Мы и весь мир

Немного непривычно заниматься в футболке и шортах, а не свитере и джинсах, но так действительно легче тренироваться и двигаться. Евангелина, Захар и Макар ещё с подъëма заметили мою новую одежду, но заговорили об этом только за завтраком, после утренней тренировки. Меня смущают и настораживают их добрые слова, в то же время безумно приятно. Васильич и Прохор проворчали, что «молодёжь сейчас ходит не понять в чëм», а Вова и Лиза пару раз перешëптывались между собой, смотря в мою сторону. В двенадцать часов у нас должна была начаться дневная тренировка, но вместо упражнений Егор Линч вдруг созвал нас всех в полукруг вокруг себя. Он даже специально отвëл нас в помещение, где происходит чистка оружия и проверка работоспособности протеза Васильича и механического хвоста Вовы. Место было мало, поэтому я остался у двери, подпирая её спиной. На диване еле как уместились Прохор, Казанцев, Никита и Катя. Лиза с Вовой стояли рядом, за их спинами, а Захар с Макаром утянули за собой на пол Еву. Егор Линч стоял у дальней ото всех стены, крутил в руках маску с респиратором и без фильтров. Он уходил куда-то этой ночью, и я не решился спросить: куда? Не моё это дело. Да и когда я проснулся, то его ещё не было, даже на завтраке он не появился. Вернулся Линч ближе к одиннадцати, злой и растрëпанный, словно бежал через всё метро. Мы не говорили насчёт этого – я не хочу попасть под горячую руку. — В начале октября мы должны быть готовы стартовать в Москву, — говорил он спокойно, но голос слегка дрогнул на последнем слове. Егор всё ещё зол. — С этого дня в свободное время делаете фильтры для масок и приносите их Элайджо. — Почему ему? — подняла руку вверх Евангелина. — Не говорите, что... — Он едет с нами. Как и Генри Лэмбтон. На долгую минуту воцарилась тишина. Второго человека, о котором он сказал, я не знал. Линч уже как-то упоминал его, и в его интервью он также сказал пару слов, но больше я о нём и не слышал. Я до сих пор думаю, что это какая-то важная персона, но теперь назревает ещё больше вопросов. — Зачем им двоим с нами ехать? — тихо прочитал мои мысли Никита. — Лэмбтону нужно что-то обсудить с Болтоном, — сухо ответил Линч. — А Уилкс просто придурок. — Я против! — запротестовал Вова. — У нас уже есть медик в команде. Да, Захар? — Нас никто и не спрашивал, — тут же отрезал Егор. — Я просто предупредил вас всех об изменении состава группы. Временном изменении. Всë стихло. Спорить сейчас даже мне казалось пустой тратой слов, потому что против этих двоих даже капитан не пойдёт. Надо – значит возьмём. — Они смогут себя защитить? — спросил я. Все тут же повернулись на меня. Не знаю, что такого я сказал, но пару человек усмехнулись. Линч нахмурился ещё больше и не ответил. За него это сделал Прохор: — Так, эт самое... Рыжий же полевым был, так? Медиком на фронте, во! — Ага! — поддакнул Васильич своему другу. — И белобрысый тож стреляет ого-го! Помню как он с капитаном нашим ко мне в храм заявились. Так я им, мол, зачем вас черти принесли, а они говорят, шо нужно вспомнить старые-добрые и давай шмалять! — Мы в храме не стреляли, — наконец Егор подал голос. — Генри вообще оружия не доставал. «Генри»? Он называет своего начальника по имени? У меня начинают закрадываться сомнения насчёт их отношений. Может, они лишь притворяются боссом и подчинëнным, и познакомились за сто лет до этого апокалипсиса? Тогда какой резон скрывать дружбу? Или не дружбу... По всему моему телу прошлись мурашки. Нет, не мог этот человек, что вёл за собой десяток специально подготовленных людей, быть таким. Я не пытаюсь судить по внешности, но Егор Линч мне не кажется таким, как я. И если поинтересуюсь – тоже странно. Это всё должно остаться внутри моей головы.

