Мы и весь мир

Эта жалкая одна сигарета досталась мне от ебаного мистера Лэмбтона. Фу, даже думать про такую форму обращения к нему – мерзость. И она станет нашим единственным безопасным выходом на поверхность. Чтобы покурить или поговорить с ним я всегда брал Вову с собой на случай атаки мутировавших, но в приходом Джона в отряд совсем позабыл об этом. Он всё ещё достаёт, но я уже не чувствую потребность в никотине. Даже непривычно. — Ах, мой милый-милый Джон! — он театрально кладёт тыльную сторону ладони на лоб и изображает из себя барышню в беде. — Ты так меня выручаешь, ты так мне нужен! Ну же, не отталкивай... Завались ты. Иначе я забуду тебя. На чём я остановился? Эта мерзопакостная штука в голове совсем мешает думать. — Самокритично. Сигарета. С приходом Джона в отряд я перестал чувствовать необходимость покурить, поэтому она лежала у меня в тумбе добрых два с половиной месяца. Практически у всех в СПОвРА отличная память, так что они точно знают, что я не выходил на поверхность без Вовы. Значит, никто и не задаст вопросов, если я скажу, что срочно нужно перекурить. А раз Ева уже начала нападать на Джона с распросами насчёт наших отношений... Точнее, насчёт их отсутствия, то сейчас самое время бежать. Как я и хотел с самого приезда в Питер. Я знаю, что не оправдал ничьих ожиданий. Я помню, с какой грустью смотрели родители, когда я ушёл в журналистику. Прекрасно понимаю, что не стал для Болтона опорой по устранению вируса. Даже Лукаса подвёл, оставив с Лукой и Ириной. — «Я виноват», «это моя вина», бла-бла-бла! — он просто не замолкает. — Это моя роль. Придумай себе что-нибудь оригинальное! Заткнись.

***

— Нет, — коротко и ясно. Лэмбтон даже не поднял на меня глаза от своих бумажек. — Мы не можем терять время, гуляя по Питеру, — я пытаюсь объяснить ему, надавить, но хочется просто вмазать по этой спокойной роже и забрать ключи от тачки. — Платов подозревает, где может быть гнездо гарпий, но пешее передвижение сильно замедлит нас. Он пишет что-то в своём грëбанном чёрном блокноте и не смотрит в мою сторону. Будто я назойливая мошка, которая мешает сосредоточиться. Но и не выгоняет. Я знаю, чего он от меня хочет. — Я не буду умолять, — скрещиваю руки на груди. — Можешь отослать Болтону отчётность, в которой у второго специального поискового отряда в реалиях апокалипсиса нет никаких продвижений. — Одно слово, — Генри наконец-то щёлкает ручкой и кидает её на стол, как безделушку. — Всего одно слово. Это так сложно, мистер Линч? Вдох. Выдох. Не ведись на провокации. — Да, — я протягиваю руку. — Отдай ключи. — Нет. Я что, в фильме Квентина Тарантино? Какого хрена он не может нормально со мной поговорить? — Машины принадлежат отряду. Ты ни разу на поверхности не был! Он снова берёт свой чёртов блокнот. Меня так это всё злит, что я просто бью его по рукам и эта книжка падает обратно на стол. Я повёлся. Мерзость. — По-жа-луй-ста, — мне приходится говорить по слогам, иначе стошнит. — Доволен? Ключи от автомобиля сияют у меня перед лицом.

