Мы и весь мир

Я, естественно, знал, что в России не очень-то жалуют людей, которые отличаются от большинства сексуальной ориентацией, но не думал, что под раздачу попадают даже те, кто про не высказывает негативного мнения в их сторону. Я всю вечернюю тренировку чувствовал, что на меня то и дело косо смотрит то Лиза, то Ева, то старики. Такое чувство, что свет клином сошёлся на том, с кем предпочитает делить постель Егор Линч! Я так зол на них всех, что случайно отмахнулся от Егора, который просто поинтересовался всё ли со мной в порядке. Надо будет как-нибудь извиниться перед ним. Всё же он не сделал ничего плохого, и его предпочтения в выборе партнёра меня никак не волнуют. Нет, немного волнуют, конечно, но я чувствую, что он не сделает со мной ничего плохого. Если бы он хотел, то уже сделал бы, а так мы просто... Друзья? Да, наверное, нас можно таковыми назвать. Он ведь сам попросил звать его по имени, а не фамилии или «капитан». Я даже не обращаюсь к нему на «Вы», когда мы наедине. После разговора с той женщиной Егор будто стал таким, каким был, когда мы только познакомились: дëрганным, с нахмуренными бровями и усталым взглядом. Я пытаюсь не попадаться ему на глаза и издалека смотрю, как он о чём-то спорит с Лукой, который охранял эту Марию Александровну, пока она умывалась и приводила себя в порядок. Я не слышал их разговора, но, судя на затянувшейся паузе, после которой Лука глубоко выдохнул, он был не самым приятным. Я прячусь от всех (и Линча в том числе) в нашей комнате, перечитывая записи в блокноте. Егор дал мне прочитать это ещё в первый день, как я стал спал на матрасе, а не на больничной койке, но я всё равно периодически перечитываю всё, что он написал. Почерк у Линча аккуратный, но иногда буквы будто обрываются на половине, а расстояние между словами всегда разное. Вспоминаю, как находился в мед палатке и тут же в голове всплывает образ Луизы. Она, наверное, так и не очнулась, раз до сих пор не нашла меня и я не видел её на станции. Надо проведать её и Лидию, когда Элайджо не будет рядом. У меня от него в животе крутит.

