Мы и весь мир

Мария Александровна весело и непринуждённо просит Луку, что бы тот не подслушивал, и запирает дверь. Я падаю на матрас Джона, забрасывая ногу на ногу. Терпеть не мог эту женщину в Москве, и теперь она прибежала в Питер, только чтобы снова держать меня на поводке. Я знаю достаточно о её профессии, для того чтобы остерегаться её уже несколько лет. На дух не переношу всех этих докторов и мозгоправов. Она аккуратно садится на моё спальное место, и я уверен, что если после её ухода не переверну этот матрас, то буду спать на полу. — Как давно ты выходил на улицу? — спрашивает она будничным тоном. — Такая замечательная погода! Вроде начало сентября, тучи, но всё равно так тепло! — Давайте к делу, — останавливаю её я. Раздражает её дежурное «какая прекрасная погода» перед разговором. Лука сказал, что это сугубо дружеская беседа, но он сам поверит во что угодно, если ему Болтон скажет. Даже в то, что небо зелёное, а облака чёрные. — Хорошо, — Мария Александровна улыбается и складывает руки на колени. — Ты хочешь начать сначала или продолжить прошлую сессию? Я пожимаю плечами: — Плевать. Она кивает и пару секунд думает перед тем, как ответить. — Тогда предлагаю начать заново! Всё же мы не виделись более двух месяцев – человек способен кардинально поменяться за это время, — она прочищает горло, и я морщусь, вспоминая, как делал также буквально год или два назад. — Итак, Егор Линч, каким человеком ты себя считаешь? — Серьёзно? — она действительно задаёт одни и те же вопросы. Неужели ей не надоедает? — Это неважно. — Ты считаешь себя добрым, отзывчивым, или же... — Я ведь уже говорил, что не думаю об этом в таком ключе. Есть задание – я выполняю, надо кому-то помочь – я помогаю, всё! — И кому ты сейчас помогаешь, Егор? Джону? Я игнорирую её. Не собираюсь говорить с ней насчёт Джона, в тем более, что за тонкой стенкой стоит Лука. Он точно расскажет обо всём Болтону – и плакало моё возвращение в Москву. — Что ты почувствовал, когда впервые увидел Джона Эванса? — не унимается Мария. — Ничего я не почувствовал, хватит об этом. — Как скажешь, — она притворно мило улыбается, и я хочу убиться головой об стену, лишь бы она наконец ушла. — Знаешь, это далеко не первый наш разговор, и в прошлые разы ты был менее разговорчивым. Я изучала твоё состояние через письма, которые мне позволял увидеть мистер Болтон, и сейчас я вижу более чем стабильную личность. Это благодаря влиянию Джона? Я снова молчу. Если она ещё раз произнесëт его имя своим грязным намалëванным ртом, то я действительно начну биться головой и требовать, что бы она ушла. — Поддерживают ли тебя на новом месте знакомые и друзья? — У меня нет друзей, — отвечаю ей быстро. — И мне не нужна помощь. — Ты меняешься, Егор Линч. Становишься более спокойным, рассудительным. Во время прошлой сессии ты довольно грубо высказался насчёт моей профессии, и я могу понять тебя, ты ведь... Она продолжает нести какой-то бред, но я уже не слушаю её. Пусть говорит что хочет – мне плевать. Я отворачиваюсь от неё и тупо смотрю в стену, пока не появляется нечто, напоминающее меня. Только теперь он почему-то ниже ростом, с более длинными волосами и ужасно тёмными, буквально чёрными глазами. Улыбается, как придурок, и стоит в углу комнаты. На нём ужасно знакомая одежда: серая безрукавка, потрëпанные тёмно-синие джинсы и походный рюкзак на плече. Кажется, я выглядел также, когда попал под купол. Да, именно там я ведь и познакомился с Марией Александровной, Элайджо и Лэмбтоном. Такое ощущение, будто это было в прошлой жизни. — Егор? — почти кричит она, и я чуть не ударился затылком о бетон от того, что вздрогнул. Она оборачивается на угол, в который я смотрел всё это время. — Что-то видишь? Конечно. Двадцатидвухлетний я стою в самой тёмной части комнаты и в открытую усмехаюсь над Марией. — Ничего, — вру я. — Когда там конец сессии? Она улыбается уже не так радостно и тепло, как раньше, и это даже веселит.