***

Когда Джон спрашивает, почему мы не привязали на трос вторую тачку, то я просто не нахожусь с ответом. Рассказать ему, что я только на колени не встал перед Лэмбтоном ради одной связки? Лучше выйти из машины на полной скорости. Ситуация была хуже некуда, так что я радовался даже такому. Мне еле как хватило выдержки не послать этого козла прямо в его кабинете, но тогда бы мы не смогли удрать в Москву. — Его-ор! — Джон плывёт вниз по сидению, пока его колени не упираются в бардачок. — Я есть хочу. Боже. Ладно. Хорошо. Чтобы нормально поесть нужен кислород. А это авто специально готовили для длительных поездок через пары, так что в кондиционере есть какие-то нейтрализаторы. Не разбираюсь и разбираться не хочу. Работает – и пусть. Останавливаю машину (видимо, слишком резко, потому что Джон летит вперёд) и снимаю шлем. Очищенный воздух чекочет ноздри, и я не начинаю задыхаться. — Ты чё делаешь? — кричит Джон и пытается натянуть на меня маску. Даже мило, что он беспокоится. — Джон, — я перехватываю его пальцы. — Всё нормально, видишь? Его тело такое тёплое. Невозможно удержаться от соблазна немного подержать его за руку и потереться щекой. Не могу отпустить. Но он сам отрывается от меня, и я готов заскулить. Джон снимает с себя маску, дышит часто, глубоко, как в мед палатке, когда только попал туда. Мог ли я представить, что та встреча в подвале так обернётся для нас? Конечно не мог. Джон вылезает из своего места и перегибается торсом на задние сидения. Долговато елозит там, вертит рюкзаки, пыхтит от неудобной позы. Может, помощь нужна? — Чего там? Я поворачиваюсь к нему, но перед лицом только его задница. Блять. Штаны от экипировки – обычно широкие на нём – сильно натянулись, а из-за того, что он опирается грудью на подставку между нашими сидениями, поясница слегка прогнулась. — Да хрен поймёшь где чей рюкзак! — жалуется Джон. Я тут же отворачиваюсь к окну, но даже там виднеется слабое отражение этой картины. Приходится вцепиться в руль и смотреть на него, потому что боюсь увидеть похожее отражение на лобовом. Пытаюсь держать голос ровно и спокойно, но моя тупорылая больная бошка прокручивает в себе воспоминания того дня, когда я наконец решился. Чувствую, как духота туалета переносится в салон авто. — Так любой бери, я же тоже еду брал. — Серьёзно? — он вздыхает. — Ты мне только сейчас об этом сказал? — Джон садится обратно и смотрит на меня. Видит насквозь. — Ты чë? — я не могу ответить. Пожалуйста, Джон, не сейчас. — Так, приятель, я не буду с тобой в эти игрульки играть. Выкладывай или я дверь открою! Вдох. Выдох. Ничего страшного не произойдёт, если я расскажу, да? Он же не оттолкнëт меня снова? — Я просто... — меня нужно собрать всю силу в голосовых связках. — Почему-то вспомнил как мы тогда... В туалете. — И? — спрашивает он раздражëнно. — Продолжение будет? Нет. Я не озабоченный кретин, чтобы давать волю рукам при каждой возможности. В тем более, что он злится каждый раз, как мы это делаем. — Не будет, — отвечаю я. — Сейчас это делать будет немного... Неудобно. Я не хочу поворачивать к нему голову. Наверняка выгляжу как псих, думающий только об этом. Я не такой, и не хочу казаться таким. Слышу, как Джон копошится на месте, а затем резко дёргает рычаг между креслом и дверью, и сидение чуть откидывается назад. — Если опустить до конца... — он выглядит вполне спокойным, пока кидает вещи в сторону. — Ну, ещё рюкзаки можно на пол поставить. Он вот так просто принял это? Без злости, без насмешки, без «как ты вообще додумался»? Хотя, может, он и сам хочет... Потом спрошу его об этом. Сейчас есть только Джон. Как и в прошлый раз слишком отзывчивый, чересчур подвижный и невероятно тёплый. Я ощущаю, что мои губы окаменели от холода только тогда, когда прикасаюсь ими к его чувствительной шее. Хочу вжаться в него так сильно, чтобы он дышал ещё глубже, чем сейчас; чтобы хрипел от недостатка кислорода. Сегодня он необычно громкий: уже не подавляет короткие стоны, не закрывает себе рот рукой. Вокруг этой машины нет никого, кто мог бы нас услышать, и меня самого заводит то, как он сладко-сладко шипит, когда я кусаю его за ухо. Удаётся добиться от него ещё более более громких звуков, стоит только прикоснуться к полустоячему члену. Мне приходится надеяться только на силу пресса, потому что второй рукой я приспускаю обмундирование и не могу удержать себя от того, чтобы прикусить за выпирающую ключицу, перебивая боль наслаждением снизу. От этого он прогибается в пояснице и хватает меня за волосы, но не тянет подальше. Нравится, гаду. Нравится настолько, что даже в прохладном салоне авто он всё равно раскраснелся и еле видимым клубком пара выпускает воздух из лёгких. Он меня с ума сведёт. Вот какого чёрта рядом с ним я не таскаю всё, что нужно для полноценного секса? Хотя, вроде, в бардачке были остатки геля... Они тут. Впервые так рад своей перестраховке. Помогаю Джону вытащить из-под себя его ноги и открываю последнюю пачку геля. В машине не очень тепло, но я не уверен, что его трясёт именно из-за этого. Пытаюсь его успокоить, но изо рта удаётся выдавить только шёпот. — Всё в порядке, Джон, — вроде, нормально размазал, так что хватаю его под коленями и сдвигаю вплотную. — Сожми ноги сильнее... Да, вот так. Надеюсь, что он не против сложиться в складочку, потому что иначе придётся снимать с него штаны полностью, а оторваться от него сейчас – самая ужасная пытка. Геля, к счастью, оказалось достаточно, и я сам не ожидал, что протолкнусь между его бёдер так легко. Джон так блаженно выдохнул, что я невольно повторил за ним. Никогда бы не подумал, что то дешёвое порно, которое я нашёл случайно ещё много лет назад, может сейчас так пригодится. И в конце, когда Джон стонет так громко, что я на секунду замираю от его вскрика, он сжимает ноги так сильно, что останавливает мой оргазм. Приходится самому слегка развести его бёдра, чтобы он мне ничего не оторвал. И всё же, он сведёт меня с ума.

