, что его эгоизм бы не выдержал нести груз ответственности за ещё одну аварию, так ещё и с летальным исходом.       Пара минут — и Викторов, убедившись в том, что Костя спит, уже стоит внизу, встречая едва держащегося на ногах Серафима, облокотившегося о дверь заднего сиденья Юриной тачки. — И чё ты от меня хочешь? — Решения какого-то.. — отойдя от машины и пройдя ближе к Викторову, Серафим задумывается над последующими словами. Но не успевает толком продолжить начатое, как его сбивают другим резким вопросом: — Ещё раз тебя нахуй послать?       Серый нервозно вздыхает, сжимая меж пальцев свои кудри на затылке в попытке сдержаться от резкости, на которую способна его пьяная голова. — Нет, обойдусь блять. — отрезает на выдохе, — Давай просто.. ну, типо договорим уже. Без этой хуйни с обвинениями. — Да нет уж, обойдусь блять. — Викторов пародирует чужие слова, но куда желчнее, с уж очень различимой агрессией. И, закатив глаза, уже было разворачивается, дабы уйти, как вдруг буквально за считанные секунды Серафим хватается за его плечо и поворачивает одним движением обратно к себе. — Сука, ты никуда не уйдёшь, — свободной рукой он грубо сжимает чужую челюсть, вжав поддатое тело в заднюю дверь машины, — особенно, спать с этим гандоном блять.       Глеб на мгновение теряет дар речи и, кажется, совсем забывает, как дышать: мимолётный страх вперемешку с неимоверным желанием вмазать Серафиму пощёчину заставляет выпасть из реальности вплоть до момента, пока тело не начнёт мерзнуть, чувствуя, как спина трётся о холодное железо тачки, чуть приводя в себя. — Ты ахуел? Не трогай меня блять! — он прикрикивает и, уперевшись обеими ладонями в солнечное сплетение Серафима, пытается оттолкнуть того от себя. Но чужая армейская хватка даже под спиртом, очевидно, оказывается куда сильнее. — А если буду? Чё, Костю позовёшь? — заметив попытки оказать сопротивление, Серый сжимает руку на челюсти сильнее, заставляя вернуть взгляд прямо глаза в глаза, чтобы продолжить: — Сука, я же просто прошу признаться, что ты меня любишь, блять!       Глеб бегает глазами, пытаясь смотреть куда угодно, лишь бы не в эти серые напротив, залитые подступившей к ним, непривычной агрессией. До сегодняшнего дня он явно не видел его таким. И сейчас видеть не хотел: потому, начал катать в голове мысли насчёт того, как прекратить эту вакханалию, ибо уже казалось, будто ноги вот-вот откажут держать на весу. Но, как назло, ничего не приходило на ум, а любая мысль размывалась лишь одной картиной того, как за нежеланный ответ его втаптывают в землю окончательно.       Потому Глеб и решает, что безопаснее всего будет вырвать у себя из горла такую желаемую Серым правду, даже если это ломает собственную волю. Иначе не отцепится. — Люблю. Не по своей воле. — практически выплёвывает со всей имеющейся внутри желчью, всё ещё предпринимая отчаянные попытки сбросить с себя чужие руки.       Последнее, очевидно, оказывается тщетным. Стоит только Серафиму услышать заветное, как он моментально меняется в лице: брови опускаются, и пелена ненависти чудом спадает с серых глаз.

Оба пересекаются взглядами: Глеб смотрит злым и обиженным, Серафим глядит полным надежды.

Кажется, именно в этот миг нечто внутри вспыхивает искрами прежнего безумия.

Всего несколько секунд в глазах друг друга тянутся вечностью, дыхание учащается — всё как тогда, в первый раз..

Как тогда..

      Серафим точно по наитию лезет в поцелуй первым, а Глеб даже толком не осознаёт произошедшего первые пару мгновений. Но, стоит только ощутить былые обветренные губы на своих, как он сразу рефлекторно пытается оттащить того от себя; только бестолку — Серый был, есть и будет сильнее во всех аспектах: сжимая меж татуированных пальцев чужую челюсть, он прижимает Викторова к себе как можно ближе, одновременно с тем, вставая так, что оба тела отныне соприкасаются настолько тесно, насколько позволяет физика. Бежать просто некуда.

А так сильно ли Глеб хочет сбежать?..

      Да, поначалу губы оставались прочно сомкнутыми в сопротивлении, но с каждой последующей секундой напряжение медленно ослабевало, невольно пропуская в каждую клетку тела ощущение чего-то былого, старого.. и вот, ладони сами собой перестали так активно сопротивляться в попытке оттолкнуть, плечи опустились, а дыхание стало чаще. Тело начало откликаться, отзываясь слабым толчком желания. Покусанные губы дрогнули, слегка раскрывшись навстречу настойчивым требованиям Серафима. Именно тогда произошло необратимое: одна рука скользнула вдоль затылка, взаимно прижимая ближе, а вторая взялась за челюсть, углубляя контакт.

Поцелуй стал взаимным.

