Мы и весь мир

Я не помню, когда мы вернулись с вылазки и кто довёл меня до постели. Помню, что несколько рук тащили меня до комнаты, а уже внутри только один человек бросил меня на матрац и снял верхний слой снаряжения, а я от усталости даже не могу сопротивляться. Наверное, стоило всё-таки поспать прошлой ночью, а не перечитывать письма Болтона в практически полной темноте. Кажется, я скоро тоже заработаю себе близорукость – прям как Джон. Боже, Джон... Этот парень сводит меня с ума. Он везде, всегда рядом, и даже если пытается избегать и не смотреть мне в глаза, словно я какое-то бешеное животное, то я всё равно постоянно замечаю его среди толпы. Мы живём с ним в одной комнате, обоюдно избегаем друг друга на тренировках и в столовой. Но я чувствую, что не должен выпускать его из своего поля зрения. Чувствую, что если отвернусь хотя бы на секунду, то он рассыпется на мелкие кусочки. Джон не ухаживает за волосами, и они похожи на гнездо, но под светом лампы кажутся довольно мягкими. Эти спутанные кудряшки лежат идеально в своём беспорядке. Мне даже любопытно: что будет, если рукой взлохматить их ещё больше? Джон будет похож на одуванчик? Блядский боже, этот парень даже единожды снился мне. Это просто кошмар. Мы стояли в музее, и Джон показывал пальцем на какую-то картину, долго рассказывая о создании этого полотна и жизни художника. Я слушал и не пытался проснуться, потому что в том сне у Джона были длинные прямые волосы. Он был без очков, высокий и в таком же нелепом свитере. С такими же каштановыми волосами и голубыми глазами. Я пытался не спать больше двух часов с того дня. Просыпался, подозревая, что вот-вот снова увижу это воспоминание. Оно даже не моё, но я отчётливо представляю себя на месте Лукаса, когда та картинная галерея взлетела на воздух. Во снах я вижу себя на месте племянника, и каждый раз кто-то новый рассказывает мне о «Неравном браке» Василия Пукирева. Первую неделю это была Лили, затем родители и даже Элайджо с Лэмбтоном. Один раз я увидел на месте сестры Болтона. Теперь Джон занял их место. Я не могу представить, что стена, на которой висит эта картина, в итоге упадёт на него и раздавит, словно муху. Он толкнëт меня в сторону, чтобы спасти, а я буду просто смотреть, как его силуэт скрывается за тяжёлым камнем и пылью. Я доходил до этого момента, только когда видел Генри или Уилкса, потому что хотел. Когда я увидел Джона, то проснулся за секунду до того, как он сказал бы «фата говорит о невинности невесты, а опущенная вниз свеча – о смирении» и несколько взрывов подорвали бы половину здания. Я не хочу видеть, как он умирает. Наконец понял это, когда прошло три часа с нашей прошлой вылазки. Я ещё тогда подумал, что «надо точно заменить фильтры Джону, а то закашляется и снова сляжет на койку». Понял, что никогда не думал так о Еве, Никите, Кате или Васильиче. Понял, что впервые подумал так о ком-то. Впервые захотел заботиться. Он тоже потерял друзей: мы нашли его среди горы трупов, и позже Лэмбтон выяснил, что Джон учился вместе с ними в каком-то университете. Учился уже три года, и я даже представлять не хочу, что он пережил, пока не попал в метро. Попал туда тощим, напуганным и больным, а сейчас может дать отпор кому угодно. Это не только моя заслуга, но я ощущаю за него такую сильную ответственность, что наговорил ему какой-то ерунды, когда прижал к стенке той кладовки. Просто хочу, чтобы он был в безопасности. Ведь в порядке он тоже не будет никогда. Как и я.