***

Я не понимаю, почему он злится. Что в прошлый раз он отпихнул меня от себя, что сейчас почти рычит, когда я пытаюсь завести разговор. Может, я сам виноват в том, что начал диалог с не очень приятной темы. Я просто хочу узнать его ещё ближе. Джон убегает и скрывается в заброшенном хостеле, как только мы накрыли тачку брезентом. Я нахожу его в техническом помещении, дрожащего и не слышащего ничего вокруг. А как только он падает мне на плечо, я слышу тихое сопение. Он так устал, что вырубился быстрее обычного. Я тоже хотел бы отдохнуть, но нельзя. Пусть лучше Джон поспит, а я... Переживу. Ночная прохлада проникает под защитное снаряжение. Фонари на улице, естественно, не работают, а ощущение чужого присутствия подкашивает колени. Я покрепче сжимаю автомат, держа палец на спусковом крючке, но вижу только очертания собственной фигуры. Другой я стою в той самой униформе, которая была выдана мне в психиатрической клинике. Я помню каждую застëжку, каждый мятый изгиб белых рубашки и штанов. Другой я просто пялится на лопнувшую лампочку в уличном фонаре, а затем пинает столб. Хоть кто-то из нас не беспокоится насчёт ядовитых паров Фиолетовой земли. — Тупая железяка! — ругается он, подходя ближе. Тоже боится. — Нахрен стоит, если свою функцию не выполняет? — Электричества нет, — я пожимаю плечами. Как же давно я не говорил с ним вслух. — Умный тут нашёлся! — огрызается он. Нервничает. Сильно нервничает. Настолько, что даже я чувствую короткие уколы, как от иглы, на сердце. На секунду появляется ощущение, что на кисти рук надели наручники. Он в той самой одежде, которую мы оба ненавидим. — Я тебя слышу, придурок! Это ты довёл нас по психушки, а не я. — Ты довёл меня, а я – нас. — Снова умничаешь? — он наклоняется ко мне и делает вид, что тычет пальцем мне в лоб. — Тогда пораскинь своими ещё не мутировавшими мозгами и придумай оправдание, почему вы свалили из Питера. Иначе твоя обожаемая мной смерть наступит гораздо раньше, чем мы думаем. — Болтон ничего не сделает, — я сам не верю своим словам. Потому что он не верит. — Я просто устал, поэтому и вернулся. — "Вернулся"! — передразнивает он. — Ты сбежал, идиот! И прихватил с собой только одного человека из отряда. Что, настолько недотрах задолбал, что теперь ни на шаг от него не отойдëшь? Запрëшь в какой-нибудь каморке и будешь поëбывать иногда? Придурок. Моральный урод. Уëбище. — Ты сам слышишь, что несёшь? — странно говорить это самому себе. — Джону будет лучше в Москве. Ты сам должен понимать, что это единственный путь. Только так он может быть в безопасности. — Ха-ха, в безопасности? — он улыбается этой своей ухмылочкой, и у меня скручивает кишки. — С тобой? — Ты же знаешь, что не со мной, как бы не хотелось. Но с Болтоном будет лучше. Он сможет его защитить. — Ага. Потому что ты ничего не можешь. — Ты можешь так думать, — вздыхаю я. — Наверное, даже я так думаю. Зато он не будет один, когда я умру. — О, уже не так сильно боишься умереть, да? Стоило только один раз недо-выебать кого-нибудь, кроме своей же руки! — Наверное, — я пропускаю мимо ушей последнюю фразу. — Но лучше быть готовым к этому, чем оставить Джона совсем одного без подготовки, да? За спиной раздаëтся скрип половиц я с ним одновременно поворачиваем головы и видим Джона. Через маску и сквозь темноту я плохо вижу его глаза, но чувствую его напряжение даже на расстоянии. Так и знал, что не стоит говорить с ним вслух. Джон же ничего не услышал? — Ой, — получается слишком нервно. — Разбудил? Джон не проронил ни слова, а только быстрым шагом подошёл ко мне, упал на колени и стиснул в объятиях так, что рёбра жалобно заскрипели. — Не умирай, Егор, — шепчет он надрывно. — У меня ведь больше нет никого. Нет. Нет. Зачем ты это говоришь? Зачем ты напоминаешь мне об ужасе апокалипсиса, Джон? Почему я заставил тебя страдать? Почему я заставляю тебя плакать? — Влюбился волк – страдает стая, — почему-то он тоже шепчет. И в глазах у него крупные капли слёз.