Мы и весь мир

Я иду по светлому чистому коридору, наполненный роботами-уборщиками. Люди в тёмных цветных мантиях кивают мне в немом приветствии, но я игнорирую их. Эти люди – лицемеры и мерзавцы, готовые продать душу, для того чтобы остаться в этом месте. Конечно, никому не захочется увидеть то, в какой бедности и растерянности находится обычный народ, всех этих "элит" интересует только собственное положение. Кроме меня. Мои ботинки в грязи, лицо в пыли, и от меня наверняка не пахнет чем-то чистым и приятным. Вместо хлопковой рясы на мне тяжёлый бронежилет и стальные пластины, которые вшиты в штаны. Я не низок, не худ, как все эти люди. Я не принадлежу им, и никогда не буду принадлежать. Человек, который одет также, как я, стоит у дальней стены. Коридор там заканчивается, и мне далеко до той точки, но я знаю, что услышу его. Это не человек вовсе. Пытался от него отвязаться, но он вечно будет преследовать меня. Чëртов сталкер. — Гав-гав? — насмешливо пародирует собаку человек и поднимает голову. Такие же чёрные волосы, как у меня, такой же шрам на брови, даже нос с такой же маленькой горбинкой. Но глаза карие, почти как уголь: и только так я нас различаю. — Бежишь к хозяину? Я ничего не отвечаю, останавливаюсь у двери из тёмного дерева ближе к середине коридора. Не стучусь – я же не прислуга – опускаю серебряную ручку вниз и распахиваю дверь. В кабинете также светло, хотя окон нет, поэтому душно тоже. Спëртый воздух пропитан запахом кофе, остывшего на столе возле кипы бумаг. Я бы забрал кружку с собой (кофе сейчас в дефиците), но знаю, что не донесу. Генри Лэмбтон сидит там же, где и в прошлый раз: в чёрном офисном кресле на четырёх колёсиках, с ручкой в пальцах и незажëнной сигаретой в другой руке. Слава богу, что не курит, иначе я бы не смог зайти к нему сегодня. Одет также, как и всегда: чёрный смокинг и белая рубашка, сегодня без галстука. Волосы убраны назад гелем, но некоторые особо непослушные пряди всё же падают на лицо. Он поднимает на меня глаза, быстро пробегается взглядом по моим ладоням, в которых ничего нет, откидывается на спинку кресла. Устало бросает ручку на стол и протирает свободной рукой лицо, пытаясь перебороть сонливость. Он ждёт, пока я заговорю, но я протягиваю к нему сжатый кулак и оттыпыриваю два пальца. — Нет, — наконец его голос разрезает тишину. — Сначала рапорт. — Нечего докладывать, — с небольшой злобой отвечаю я. Не могу перестать злиться, когда вижу его спокойное лицо, рассечённое пополам широким шрамом. — Две сумки медикаментов, одна сумка с хлебом. Нашли бомбоубежище в конце улицы, но из двадцати восьми человек выжило только двое. — «Нечего докладывать»? — переспрашивает Генри и облокачивается на локти. Сигарета почти в моих пальцах, но он лишь призывно машет ей, не отдавая. — Подробнее об этом. Я показательно тяжело вздыхаю и опускаю кулак по шву: — Из двадцати восьми человек в бомбоубежище, которое мы нашли под обломками пятиэтажки, на самом деле выжило четыре человека: два мужчины и две женщины. Остальные погибли от голода, обезвоживания или наложили на себя руки. Мы экстренно эвакуировали выживших, но один мужчина и одна женщина погибли, пока мы добирались до станции. Одна из двух оставшихся выживших, вроде как, в коме, а второй... — В коме? — перебивает меня Лэмбтон. — Не перебивай меня! — отвечаю я сквозь зубы. Знаю, что этот вопрос важен, но не могу не злиться. — Элайджо сказал, что в коме. Второй выживший в сознании, но Эл говорит, что уйдёт куча времени на восстановление. Он надышался парами Земли, пока мы несли его, сейчас не может сказать и пары предложений. А ещё его постоянно тошнит. Воцарилась тишина. Генри даже не стучал пальцами по столу, как он это обычно делал, а лишь смотрел. Нет, не на меня, куда-то мне за спину, словно кто-то должен прийти. Будто я не единственный, кто вообще может заходить к нему. Он стреляет сигаретой в воздух, и я ловлю её, не отводя от него взгляда. Он ещё раз проводит рукой по лицу, немного думает, прежде чем сказать: — Пока девушка в коме, проследи за этим парнем. Выясни про него всё что можно, составь досье и отправь кого-нибудь из своих, чтобы передали. Скажи Уилксу, что он обязан поставить этого выжившего на ноги до конца месяца. — О-оу! Как заботливо, барашек! — саркастично восклицает ужасно знакомый голос за спиной, но я не подаю вида, что услышал его. — Я видел, в каком состоянии этот человек, — говорю я. — Ему нужно время... — Которого нет, — снова он перебивает меня, и я в шаге от того, что бы просто задушить его. — По городу и за его пределами миллионы таких же убежищ, в которых каждую секунду кто-то умирает. А у вас в отряде десять человек. — Что? — шок выбивает из меня слова быстрее, чем я успеваю осмыслить их. — Он не может! У него пары Земли в лёгких, он дрыщавый и явно с каким-то тараканами в голове! — А ты без тараканов? — Ни в коем случае, мой фюрер! — смеётся за спиной человек, часть которого я ненавижу. — Скажи ему, спасательный круг! Я ничего не отвечаю, сжимаю сигарету в руке и ухожу. Ненавижу этих двоих. Только вот один из них всегда будет со мной, пока я дышу. Он всегда рядом со мной.

