Мы и весь мир

Я не хочу открывать глаза. Думаю, что увижу там бетонную стену бункера, в котором пробыл, по ощущениям, месяц. Знаю, что этот кошмар не закончится никогда, потому что всё произошло наяву, а не во второсортной игре про зомби-апокалипсис. Я любил играть в такие игры в подростковые годы, но теперь ужасаюсь, вспоминая, с какой лёгкостью я жертвовал цифровыми товарищами, чтобы спасти свою задницу. Что-то холодное и влажное касается моего лба, и я невольно вздрагиваю. Это не капля с потолка бункера, это не бетонная стена и не ледяная рука Луизы. Где я? Мне приходится приложить невероятное усилие, для того чтобы хоть чуточку приоткрыть веки. Прямо на моё лицо направлена какая-то лампа, и я не вижу ничего, кроме её света. Сбоку слышу шуршание одежды, но голову повернуть не могу – шею словно сломали. Двигаю пальцами, пытаясь привлечь хоть чьë-нибудь внимание. Кажется, слева от меня сидит человек, потому что я слышу скрип деревянного стула по полу, очередное шуршание и быстрые шаги. Кто-то говорит, но слов я не могу разобрать, слышу всё словно под водой. Ко мне снова подходят, на этот раз две фигуры. Слегка отодвигают от моего лица лампу, и я вижу перед собой человека, у которого горит голова. Я серьёзно. Алый огонь обжигает его лицо от подбородка до волос, но человек молчит, словно так и надо. Я даже не вижу, есть ли у него лицо. Единственная моя догадка – я в Аду. Приспешник Сатаны позвал своего хозяина, и сейчас меня отнесут к котлу, в котором я буду кипеть целую вечность. Что же, я же сам хотел оказаться здесь. Не безгрешен, каюсь, но сколько лет в кипятке мне нужно провести за одни лишь маты? Я не хочу знать. Сатана говорит что-то, но, кажется, я уже нахожусь в котле, потому что его голос для меня – белый шум, а тело и мозг горят. Я даже не слышу себя, когда пытаюсь пошевелить рукой, но чувствую, как лёгкие пустеют. Наверное, я замычал или застонал. Когда вновь пытаюсь вздохнуть, то мою грудь обжигает ещё сильнее. Но почему я не чувствую лба из-за холода? Приспешник Сатаны говорит что-то своему хозяину, тот кивает и они оба удаляются, оставляя меня вариться в этом жёстком, на удивление ровном казане. Забавно: гурман оказался в кастрюле. Я ощущаю, как поднимаются уголки моих губ, но не чувствую, что усмехаюсь. Если бы я мог, то мой смех услышала бы вся Преисподняя. Кажется, Луиза заразила меня своей истеричностью.

***

Я не знаю, сколько времени прошло. Каждый раз, как только получается пересилить боль во всём теле и уснуть, мне снова охлаждают лоб, заставляя вздрагивать. Я слышу чьи-то голоса, но всё также не могу повернуть головы. Первый раз, когда я разобрал чью-то речь, это были обрывки фраз. —...Из тридцати? — спросил какой-то мужчина. Я предполагаю, что это Сатана. — Да, — робко отвечает его прислуга. Скорее всего, женщина, но с первого раза я не понял. После этого вся усталость накатила разом, и я уснул ещё на недолгие несколько минут или часов. Я не знаю. Мне продолжают менять что-то холодное на лбу. Не могу представить, что это, потому что голова ужасно болит от любых мыслей. Однажды к моему котлу подошёл кто-то ещё: высокий, чëрный с головы до ног очередной приспешник Сатаны. Он просто положил свою когтистую ладонь мне на подбородок и повертел головой. В шею это действие отдало такой сильной болью, что я услышал собственный болезненный стон. Чёрт тут же отпустил меня, ещё немного поразглядывал, а затем отступил. Трое чертей шептались между собой, и я не смог их расслышать. Хотелось спать, но боль во всём теле не давала мне этого. Лёгкие горели уже не так сильно, но всё равно я чувствовал, как они дрожат при каждом вдохе.