***

Общий отбой начинается ровно в полночь, но я замечаю, что Линч засыпает даже позже меня. Я до часов двух ночи ëрзаю по матрасу, стараюсь выкинуть воспоминания всего того, что со мной произошло. Это трудно: совсем ни о чём не думать и совершенно не жалеть о прошлом. Я виню себя за всё, что успел и не успел сделать. Даже задумался о родителях, пока тишину не разрезал спокойный голос Егора. — Я знаю, что для тебя это тоже трудно, но мы должны, — он говорит это, и я замираю. — Кто, если не мы? Точнее, кто, если не я, потому что ты нихрена не делаешь. Меня это начинает раздражать. Он говорит это мне с таким спокойствием, что кровь в жилах закипает. Я новичок, сука ты такая, я вообще ничего не умею, зато стараюсь чему-то научиться! Я резко поворачиваюсь к нему, хватая очки с тумбы. Хочу видеть его лицо, когда перескажу ему свои мысли. Но замечаю его растерянное выражение лица и снова замираю. — Почему не спишь? — в его голосе явное удивление. — С кем Вы говорили? — игнорирую его вопрос я. — Да так... — он машет рукой, обводя комнату. — Думаю, что говорить вслух с пустотой полезно. Странный он. Я уже хочу лечь обратно, как в голове созревает вопрос. Он находился у меня в черепной коробке с тех самых пор, как мы встретились в мед палатке. — Где Вы были, когда всё началось? — Что значит «всë»? — уточняет Линч. — Метеорит, апокалипсис, создание отряда? — Апокалипсис. — отвечаю я. — Здесь, в метро. Хотел быть в Москве, но там уже есть ответственные за создание другого «СПОвРА» люди, так что меня отослали в Питер. — Что за люди? Его взгляд меняется с равнодушного на заинтересованный. Но вместо ответа он откладывает блокнот, в котором всё это время что-то писал, и скрещивает руки на груди. Мне не нравится этот его жест. — Всë тебе расскажи, — говорит он, склоняя голову в бок. — Давай так: я отвечаю, но взамен тоже спрашиваю у тебя что-то, и ты сто процентов говоришь мне правду. Идёт? — Ладно, — я даже не думаю над ответом. Скрывать мне нечего. Ну, кроме одного. — Мой двоюродный дядя знал об этой угрозе ещё до меня. Чтобы спасти как можно больше людей он остался в Москве и обосновал там специальный отряд, а меня попросил то же самое сделать в Санкт-Петербурге, — я стараюсь обмозговать его ответ, но он не замолкает. — Мой вопрос: в каком возрасте твоя семья переехала в Россию? Конечно, чего ещё я мог от него ожидать? Хорошо, что такой простой вопрос. — Когда мне было двенадцать, — честно отвечаю я. — Родители никогда не говорили мне, почему мы оставили почти всё и уехали, но я подозреваю, что они делали что-то незаконное. Но, правда, не знаю. — И приехали ещё больше ухудшать статистику преступлений сюда? — я бросаю на него недовольный взгляд, и Егор примирительно поднимает руки вверх. — Ладно-ладно, я шучу! Тебе что, совсем не интересно было узнать, чем они занимались? — Это уже второй вопрос! Я снимаю очки и ложусь на бок, лицом к стене. Нет настроения больше говорить с ним, а сонливость начинает потихоньку накатывать. Такие короткие разговоры действительно позволяют отвлечься от мрачных мыслей, и я даже немного благодарен Линчу за это. Слышу, как он шуршит страницами блокнота, а через пару минут гасит единственную лампу у нас в комнате. Судя по отсутствию шуршащих звуков одежды, я предполагаю, что он всё ещё сидит. Ну и пусть, главное – я наконец усну. — Ты не любишь прикосновения? Я слышу вопрос Егора в полудрëме, и не совсем понимаю, с кем он говорит: снова сам с собой или со мной. И не отвечаю – это не его дело, и волновать его это не должно. Он, видимо, расценивает моё молчание как глубокий сон, поэтому продолжает уже шёпотом: — Я до сих пор не могу заставить себя забыть. Я весь обращаюсь в слух. Хочу услышать что-то ещё, но ощущаю лишь копошение и глубокое дыхание. Что. Это. Значит.