***

Ближе к полуночи, когда я уже начинаю зевать, Егор Линч вдруг влетает в комнату, словно бежал с другой станции по рельсам. У него в руках какая-то мятая коробка, и он так тяжело дышит, что мне даже не по себе. Он кидает в воздух эту коробку и я ловлю. Тяжёлая. — Прости! — шепчет он между вздохами. — Прости, я забыл совсем... Я открываю коробку и вижу пару чёрных кроссовок, явно ношенных кем-то ранее, но на первый взгляд целых и даже чистых. Егор что, бежал до рынка и обратно, чтобы купить их? Или попросил Луку сделать это, но что-то пошло не так? Смотрю на Линча, а у него в глазах такая грусть и смущение, что он похож на поисковую собаку, которая не может найти выживших в обломках после взрыва. Ещё и волосы от пота прилипли ко лбу, а мешки под глазами стали ещё темнее от усталости и недосыпа. — Всё в порядке, — говорю я. Если честно, то я даже забыл о том, что у меня из обуви только тапочки и ботинки из снаряжения. — Спасибо, Егор! Он слабо улыбается и так резко падает на колени, что они бьют в каменный пол глухим звуком. Я представляю, как это может быть больно. Линч валится на бок и падает мне на колени головой, а ногами упирается в свой матрас. Почему-то мне не хочется ему мешать, хотя его голова довольно ощутимо давит на колени. Он переворачивается на спину и щуриться от лампы, которая бьёт ему в глаза. Я поднимаю одну руку вверх и пытаюсь перекрыть этот свет. Очки съезжают на нос и я быстро поправляю их. Они мешаются постоянно, особенно на тренировках, но без них вообще ничего не вижу. Может, там вообще стекло бронированное? Пережить подвал, рабочие дни и даже вылазку на поверхность. Подсуетились родители, конечно. Егор смотрит куда-то вверх, и я не могу понять: на мою руку или лицо? Это и не так важно – пусть отдыхает. Он и так принёс мне кроссовки, которые надо бы померить. Но позже. — Ты учился где-то? — вдруг спрашивает Егор. — Или работал? — Учился, — отвечаю я. — На факультете лингвистики в СПбГИК, думал писателем или переводчиком стать. Маманя с детства трём языкам учила. — Трëм? — его брови в удивлении взметнулись вверх. — Русский и какие ещё? — Английский и французский. Ну, французский, правда, хромает у меня. Не нужен же особо нигде, кроме Европы. Егор поднимается на локти, затем на четвереньки. Смотрит на меня, как на инопланетянина. — Скажи что-нибудь на французском! Да уж, чего я ещё ожидал от человека, который, скорее всего, и на английском-то с трудом говорит? — T'es un crétin. — улыбаюсь я. — Тэ а кретан? — повторяет он, и мне его грубое коверканье бьёт по ушам. — И что это значит? — Ты придурок. Он тянет «э», берёт крышку от коробки и швыряет её в меня. Я еле успеваю пригнуться, как он хватает меня за рёбра и начинает быстро-быстро двигать пальцами, словно играет какой-то перебор на гитаре. Это так щекотно! Я сгинаюсь пополам, пытаюсь отпихнуть его ногами и руками, но он как гора, которую не сдвинуть. Как червяк весь извиваюсь, пытаюсь выползти из-под Егора, а он зажимает мои ноги коленями. Мне так щекотно и спокойно с ним сейчас, что не могу сдержать смеха. Если бы так сделал кто-то другой, то я бы пальцы ему сломал (Мэттью однажды напоролся на это). Но Линч прижимает к матрасу крепко, словно я сейчас сбегу от него, и проходится по рёбрам точно там, где более всего щекотно. Ещё и вырваться не даёт, падла! — Кха... Его-ор! Стой, стой! Я пихаю его в плечи, но он давит меня своим весом, прижимается ими к моей груди. Мне уже не хватает воздуха от смеха и от того, насколько же Линч тяжёлый. Чувствую, как глаза намокают от слёз, которые я не могу контролировать. Он утыкается лбом в тонкую подушку, а носом мне в шею, смеясь вместе со мной. Я чувствую его смех кожей и у меня по всему телу проходит очередная волна дрожи. Его голос сейчас такой низкий и спокойный, словно мы не просто снимаем стресс такой маленькой игрой, а... Может, мой мозг уже медленно отключается из-за недостатка кислорода и я схожу с ума, но мысль, что Егор может сейчас без проблем сделать со мной что угодно, а я даже не захочу сопротивляться кажется мне всё более реальной. Он прижал меня, заблокировал движения, смеётся и дышит мне в чувствительную шею, а я извиваюсь под ним, как змея. Могу только неконтролируемо смеяться и пытаться дышать, пока он делает со мной всё, что хочет. Из последних сил я хватаю его за волосы и отрываю его от своей шеи. Если он продолжит, то я просто на месте умру от стыда и смеха. Он перестаёт меня щекотать, смотрит как-то испуганно и озадаченно, а я наконец могу нормально дышать. Делаю глубокие вдохи, между которыми шепчу, потому что голос от громкого смеха просел: — T'es... Un crétin, Егор. В очередной раз пытаюсь выползти из-под него, но он давит ладонями мне в живот и смотрит так пристально, что мне даже не по себе. Кажется, Ева говорила что-то про то, что Линч сумасшедший, и тогда и не придал этому значения. Но сейчас мне кажется, что он хочет убить меня этим взглядом. — У тебя глаза голубые, — тихо говорит он. — Я и не замечал. Единственное, что мне остаётся сделать под его хваткой – это облокотиться плечами на стену позади себя. Я так и делаю, пока он тянет к моему лицу ладонь, но в последний момент кладёт её мне на волосы. Проводит рукой взад-вперëд, словно пса гладит, и это сильно смущает. — И волосы у тебя такого же цвета, как у неё. — У кого? — я закрываю рот изгибом кисти. — У моей сестры, — его взгляд тускнеет, и он движется ещё ближе ко мне, почти плотную. — Её волосы пахли виноградом. А ещё она тоже обожала свитера, но с оленями, а не звёздами. Он в конец падает на меня, снова вклинивается носом в шею и глубоко дышит. Блять, если я сейчас не уйду, то умру со стыда. — Ты очень на неё похож, Джон, — голос Егора вновь становится низким и глубоким. — Такой же светлый и хороший. Я не могу поверить, что не выдумал тебя. — Ну всё, хватит! — я уже который раз пытаюсь отпихнуть его, но какой же он, мать его, тяжёлый. — Не хватит. Он перемещает руку с моего живота на лицо, и я замираю. Поворачивает моё лицо к себе, смотрит мне в глаза с такой тоской, что я не могу сейчас оттолкнуть его. Он потерял сестру, а я похож на неё... У меня начинают болеть глаза от того, что Егор слишком близко (ведь очки у меня для близорукости), и я поднимаю их на макушку, чтоб не мешались. Линчу хватает буквально секунды: его рука твердеет, и он притягивает моё лицо к своему вплотную. Вот теперь это не похоже на что-то несерьёзное. Я уже не в шутку начинаю бить его по плечам и почти выдëргиваю Егору волосы, но он только сильнее прижимает меня к себе. Наконец достаю коленом до его живота, и только после такого пинка он хватается за ушиб рукой, а я отпинываю его подальше от себя. Прикрываю рот рукой, и мы сидим молча пару секунд. Какого, блять, хрена? В голове так много возмущений и оскорблений в его сторону, что я не могу зацепиться за что-то одно. Он опережает меня, и с видом нашкодившего щенка зачем-то ещё пытается подползти ко мне. — Чëрт, Джон, я не... — лепечет Егор. — Я не это хотел сделать, я просто... Ты так похож на Лили, что... — Ты захотел засосать меня? — мой голос срывается на крик. — Пока тебе привидилась родная сестра? — Нет-нет, я же не... Джон, пожалуста, послушай меня. — Шёл бы ты нахуй, Линч! Дай мне выйти! — Джон, пожалуйста... Я успеваю сбежать прежде, чем он успевает сказать или сделать что-то ещё.