Былые границы размылись выпитым виски на пару с нахлынувшей ностальгией.       Что ж, Глебу точно не впервой так легко отказываться от едва возведённых принципов, вестись на чужие провокации и.. ах да, изменять. А Серафиму точно не впервой брать силой. Как сейчас: держа одну руку на чужой челюсти, второй он грубо хватает его за плечо и, не разорвав чересчур горячего поцелуя, отодвигает от дверцы машины, дабы уже через пару секунд распахнуть ту, впихнув Викторова в салон первым. — Помнишь, как я трахал тебя в первый раз? — нависнув над Глебом, он желчно шепчет прямо на ухо, обдавая всю ушную раковину горячим воздухом с запахом ещё не выветрившегося виски.       От подобной комбинации Викторова аж коробит: по телу мигом проносятся холодные мурашки, голова каменеет и кружится, дышать становится трудно. Воздух снова уплотняется, вязнет, накаляясь как тостер. Он кивает, пускай вопрос и риторический.

Серафим понимает — зелёный свет.

Снова тянет Глеба в поцелуй до кровавых подтёков на губах и, кое-как сохраняя равновесие, наполовину стягивает с него брюки. — Он уже знает, да, где нужно тебя трогать? — прерывается, спрашивая со слишком слышной обидой-ревностью и явной надеждой на отрицательную реакцию. — Например тут, — впустив руку под чужую футболку, он задевает пальцами соски, спускаясь ниже — по выпирающим от затаившегося дыхания рёбрам, — тут.. После, ещё раза три повторяет то же слово, касаясь каждой части тела, прикосновение к которой когда-то вызывало у Глеба дрожь в коленках точно как у самой последней грязной бляди.       Впрочем, привычки ничуть не сменились: стоит ему только ощутить горячие руки на коже, как моментально приходит осознание — что-что, а тело слушается Серафима до сих пор. Иначе бы любое касание не вызывало сдержанных меж зубов вдохов-выдохов. А Серафим пользуется с охотой: убедившись, что Викторов снова во власти прежних желаний, ему хватает всего пары движений, чтобы развернуть того на живот и, стянув свой ремень, криво завязать чужие руки меж собой, дабы уж точно не рыпался. — А он знает, что.. — одолжив из подлокотника смазку и вылив на пальцы с запасом, вновь начинает Серафим, на пробу вставляя два пальца сразу, — знает, что ты любишь меня-то? Глеб взвизгивает, прикусив губу. Серафим считает это за попытку отрицания.

***

— Смотри не сдохни подо мною раньше времени, — оказавшись внутри, Серафим нарочно-порнушно шепчет прямо на покрасневшее ухо, прежде чем выпрямить спину, наполовину выйдя и, взявшись одной рукой за связанный в петлю ремень, сразу оттянуть тот на себя, вынуждая Викторова натягиваться обратно самостоятельно. Ужасно унизительно, но парадокс их взаимоотношений как раз в том, что Глеб просто не может иначе. И вряд ли хочет.       Потому и сейчас даже не ловит себя ни на одной мысли о том, чтобы прекратить. Нехватка качественного секса влияет на него и его мораль куда хуже, чем можно представить. Хотя.. нет, Серафим представляет как никто другой. И потому действует с лихвой: схватив Викторова свободной рукой за охапку кудрей, он оттягивает того с силой на себя, вынуждая подняться на локти с многочисленным хныканьем. На факт последнего Серый лишь усмехается и, едва сдерживая желание съязвить, наконец притягивает Глеба поближе, помогая разогнать темп: сначала просто до приемлемого, а спустя едва ли минуту, не слыша желаемых звуков, — чуть ли не до кроличьего — такого, что Викторов рефлекторно сжимает трясущиеся колени друг к другу и, пытаясь подобрать ритм дыхания, на абсолютно каждом выдохе роняет громкие стоны фальцетом, которые контролировать не выходит даже прикусив губу. Именно эти звуки способны заставить улыбку Серафима неконтролируемо расплываться акварелью по лицу, доказывая — он правда любит абсолютно всего Глеба: начиная от того, как уникально-неопрятно он стонет, будто Серафим не один, а его чуть ли не трое, и заканчивая тем, как глубоко способен принимать, невзирая ни на что.       Кожа на кистях, обременённых ремнём, кажется, стирается в кровь от попыток вызволиться, но и это Серафим пресекает: затянув пряжку потуже, он спускается обратно к ушам, шепча басисто-влажно: — Бля, я в этой кондиции не могу втрахивать тебя в сиденья и держать за руки одновременно, смекаешь? Глеб едва находит в себе силы, чтобы прошипеть в ответ что-то про то, что ненавидит Серафима, и заодно кивнуть, мол, понял. С того момента руки он и вправду успокоил. А Серафим и вправду втрахал в сиденья. Настолько, насколько это вообще было возможно: кажется, в каких-то местах колени Викторова содрали кожу в салоне от чересчур резких движений.

***

— Только я могу реально как следует вытрахивать из тебя всю хуйню, шаришь? — вытерев из-под кудрей пот, Серафим натягивает футболку от ветмо обратно на себя, параллельно, открывая оба окна, дабы впустить в салон хоть чуть-чуть воздуха, не пропитанного только что произошедшим блядством с привкусом победы. — Только на меня у тебя встаёт, шаришь? — Глеб переводит на него впервые за последнее время сверкающий взгляд, ехидно улыбаясь с приподнятыми бровями.

Оба знают, что сказанное друг другом — чистой воды правда.

Оба знают, что завтра Кости уже не будет в квартире Глеба.

Оба знают, что всё начинается сначала.