***

На утренней тренировке я старался максимально слиться с толпой, лишь бы избежать проницательного взгляда Егора Линча. Он, видимо, тоже не очень хочет смотреть на меня: помогает Никите восстановить дыхание после получасовой пробежки; следит за тем, как Катя и Ева разминаются; ругает Захара и Макара за перешëптывания. Даже со стариками перебрасывается парой слов, но по отношению ко мне держит дистанцию. Я, честно говоря, даже рад. В половине восьмого Линч несколько раз хлопает в ладоши и говорит, что будет ждать нас на этом же месте в десять. Хоть это и необязательно, но я всё равно приходил каждый раз, когда нужно было смазывать детали для стального протеза Васильича или менять детали механического хвоста Вовы. Мне было нечем заняться, ведь друзей среди отряда я до сих пор не ищу, а посмотреть как это всё происходит очень хотелось. Первым делом я решил умыться, а не идти в столовую, поэтому отделяюсь от группы и иду в сторону общего туалета. Это единственное место, где я могу побыть на какое-то время один, и пользуюсь этим. Сначала забегаю в комнату, беру там футляр со своей зубной щёткой и тюбик зубной пасты (которые, кстати, подарил мне Егор), а уже после иду в туалет. Я каждую свободную минуту провожу тут и смотрюсь в зеркало. Я не могу понять, почему больше не узнаю себя в отражении. Раньше я редко заботился о внешнем виде, ведь всегда выглядел идеально даже с растрëпанными волосами и толстыми линзами в оправе очков, и эта привычка со мной до сих пор. Но теперь я поправляю волосы, расчëсываю их пальцами и не могу понять почему мне не нравится. Что-то изменилось во мне два месяца назад, когда Мэттью выбежал из общежития с рюкзаком и направил нас всех в бункер. Что-то щëлкнуло в голове, когда Кейт стала холодной. Что-то новое родилось под рёбрами, когда я встретил Егора Линча. Надежда на хоть какое-то будущее? Благодарность за спасение? Уважение из-за того, что он капитан отряда? Я не знаю, что это, и надеюсь, что всё сразу. Холодная вода с запахом и привкусом железа немного отрезвляет меня, когда я набираю немного в ладони и резко опускаю туда лицо. Я выключаю кран и снова смотрю в зеркало, пытаюсь улыбнуться. Джулия говорила, что у меня появятся ранние морщины, если я буду так часто улыбаться. И не врала даже: у меня складки на крыльях носа и возле рта. Кажется, в комнате студенческого общежития остался омоложивающий крем, который она мне подарила год назад на «Тайного Санту». Я редко пользовался им, ибо думал, что это уж совсем женские штучки, но теперь был бы не против воспользоваться им. Я никогда не закрывал дверь в туалет после утренней тренировки, потому что все сначала набивали животы в столовой, а уже потом шли умываться. И я жалею, что не закрыл дверь сегодня, потому что она резко открывается и в дверной проёме появляется знакомая фигура. Тут же снова открываю кран воды и делаю вид, что ещё даже не начал умываться. Я молюсь, что он просто пройдёт мимо к кабинкам, и из-за шума воды не слышу шагов. Долго притворяться не получается, и спустя бесконечную минуту я поднимаю голову и вздрагиваю. Он, блять, так близко. — Джон, — Егор Линч кладёт руку мне на плечо и становится почти вплотную. — Спроси меня о чём-нибудь. Не знаю почему, но мои плечи напрягаются до предела. Сердце стучит как бешенное, и я тоже не могу понять причины. Может, из-за нашего ночного разговора? А может, потому что он стоит слишком близко? Я без понятия, что у него спросить. Даже не имею представления, зачем ему это. Пытаюсь вспомнить все наши разговоры, но на ум приходит только блокнот, в котором он часто делает какие-то заметки. Вспоминаю, что Линч брал интервью у учёных, которые работали над вирусом с какого-то метеорита. — Как Вы брали интервью у тех учёных? — спрашиваю я и тут же уточняю. — Ну, там... Генри Лэмбтон, Надежда Архангельская, Болтон. — Болтон – мой двоюродный дядя, — спокойно отвечает мне Егор. — Я какое-то время жил под куполом, под которым содержался метеорит, вот и решил совместить приятное с полезным, — он делает шаг назад, и я облегчëнно выдыхаю, но тут же чувствую, как он кладёт ладони на оба моих плеча. — Теперь мой вопрос: почему ты не любишь прикосновения? Просто не тактильный или плохое прошлое? Я забываю, как дышать. Этот же вопрос он задал ночью, и я его успешно проигнорировал, ведь счëл очередными мыслями вслух. Но теперь этот вопрос режет меня ножом от шеи до пупка. Я несколько месяцев пытался забыть ответ, но теперь он снова вспыхнул в памяти, как кадры из старенького фильма, сюжет которого стоит забыть. Не из-за ужасного сюжета или плохой актёрской игры, а из-за реальной мерзости, происходящей на протяжении всего фильма. То, как главному актёру отвешивают пощëчину, заламывают руки над головой и шепчут всякую чушь. То, как герой давится страхом и пытается наслаждаться тем, что с ним делают, но в итоге испытывает только стыд, тошноту и боль. — Джон, — зов Линча отрывает меня от повторного просмотра этой гадости и я пялюсь на его лицо в отражении зеркала. — Ты же помнишь правила «вопрос-ответа»? — Помню, — еле как я выдавливаю из себя слова. — Второе. На секунду Егора Линч замирает, словно не ожидал услышать такого ответа, но тут же отпускает мои плечи и делает шаг назад. Он ничего не говорит, но и не уходит. — Если захочешь рассказать, то спроси меня о сестре, — наконец говорит он, медленно шагая в сторону кабинок с унитазами. — Если нет, то о чём угодно другом.