***

Стою у зеркала в туалете и тупо пялюсь в отражение. Тут больше не на что смотреть, а возвращаться в комнату сегодня ночью я не намерен – вдруг Егор опять сделает что-то такое. Но почему я так испугался? Почему у меня от испуга голова пошла кругом, когда он поцеловал меня? Я ведь знал, кто он такой; с самого начала чувствовал, что жить с ним в одной тесной каменной коробке – приговор. Я думал над тем, что однажды он перейдëт черту, но надеялся, что это будет просто драка из-за какой-нибудь ссоры, а не... Это. Может, из-за того, что он прижал меня и начал давить, я ощутил опасность? Это ведь просто поцелуй, который ничего не значит. Я даже ощущал себя в безопасности, когда он ударил меня мокрым полотенцем, или когда кинул в меня крышку коробки. Но тогда Линч был на расстоянии, не прижимал и не заставлял быть рядом с собой. Может, из-за этого я сбежал? Из-за давления? Да, определённо из-за этого. Из-за давления у меня подскочил адреналин и чаще забилось сердце. Из-за давления я позволил ему трогать себя и дышать в шею. О, господи, кого я обманываю? Меня ноги уже не держат, и я цепляюсь пальцами за скользкий край раковины, но всё-таки падаю на колени. Тут духно и влажно, а колени и так болят из-за того, что на них лежала тяжёлая голова Егора, а потом я ими же пнул его в живот. Сажусь в угол возле двери и поджимаю к себе ноги, утыкаясь в них лбом. Кого я пытаюсь обмануть, если ещё утром думал о том, что был бы не против сам обнять Линча? Зачем пытаюсь навязать себе стресс из-за давления, если всё равно лишь показательно пытался отпихнуть его во время щекотки? Почему думаю, что виноват исключительно Егор, если сам пытался стать как можно ближе с ним? Я не знаю, зачем Егор поцеловал меня сейчас, но в глубине разума понимаю, что был бы не против этого. Но если бы не так внезапно, если бы не после откровений про сестру... Не сделал бы я того же самого? Наверное, нет. У меня духа не хватило бы сделать такой отчаянный шаг, не зная, что Линч чувствует по отношению ко мне. Но теперь я, пожалуй, знаю. Наверное, я действительно перенервничал, потому что уже сейчас меня клонит в сон. Раньше я не засыпал до полуночи, но теперь голова такая тяжёлая, что я поднимаю её на стену туалета и закрываю глаза. Веки тоже весят тонну, и это просто невыносимо – держать их открытыми. Хорошо. Я сделаю то, что сделал Егор. И пусть только попробует поступить также, как я.