***

Когда я возвращаюсь к отряду, то чувствую какое-то напряжение. Странно: вроде всё как обычно, но почему-то у меня холодок по коже от того, что что-то тут произошло. Они ведь видели эту женщину только мельком, а Джон вообще видит её в первый раз. Никто ведь не узнал, как мы с ней связаны? Или она успела им всё растрепать? А как же она клялась и божилась о конфиденциальности наших встреч... Спустя час я понимаю, что все то и дело оглядываются на Джона, и он тоже держится ото всех в стороне. Поначалу я думал, что мне показалось, но даже спустя полчаса это не прекратилось. Я подождал конца тренировки и спросил Джона что случилось, но он отмахнулся и практически бегом покинул помещение. Я машинально остался проверить, на месте ли всё, и, кажется, задержался дольше обычного. Если Мария реально рассказала что-то остальным, а они – Джону, то я положу сначала весь отряд, а потом найду эту сучку и заставлю на коленях ползать в извинениях. Что она там говорила? «Стал более спокойным»? Интересно, откуда она такие выводы сделала, если мы не виделись с тех пор, как я отправился в Питер? Я больше не сижу на каких-то сомнительных таблетках, которые она, как психолог, вообще не должна была мне выписывать – естественно я стал спокойнее. Мы поболтали от силы минут пятнадцать, не понимаю, как она могла подумать, что я стал лучше. Я никогда не был лучше. Я не богатый, как Лэмбтон; не хитрожопый, как Элайджо; не хороший, как Джон... Да, думаю, Джон был бы идеальным кандидатом на роль «спокойного и рассудительного», но никак не я. Кажется, Джон вообще справился бы с чем угодно. Его не сломало даже то, что он еле выжил в том грëбанном подвале, надышался парами Фиолетовой земли, а уже через неделю после того, как встал на ноги, попал в СПОвРА. Удивительный человек. Я не сделал для него ровным счётом ничего, а он сказал мне, что я заботливый. Я всего лишь дал ему место в отряде и приглядывал за ним, чтоб не перетрудился, а он потрепал меня по волосам. Я тогда даже испугался, подумал, что это просто какое-то извращëнное желание моей больной башки, а он действительно это сделал. Все сегодня смотрели на него с каким-то подозрением, а он им ни слова не сказал, держа голову высоко поднятой. Я бы, наверное, сорвался и наорал на всех. Но Джон не такой: он выше них, он рациональнее, он лучше... Болтон как-то сказал, что мне «нужен друг или простой компаньон, для того чтобы не сойти с ума в этой суматохе» и приставил Элайджо. Я позволил ему слишком много и он воспользовался ситуацией, обжигая меня до костей по сей день. С Генри я вообще стараюсь не контактировать, и он тоже не особо видит во мне "компаньона". А Джон рядом, он пытается и выкручивает ситуацию в свою сторону, а просто стоит рядом, позволяет держать себя за локоть, направляет и даёт направлять. Он смотрит и видит во мне живого человека, а не машину для исполнения приказов. Он даже одежду не просил, не просил держать руки подальше, не просил прекратить, когда я огрел его полотенцем и случайно навалился сверху. Джон не просит и не ждёт ничего, даже самого обыденного, как те же самые футболка и шорты. Футболка и шорты... Одежда... Блять. Я забыл купить ему нормальную обувь.

***

Я нахожу Луку возле туалетов. Он, скорее всего, стережëт дверь, за которой чем-то занимается Мария. Не хочу представлять, чем она там увлечена. Подхожу к нему быстрее, чем сам хотел бы, и чуть поднимаю голову вверх, чтобы посмотреть в эти бездушные стекляшки вместо глаз. — Когда уезжаете? — спрашиваю. — На рассвете, — отвечает он так же кратко. — Деньги есть? — он смотрит теперь с каким-то подозрением, поэтому быстро дополняю. — Хочу, что бы ты сгонял на рынок и купил какие-нибудь кроссовки... Сорок второго размера. Он смотрит на меня, как на ребёнка, который просит купить ему космический корабль. Или как на умалишённого. — Я не могу оставить Марию Александровну, — говорит он, закатывая глаза. — Так бери её с собой и топайте! Это приказ, Лука. — Я подчиняюсь только Болтону, — он щурится, смотря теперь с недоверием. — Ты подчиняешься командиру СПОвРА. Не мои проблемы, что два отряда названы одинаково. Мы играем с ним в гляделки, пока он наконец не сдаётся и не делает глубокий вдох и выдох. А строил из себя тут не пойми что. К полуночи у меня будет то, о чём Джон тактично молчит уже огромное количество времени. Надеюсь, он не сильно зол на меня за это и не в обиде, иначе я не знаю, как буду смотреть ему в глаза. Он слишком хорош для этого отряда, собранного из отбросов; для этого обречëнного на смерть мира, в котором можно лишь попытаться выжить, но в итоге всё равно умереть молодым. Интересно, если бы не P-Earth, мы бы вообще встретились? Как бы мы нашли друг друга, если не в том подвале какой-то развалюхи? Меня пугает мысль, что я, наверное, даже не заметил бы Джона, будь он со мной в одном вагоне метро. Подумал бы, что он просто чудик, такой же, как остальные. А Джон другой. Он... Особенный? Он определённо стал бы тем, кем хотел. Ходил бы с друзьями в парк аттракционов, устроился бы на хорошую работу и нашёл бы прекрасную девушку. Он был бы счастлив рядом с семьёй, друзьями и коллегами. Но вместо этого он чистит огнестрел, питается какими-то объедками и спит по пять часов в сутки. Чувствую, что усмехается не только моё больное подсознание, но и я сам. До чего ж я докатился: так глупо, бессмысленно и безвозвратно не выпукать Джона из головы; влюбиться.