Мы и весь мир

Линч ждёт, пока я натяну шлем на голову и только после этого открывает дверь для того чтобы выйти из машины. Мы уже успели поменяться местами, поэтому я ставлю тачку на ручник и жду, пока он зальёт остатки бензина. Слышу, как он открывает багажник, оцинкованная металлическая канистра ударяется о его стенки и дверца захлопывается. Егор подходит к машине с бока и открывает бензобак, вставляет носик канистры в отверстие и поднимает её. Одна из стрелок на панели постепенно ползёт вверх, останавливаясь на цифре девять. Я даю по газам сразу же, как Линч запрыгивает обратно и кидает канистру на пол задней части салона. Мы и так слишком задержались на одном месте, когда Егору приспичило потрахаться на половине пути. Ладно, мне тоже хотелось, но я мог и дотерепеть до Москвы, а этот дебил себя в руках держать не может. Не знаю, почему злюсь на него после каждого раза, но его ещё более спокойная, чем обычно, рожа не даёт мне сфокусироваться на чём-то другом. В прошлый раз он сказал, что я выгляжу так, будто меня подстрелили. И теперь хочу, чтобы он действительно сделал это, потому что боль от пули будет куда серьёзнее чем то, что я до сих пор ощущаю фантомные прикосновения к своим ногам. Егор тянется на задние сидения и достаёт из рюкзака свой блокнот и ручку. Чертит там огромное поле, которое делит на девять ровных квадратов, а каждый из этих девяти квадратов на ещё более мелкие. Теперь в каждом ещё по девять, вроде как, даже ровных квадратиков. Кажется, это какая-то головоломка, в которой нужно расположить цифры от одного до девяти так, чтобы они не повторялись по вертикали и горизонтали. Джулия часто хвасталась купленным сборником с такой игрой, и на скучных парах решала их без остановки. Только вот в сборниках уже были напечатаны некоторые цифры, отталкиваясь от которых можно решить это, но Линч расставляет первоначальные цифры сам. Не знаю, как он собрался это решать, зато хоть молчание не будет таким напряжëнным. Мы едем так, наверное, целый час. Я уже предвкушаю то, как на нас будет пялить этот безликий Болтон, или Лука, или Мария Александровна... Точно, она же тоже будет там, а Егор её ненавидит. Но, если так подумать, то кто ему вообще симпатизирует? Наверное, я, его племянник и... Кажется, он больше никого и не упоминал. Только Лили, но она явно не ждёт нас где-нибудь на станции с кружкой чая. Получается, что нас вообще там никто и не ждёт, хотя этот Болтон вроде и просил Егора задержаться в Питере до конца октября. Мне уже самому интересно из-за чего он так решил на самом деле. Вряд ли один такой отряд справляется с тварями по всей столице, если мы по второму городу страны носились как ошпаренные и уставали побольше лошадей. — Джон, — Линч выдëргивает меня в реальность и я на секунду поворачиваю к нему голову. — У тебя раньше были... Парни? О, отлично, сейчас начнëтся допрос с пристрастием. Это же можно отнести к вопросам по типу «Сколько у тебя было до меня»? — Ну-у, экспериментировал с одним, — признаюсь я. — А чё? — Просто интересно, — он пожимает плечами. — И тебе было плохо с ним? Пальцы рефлекторно сжимаются на руле. Я пытаюсь следить за дорогой, но теперь она кажется расплывчатой, кривой, и слишком мягкой для машины. Даже если бы мы врезались во что-то живое, то я бы не сбавил скорость: нога просто онемела. Действительно хочется что-нибудь сбить. — Не начинай, — мне приходится выдавливать из себя это. Егор отрывается от своей игрушки и я чувствую, как он смотрит на меня. Пытается изучить сквозь шлем, прочитать эмоции, и я рад, что половина лица закрыта. От злости и чего-то ещё сжимается челюсть, брови напрягаются на переносице. Мне жарко в шлеме, в этой дурацкой маске, в этой ужасно толстой экипировке и тяжёлых ботинках. Нахер он вообще об этом спросил, когда и часа не прошло после того, как сложил меня пополам? Пытается узнать, насколько я «чист и невинен» для него? Отличное время нашёл, ничего не скажешь! Я же прямо сейчас могу выкрутить руль вправо и убить нас обоих ко всем чертям. Хотя, может, он этого и добивается. Ждёт, что я покажу насколько слаб и нестабилен, а потом обвинит меня в этом? — Я понял, — вздыхает он. — Больше не буду поднимать эту тему. Конечно не будешь. Я, блять, больше никому не позволю измываться над собой и считать слабее себя. И пусть не надеется, что получит от меня чего-то в ближайшее время.