***

Наверное, только спустя целую вечность я смог что-то сказать. Первый приспешник Сатаны часто приподнимал мою голову до невыносимой боли в позвонках и поил. Реже я чувствовал какой-то бульон на кончике языка. Не понимаю, зачем им кормить грешника, варящегося в котле, но не было сил говорить. Когда Сатана вновь заговорил со мной, я расслышал в его низком хриплом голосе нотки раздражения. Конечно, не каждый захочет так водиться с нечистой душой, но он зачем-то делал это, и приказывал своей слуге делать также. — Вы можете говорить? — спросил он. — Да... — на выдохе ответил я, и лёгкие снова чутка обожгло. Я не видел его лица – если оно могло у него быть – но фибрами души почувствовал удивление. Он хлопком подозвал к себе приспешницу, и я услышал его шёпот: — Я сбегаю до капитана, а ты поддерживай его в сознании. Слуга кивнула и начала массировать моё предплечье. Я зашипел на неё, попытался отодвинуться, но она держала меня на месте, продолжая разрывать мои мышцы своими лапами. Я хотел закричать, но все силы уходили на частое дыхание. Я не хотел сейчас отключиться и снова погрузиться в эту тьму, поэтому смиренно ждал, пока мои пытки закончатся. На самом деле, мне стало немного лучше после этой агонии. Деревянные руки и ноги словно ожили, и я даже смог приподняться на локти и оглядеться. Приспешницой оказалась пожилая женщина с сединой, но редкими морщинами на лице. Глаза обычные, карие, но очень тёплые. Она попыталась уложить меня обратно, но я отмахнулся от её помощи. Как ни странно, я лежал не на дне казана, а на обычной кушетке, какие бывают в обычных больницах. Не мягко и не твёрдо. Сама кушетка была не единственной: ещё с десяток располагались рядом, и почти на каждой кто-то лежал. Среди незнакомцев я узнал Луизу, но не подал вида. Вдруг они захотят сделать с ней что-то плохое, если я буду сопротивляться? Я не уверен, что эти люди – та самая "спасательная группа по поиску выживших". Эта импровизационная медицинская палата была накрыта каким-то шатром или палаткой тëмно-зелëного цвета с несколькими заплатками других цветов. Пол был обычным, бетонным, как в бункере или... Метро. Я поднял взгляд на женщину. Она не улыбалась, но взгляд её не источал злобы или презрения. Обычная медсестра, как в обычных больницах. — Где я? — хрипло спросил я. — В безопасности, — ответила она. — Вам уже лучше? — Вы спасли нас? — я решил проигнорировать её вопрос. Это интересовало меня куда больше, чем то, что всё тело покалывало и ломало. — Вас спасли другие люди... — женщина замялась, словно не понимала, как её вопрос можно было игнорировать. — Скоро сюда вернётся лучший полевой медик в округе, и мы поставим Вас на ноги! Скорее всего, она про Сатану. Точнее, того, кого я воспринял как Сатану из-за его волос. Наверное, он красит их, или они сами по себе такие огненно-рыжие, но задумываться сейчас об этом не хочу.