***

Знаю, что так нельзя, но мне нужен воздух. Не только на физическом уровне, но на психологическом. Вижу двух «своих», как выразился Генри: Елизавету Смирнову и Владимира Платова. Я помню их всех по полному имени, но на поверхности лучше пользоваться простыми «Вов» и «Лиз». Наверху у нас нет времени на разговоры, все понимают, поэтому не обижаются. Было бы на что, конечно. Они дремлют, свалившись на какую-то тряпку, и я только потом замечаю, что на Вове нет куртки. Меня всегда раздражало то, как он так просто относится к одежде и вещам, поэтому подхожу к ним ближе и прикладываю силу, когда пинаю его ступню. Вова тут же подпрыгивает и просыпается, а Лиза валится на бетон. Даже так спит – удивительная девушка. — У тебя пять минут на сборы, — строго говорю я и иду дальше. Я чувствую, что человек, который наблюдает за мной всё это время, сейчас взорвётся. Я не смогу остановить его понос изо рта, поэтому иду в столовую и заворачиваю к туалетам, туда, где меньше всего людей. Бегло оглядываюсь – никого. Прислоняюсь спиной к холодной стене, и мой "близнец" тут же валится на пол с безумным хохотом: — Ха-ха-ха! Какой серьёзный, какой строгий мистер Линч, ха-ха! Вы посмотрите, как он шпыняет своих подчинëнных, наверное он ещё кричит на них! Ха-ха-ха! Смотри, что б капилляры от натуги не лопнули! Я ничего не говорю, потому что рядом всегда есть люди. И если это не мой отряд, то я не собираюсь разбираться со своим «тараканом» у всех на глазах или в зоне чужой слышимости. Пусть сейчас я и стебу за эту строгость самого себя, но знаю, что как только покину метро, этот двойник просто испарится. Я был рождён под небом, на траве, в чистом воздухе. Наверное, именно поэтому моя больная голова отрицает существование этого кареглазого идиота, когда я выбираюсь на поверхность. Наверное, именно поэтому я раз за разом подвергаю себя и близких людей риску: лишь бы снова стоять на склизкой гнилой земле, лишь бы снова вдохнуть воздух через фильтры респираторов.

***

И я делаю это. Опускаюсь на сухую безжизненную траву, вдыхаю испорченный кислород. На плече висит автомат, за спиной Вовка боязливо оглядывается по сторонам, готовый защищать нас двоих. Я знаю, что он каждый раз недоволен моими выходками наружу, но каждый раз тактично молчит, когда я роняю слова в пустоту. Знает, что я обращаюсь не к нему. А я знаю, что он услышит меня. — Смейся сколько влезет, — говорю я шёпотом, но респиратор делает мой голос громче. — Я буду таким всегда, если они будут слушать меня. Ты знаешь, что меня должны были услышать ещё год назад, но тогда я был рохлей. Сейчас я стал другим, и я благодарен, что меня слышат и слушаются. Знаю, что ты хотел бы сказать. Да, я стал другим... Но я – не ты.