***

Я снова проснулся посреди ночи. Не хочу даже смотреть, сколько сейчас показывают стрелки часов. Левый бок немного болит от того, что я долго на нём лежу, поэтому переворачиваюсь на правый и мой взгляд сразу цепляется за тёмную фигуру Джона. Я слышу, как он громко сипит, почти храпит, и этот звук меня успокаивает. Его дыхание ровное, глубокое, а значит, что ему снится что-то по крайней мере нормальное, если не хорошее. Или не снится вообще. Ему, наверное, холодно спать в одной только больничной робе. Середина августа выдалась холодной, как и всегда в Питере. Мне хочется согреть его. Я встаю со своего матраса и накрываю Джона собственным одеялом, а сам выхожу из комнаты и иду к туалету. Глубокой ночью там явно никого не будет – это мой шанс немного снять напряжение. Весь туалет действительно пуст, поэтому залетаю в кабинку, даже не закрывая дверь на щеколду, а просто прикрываю её. Я был так занят всей этой сумахотой с Джоном, Элайджо и Лэмбтоном, что забыл немного отдохнуть. Я помню, что Мария Александровна запретила мне переутомляться и наказала спать хотя бы шесть часов, но не могу я спокойно лежать, пока каждая мышца требует, чтобы я сделал это. Раньше я представлял самого себя и какого-то абстрактного человека. Мне без разницы – мужчина или женщина, но ладони стали такими грубыми и шершавыми, что когда я наконец трогаю себя, то представляется такая же сильная рука. Словно это он сейчас прикасается ко мне на старом матрасе, а не я сам дрочу в кабинке туалета. Интересно, как бы он на меня смотрел? С такой же растерянностью, когда Евангелина пошла вперёд в первую его вылазку? Или с непониманием и красными щеками, как тогда, в кладовке супермаркета? Может, со смущением, когда впервые снял свитер передо мной? Наверняка у Джона мягкое тело. Его кожа чуть темнее, чем моя, сто процентов всегда тёплая и бархатная, но руки такие же мозолистые от оружия и тренировок. Он заметно набрал в массе, стал больше и сильнее. Что, если бы однажды он захотел отыграться за мои перепады настроения и также зажал меня где-нибудь после тренировки? Я бы вообще не хотел сопротивляться. Чувствую, что в помещении теперь не один. Дверь чуть приоткрылась, и я с силой пинаю её. Звук от того, как она громко бьëтся о стенку даёт мне по ушам, но это не главное. Я знаю, что человек передо мной не может быть Джоном. Джон ни за что не вышел бы из комнаты без очков, и я даже немного счастлив, что свихнулся. Потому что могу представить на своём месте кого угодно, если захочу. — Ну и мерзость, — кривит губы подобие Джона, и я сильнее сжимаю ладонь, быстрее доводя себя до пика. Он делает шаг ко мне и садится на корточки, чтобы взглянуть в глаза. — Такой отвратительный. Долго будешь представлять его, пока думаешь о чём-то настолько ужасном? Я почти не слышу слов собственного больного мозга, потому что эти голубые глаза меня убивают. Я столько раз и так долго смотрел на кого-то впервые за несколько лет, но даже от галлюцинации Джона не хочется отрываться. Похоже, воздержание в три недели дорого мне обошлось, потому что я заканчиваю слишком быстро. Слишком резко рука бежит вниз, и я еле сдерживаюсь от вскрика, когда сперма проходит сквозь иллюзию Джона и капает на пол. Он лишь брезгливо вытирает лицо – словно там что-то может быть – и растворяется в воздухе. Я пытаюсь отдышаться, сложившись пополам, но уже через секунду откидываюсь на бочок унитаза и закрываю глаза. Сонливость тут же берёт своё и я почти засыпаю, но тут же себя одëргиваю. Мне надо убраться здесь и вернуться в комнату. К спящему Джону.