***

Он действительно рыжий. Сатана рыжий, от подбородка с лёгкой щетиной до макушки. Волосы завязаны в тугую косу и заканчиваются где-то на лопатках. Глаза кажутся мне чёрными, безумно уставшими, а его ладони словно наждачка от постоянной работы. Он заставляет меня раздеться, а свою помощницу отправляет закрыть палатку и проверить других людей, лежавших без сознания на соседних койках. Он надавливает мне на скулы, и я морщусь. Чуть сжимает плечи, и я тоже сжимаюсь. Тыкает большими пальцами мне в рёбра, и я начинаю шипеть от боли. Он берёт со своего стола тонкую ватную палочку и суëт её мне в рот. Она проникает так глубоко, и её кончик кажется мне таким острым, что начинают слезиться глаза. Когда начинает дëргаться штора палатки, Сатана и помощница переглядываются. Рыжий быстро встаёт и идёт к "двери", просовывая наружу лишь голову. Перекидывается парой фраз с кем-то на "улице", снова смотрит на меня, после чего выходит из медицинского блока. Медсестра подходит к столу и кладёт в одну из пластмассовых пробирок ватную палочку, которую я обслюнявил. Через пару минут возвращается Сатана, рядом с ним, нога в ногу, идёт второй человек. Предчувствие говорило мне не поднимать головы, но шёпот любопытства пересилил. Я поднимаю глаза... — Доброй ночи, — тянет мне руку высокий брюнет с изумрудными глазами и тёмными мешками под ними, левую бровь рассекает маленький шрам. Он одет в какое-то военное обмундирование – точно такое же было на человеке, который вытащил меня и Луизу из прошлого бункера, — меня зовут Егор Линч, я журналист. Я просто пялюсь на него. Человек, которого я мельком видел на экране телефона Мэттью. Человек, который знал о конце света. Человек, который пытался всех предупредить. Человек, которого все проигнорировали. Сатана пододвигает ему стул напротив моей койки, и Егор садится на него, тихо благодаря. В одной его руке шариковая ручка, и он нажимает на кнопку сверху, обнажая чернила, в другой его руке маленький тёмно-синий блокнот с линейной разметкой. — Могу я задать Вам несколько вопросов? — без улыбки, но довольно дружелюбно спрашивает он. Я на секунду замираю. Хочу закричать, хочу обвинить его во всём. Он ведь всё знал! Но вместо этого лишь выдаю сдавленное: — Ага. Он кивает, пишет в блокноте несколько слов, затем озвучивает мне их вслух: — Как Вас зовут? — Джон. Джон Эванс. — Угу, — мычит он в ответ и снова несколько секунд пишет что-то. — А как зовут девушку, с которой я нашёл Вас в том убежище? Нашёл? Что значит: «нашёл»? Это он был тем человеком, который вытащил меня и Луизу оттуда? Но он же журналист? Или у меня галлюцинации из-за стресса? К моему горлу подкатывает что-то инородное, а тело по неволе содрогается в короткой конвульсии. — Мистер Эванс? — окликает меня Сатана. — Что-то не так? — Мне... — я не успеваю договорить, как из меня выходит целый фонтан чего-то грязно-зелëного. Егор Линч подскакивает с места, хватается за мои волосы и оттягивает их назад, но всё также заставляет смотреть вниз, на заблëванный пол; слегка проводит холодной рукой по моей спине. Медсестра ахает и начинает рыться в серых ящиках, а Сатана просто наблюдает за этим. Я хочу умереть в этот самый момент.

***

Каждый раз, когда я слышу за спиной плеск воды, моё сердце пропускает удар. Это пожилая женщина моет пол после моего выступления, а я не могу ей ничем помочь. Предлагал, но она сказала мне лежать на своём месте и отдыхать, пока Егор Линч и Сатана что-то обсуждают. Я хотел бы подслушать их, но как назло в голове было пусто. Почему это вообще произошло? Из-за чего? Может, тот рыжий куда-то слишком сильно надавил, пока осматривал меня? Не мог же я сблевать с обычных слов этого Егора. Тем более, я должен быть благодарен ему за спасение. Но почему-то, когда смотрю на спящую Луизу, то ничего не чувствую. Рядом с ней мог бы лежать Кайл и Кейтлин. Они бы весело шутили, кого из них в итоге выберет эта француженка, шутливо трепали друг друга по волосам или играли в баскетбол. Кайл и Кейт обожали баскетбол. Но теперь мы с ней здесь. На сраных больничных койках в глубинах метро без возможности выбраться на поверхность. Остались только мы с ней. Больше нет ни Кайла с Кейтлин, ни Николаса и Мэттью, ни Джулии. Мне хочется обвинить в этом всëм Линча, но я понимаю, что не он устроил ад наяву. По крайней мере, надеюсь на это. Когда закрываю глаза, то всё ещё чувствую хватку Джул, когда началась воздушная тревога; чувствую, как Мэтт сжимает моё плечо и пододвигает ближе к себе, а земля над нами разрывается в клочья; чувствую, как в грудь толкает меня Кайл и вонзает себе в подборок открывашку для консервов. Я всё чувствую. Но это не приятно. Хочу ощутить благодарность за спасение, облегчение от того, что осталась хотя бы Луиза, но внутри пустота. Плеск воды. Медсестра наверняка сама еле сдерживает рвотные позывы от того, что я сделал с полом. Хочу извиниться, но не могу найти в себе силы перевернуться на спину. Просто сильнее поджимаю к себе колени, и надеюсь, что она отчитает меня. Молюсь, что бы она бранила меня хотя бы мысленно, если не вслух. Безумно стыдно закрывать глаза, но я так больше не могу. Не хочу слышать плеск воды, думать о погибших друзьях, чувствовать. Я хочу уснуть и не проснуться.