***

Тачка глохнет в какой-то деревне. Мы толкаем её за чей-то пустой дом и накрываем брезентом, который забрали с собой ещё в Питере. Линч зачем-то берёт с собой ключи, хотя машина и так никуда не уедет без топлива, но мне уже плевать. Я хочу хотя бы ненадолго остаться один, без него и без допросов. Тут земля ещё хуже, чем в Санкт-Петербурге: совсем скользкая, реально фиолетовая, а не тёмная. Есть небольшой туман, но он, вроде, не так уж и заметно ухудшает видимость. Все здешние дома теперь пустуют, и я уверен, что в каждом есть хотя бы один-два человеческих трупа, что уж говорить о скоте или других животных. Но в гостинице же должны быть свободные номера? Я еле нахожу какой-то единственный старинный отельчик и сразу иду за ресепшен. Комната для персонала от него отделена тонкой шторкой, которую даже моль не успела погрызть. Внутри технического помещения тесно: широкий диван, старенький телевизор и чей-то трупак на полу. Приходится перешагнуть через него, чтобы упасть на софу́ и немного передохнуть. Как же это всё меня уже достало: и разруха, и пустые города, и необходимость носить полу-военную форму просто чтобы нормально дышать. Какие-то учёные же следили за вирусом, метеоритом и прочей хернëй. Неужели они не смогли бы остановить весь этот ужас, что сейчас творится в мире? А в мире ли? Что, если даже не в Европе или Америке, а просто на Дальнем Востоке нет никакой Фиолетовой земли и мутаций? Что, если только западная часть России подверглась такой атаке, а все остальные даже знать-не знают про то, что здесь происходит? Мы ведь тогда в огромной, мать его, жопе. Вода каким-то автоматизированным чудом ещё течёт по трубам, но связи сто процентов нет, и связаться с кем-то невозможно. А если нас никогда не спасут? — Джо-он! — слышится голос вдалеке. Вдруг действительно никогда не будет никакой волшебной вакцины, которая излечит весь этот мир? — Джон! — уже ближе. Если мы так и останемся в этой преисподней, не имея никакого шанса на нормальную жизнь? — Ты тут? Про кого я думаю «мы»? — Ну слава богу! — Линч перепрыгивает через труп и кидает рядом с собой два автомата. — Ты зачем так резко убежал? Я же говорил не разделяться. Точно, Егор же жил под каким-то куполом, в котором содержался метеорит. Он брал интервью у тех учёных, которые изучали вирус и пытались создать лекарство. Сколько они вообще пытались спасти планету? Несколько лет? Десяток? И ничего не добились? Совсем по нулям? У меня больше нет сил думать. Я не хочу думать. Не хочу даже пытаться понять что это за напасть такая, что лучшие отечественные и зарубежные учёные вместе не смогли преодолеть какой-то зомби-вирус, превращающий всё живое в неосознанных тварей. Я так устал. Настолько, что мне хватает сил только упасть на плечо Линча и позволить странной солёной влаге впитаться в балаклаву. Нос словно утыкают иголками. — Ты в порядке? — слышу тревогу в голосе Егора. — Ты же не дышал парáми? Нет, но хотел бы. Если у мутировавших тварей действительно нет разума, то я готов вдохнуть столько, сколько потребуется. Лишь бы больше ничего не чувствовать и не думать.