***

Ровно к половине шестого я заканчиваю собственную тренировку и иду к комнатам. Со стороны туалетов идёт Лиза – второй жаворонок в отряде, кроме меня. Так как остальные очень любят поспать, то она взяла на себя роль всеобщего будильника: сначала будит соседок, затем Вову и Никиту, потом стучит в дверь Прохору и Васильичу (они подскакивают на кровати от каждого шороха – старики же), а уже в последнюю очередь идёт к Захару и Макару, которые наигранно рыдают каждый раз, когда она сдирает с них одеяла и велит одеваться на утреннюю тренировку. Она замечает меня и не удивляется. Я редко сплю больше трёх-четырёх часов, поэтому мы часто пересекаемся утром больше туалета. — Доброе утро, капитан, — бодро говорит она, но совсем не улыбается. Она вообще редко когда показывает эмоции. — Все ещё спят, но я... — Пусть, — перебиваю её я. — Пойдём, надо поговорить. Она снова лишена эмоций на лице, но я заметил, как дрогнули её руки. Для неё будет тренировка со всеми, но мы всё равно спускаемся на станцию и бежим по периметру. Лиза засунула пасту и щётку в карман своих грязно-зелëных шорт до колен, а маленькое полотенце закинула на плечи. Мы бежим не быстро, это скорее разминка перед тренировкой, поэтому и говорить набегу совсем легко. Даже дыхание не сбивается. — Как там Вова? — спрашиваю я. — Всё нормально? — Если Вы о хвосте, то он в порядке, — спокойно и даже как-то равнодушно отвечает Лиза. — Вы ведь каждый день проверяете его работоспособность. А если про состояние... Я держу его в тонусе. Он даже перестал сильно беспокоится о матери. — Это хорошо. Мы делаем первый круг, и Лиза чуть набирает скорость. Я держусь с ней рядом. — А остальные как? — снова задаю вопрос я. — Катя, Ева, другие? — С Евой, как всегда, всё относительно нормально. Катя... — она немного думает, прежде чем ответить. — Продолжает молчать, но тоже в порядке. Отлично. Раз у всех всё нормально, то можно на день перестать думать о их состоянии. Болтон говорил мне, что поддержание общего настроя команды – одна из важнейших задач. Без этого всё полетит коту под хвост. К концу второго круга мы одновременно замедляемся. Жизнь на станции идёт круглосуточно, поэтому мы идём вдоль что-то похожего на местный рынок и смотрит на товары – последние вещи, которые остались у людей. Лиза останавливается у лавки, возле которой никого нет, и тихо-тихо говорит так, что я её еле услышал: — Вам небезразличен кое-кто? Я чуть не поперхнулся от такого прямого вопроса. Да уж, Лиза совершенно не умеет врать и намекать. — Ты о ком? — я делаю вид, что увлечён какой-то вязаной игрушкой. На самом деле, неплохо было бы подарить её Лукасу, когда вернусь в Москву. — О Кате. Я совсем впадаю в ступор. Думаю, что Лиза шутит, но её лицо, как всегда, серьёзное. Не припомню, чтобы она вообще когда-то шутила. — Катя? — переспрашиваю я. — Да, — она говорит ещё серьёзнее и тоже делает вид, что рассматривает связанный кем-то красный шарф. — Мне кажется, что Вы цените спокойствие и стабильность, а Ева слишком хаотичная и громкая. Получается, что только Катя может Вам приглянуться. Я не могу поверить, что она правда так думает. Я никогда не давал никому и намёка, что Катя может мне нравится. Да, мы с ней часто проводим дополнительную часовую тренировку перед отбоем, она ведь с детства занималась разными боевыми искусствами. Да, я советовался с ней насчёт состояния Евы, когда они обе только присоединились к отряду, ведь Евангелина поначалу была как живой труп. Но разве этого достаточно, чтобы думать, будто мы можем быть вместе? — И-и... Все так думают? — снова спрашиваю я. — Не знаю, — Лиза пожимает плечами. — Это лично мои наблюдения, — она смотрит на меня и еле заметно смущается. — Я ошиблась? — Ещё как, — тут же отвечаю я. — Катя – хорошая девушка, но мне безразлична. Хочу добавить, что вообще себя с женщиной только представлял, но тут же останавливаюсь. Наверняка она не жалует таких, как я. И пусть она не говорила этого напрямую, всё равно такое чувство, что точно не поддержит. Хотя я и не жду чьей-либо поддержки. Мы – просто СПОвРА, просто отряд, просто команда. Я лезу в чужие мысли только чтобы это всё не пропало. А Лиза продолжает смотреть и громко хмыкает, шарясь в карманах и доставая пару монет. Она кидает их в маленькую коробку за прилавком и без стеснения сдирает в крючка шарф, на который так долго заглядывалась. Мне интересно, откуда у неё взялись деньги, если я не получал от Лэмбтона на такие расходы, но сейчас мне плевать. Пусть купит себе что-нибудь и забудет о нашем разговоре. Пока мы идём обратно, я замечаю, что людей на самом деле не так много. Люди ещё не отвыкли от привязанности ко времени, поэтому только личности с бессонницей сидят за прилавками, подметают пол или что-то готовят в столовой. Когда Лиза делает первый шаг по ступеням неработающего эскалатора, то вдруг останавливается и оборачивается на меня. — Тогда кто стал Вашим «Вовой»? — со сталью в голове спрашивает она. Я сначала не понял её вопроса. Вова – просто член отряда для меня. После недавней перестановки он стал держать строй рядом с Лизой, своей девушкой. Я не стал их разделять, как раньше, потому что понял, что даже порознь они всё равно смотрят друг на друга и защищают издалека. Вова для меня – обычный парень, но для Лизы... Я наконец понимаю, что оно имеет ввиду, и снова чуть не закашливаюсь. Вова – парень. Парень. — Ты думаешь, что раз я не запал на Еву или Катю, то сразу пидор? — пытаюсь отшутиться. Но взгляд у Лизы холодный, почти ледяной, и режет как ножом: — Вы стали более спокойным и уравновешенным, чем раньше. Постоянно говорили сами с собой и гоняли нас, как проклятых. Но после того, как кое-кто пришёл, Вы стали мягче. Ваш «Владимир Платов» – это Джон Эванс?