***

Я просыпаюсь уже ночью. Лежу на правом плече в обнимку в автоматом и в полном одиночестве: больше нет ни Линча, ни трупа. Бегло осматриваюсь, но не могу найти Егора. Он что, реально бросил меня? Я же... Не готов. В ту же секунду до меня доносится его голос. Здесь не может быть никого другого, кроме нас. Тогда с кем он разговаривает? Неужели СПОвРА нас нашли? Я моментально поднимаюсь на диване, но после этого рывка тело почему-то замирает. То ли из страха, то ли из любопытства подслушать разговор. —...Что это единственный путь. Только так он может быть в безопасности, — Линч на пару секунд замолкает. — Ты же знаешь, что не со мной, как бы не хотелось. Но с Болтоном будет лучше. Он сможет его защитить. Он про племянника, который остался в Москве? — Ты можешь так думать, — вздыхает он после короткой паузы. — Наверное, даже я так думаю. Зато он не будет один, когда я умру. Умрёт? Егор Линч? Почему-то у меня не складывается эта картинка. Не могу представить себе его труп, хотя уже видел кучу в тех пор, как начался апокалипсис. Но именно его тело ведь не может быть холодным и бледным. Линч же всегда такой тёплый; постоянно согревал меня, когда мы засыпали вместе. — Наверное, — продолжает он. — Но лучше быть готовым к этому, чем оставить Джона совсем одного без подготовки, да? Тело наконец-то уходит под мой контроль и я тут же подскакиваю с дивана. Автомат падает на пол, и сквозь открытый дверной проём я вижу тёмную фигуру Егора. Он тут же оборачивается и округляет глаза. — Ой. Разбудил? Что мне делать? Притвориться, что не услышал? Или снова дать ему по роже? У меня нет времени (и желания) думать. Ноги сами подходят к нему со спины и опускаются на колени, а руки цепляют замок поперëк груди. Неудобно – мы же в экипировке – но я прижимаю его ближе и держу крепко. Пусть только попробует сбежать и не оправдаться. — Не умирай, Егор, — не получается повысить громкость голоса выше шёпота. Ком в горле тоже мешает говорить, но мне нужно сказать ему. — У меня ведь больше нет никого. Теперь нет общаги, Луизы, отряда... Линч – первый и вместе с тем последний человек в моей новой жизни. Я больше никогда и никому не смогу доверять так сильно как ему. Не смогу ни с кем улыбаться и драться подушками, смеяться от щекотки и задыхаться от наслаждения. А он собирается подготовить меня к своей смерти. Будто я когда-то буду готов. Я знаю, что никогда не смогу этого принять. Ни через год, ни через десять. Без него любая борьба за существование будет бессмысленна, как и остатки жизни. Не важно, что это: глупая влюблëнность, реальная любовь или же просто физическое влечение – мне без него не выжить, с какой стороны не посмотреть. Чувствую тяжесть на плече – Линч откинул голову назад. Он пытается расцепить мои руки, но сдаётся после первой же слабой попытки. И мы просто молчим, не говоря больше ни о чём. Наверное, нам и не нужно.

***

Вонь, стоявшая на всю деревню, оказывается, шла от испорченной еды, которую люди оставили в кастрюлях и уже не работающих холодильниках. Нетронутыми остались только пюрешки для детского питания, упакованные так плотно, что можно хоть зубами рвать. Мы устроились в самом последнем номере этой же гостиницы, в которой немного поговорили. В остальных номерах валялись трупы, набитые мутировавшими опарышами, поэтому приходилось искать единственную свободную комнатку с удобной двухспальной кроватью в конце коридора третьего этажа. Дверь и так хлипкая, так что ключи даже не потребовались. Егор Линч выключает фонарики, которые валялись в рюкзаке с самого начала, и подползает ко мне на кровать. Шлемы мешают нормально обняться, но мне хватает и того, что он просто обнимает мою руку за локоть. Лежать в этих костюмах удобно только на спине, поэтому приходится выкручиваться как только можно. — Я разбужу тебя через три часа, — респиратор повышает громкость его шёпота, и у меня на секунду появляется ощущение, что он говорит мне это на ухо. — Ага, — только и могу ответить, после этого проглотив комок вязкой слюны. Но сон не идёт. Наверное из-за того, что я уже успел вздремнуть на его плече раньше. Очень надеюсь, что завтра мы успеем дойти до Москвы на своих двух, потому что где-то вдалеке слышится ор гарпий. Хватка Линча на моём плече усиливается, но я это чувствую даже через толстую защиту обмундирования и тёплую водолазку под ним. Мой автомат лежит где-то в ногах на кровати, но Егор свой положил прямо за спиной. И почему-то мне действительно спокойно, но не могу понять от чего больше: от воспоминаний, как мы украли херову тучу патронов, или от присутствия передо мной Линча. «Мы не хотим знать практически ничего про тех, кого любим»? Я так не считаю. Я вообще мало что стал понимать в последнее время, но от этого ещё больше хочется узнать всё то, что знает Егор или его знакомые. Из заметок в блокноте, которыми приходилось зачитываться, я нашёл знакомую фамилию – Архангельская. Под куполом работала учёная с такой же фамилией, что и у Евы. Интересно, она её мать, сестра, или просто однофамильцы? Имя не такое уж и редкое. Эта учёная ещё жива и встретим ли мы её в Москве? А остальные люди, у который Линч брал интервью? По крайней мере, точно живы этот придурок Элайджо, какой-то Лэмбтон и Болтон. По-моему, там аж три раза упоминалась фамилия Уилкс. Тоже родственнички "нашего" полевого медика или им не посчастливилось делить с ним одно имя? У меня сейчас голова опухнет от всех вопросов, которые не дают мозгу нормально отдохнуть. Преподы из университета в обморок бы упали, если бы узнали, что теперь-то я хочу знать всё, в чём разбираются другие люди.