Мы и весь мир

Мария Александровна прибежала всего через пару минут. Кирилл любезно отыскал её в кратчайшие сроки (спасибо его прекрасной памяти и работе регулировщика) и остался возле её двери. Александровна притащила с собой Дану с Лукасом, которые кружили вокруг Кирилла. Кажется, они даже не понимают, что происходит, хотя Лукас кидает какие-то тревожные взгляды на дверь, за которой находится Саша. — И что с ней? — я постарался спросить как можно тише, но так, что бы Линч меня услышал. — Хрен её знает, — он наблюдал за детьми и только на секунду повернул голову в мою сторону. — Может, сердце прихватило. А может, сама себя по какой-то фигне накрутила. — Пф, «накрутила»! Не думаю, что она успела бы, пока была занята ролью нашего адвоката. Егор на целую минуту повернулся на мне лицом, пытаясь, видимо, понять, шучу я или нет. Потом отвернулся обратно к Лукасу и усмехнулся: — Ты можешь её переоценивать, но недооценивать не стоит.

***

Как только Саша вернулась в строй, Линч тут же назначил первый маршрут по "мирной" территории, свободной от реднеков. Нужно было пройтись по всем блокпостам, примыкающим к красной ветке, поговорить с людьми там – не самое весёлое занятие – и вернуться минута в минуту. Он предупредил, что если кто-то задержится, то все уже пришедшие на точку сбора люди должны будут пойти за теми, кто опоздал. Безопасность такая. Нас семеро, а значит, кто-то должен был остаться на точке и засечь время. Когда Егор сказал об этом, то мы все дружно обернулись на Сашку. После разговора с Александровной она была ни жива ни мертва: вроде слушала, но смотрела куда-то в стены, водила по ним глазами и отрывала заживающие корочки с губ. Мне даже жалко её, и я пытался выяснить, что произошло в той комнате с креслами, но Саша ни слова с того момента ни проронила, что волновало ещё больше. За восемь дней я уже успел привыкнуть к её пустой философской болтовне. Тревожило ещё и то, что Болтон периодически появлялся на станции, смотрел на нас всех, будто делает огромное одолжение тем, что не вышвырнул на поверхность без защиты, но продолжал бездействовать. Всё, что я о нём слышал – это то, какой он авторитарный лидер, не привыкший к чужим возражениям. Но сейчас, кажется, ему не до нас, потому что и Лука носится, как ужаленный, расспрашивает о чëм-то случайных людей и таскает за собой какие-то бумажки. Кому вообще сдались документы в апокалипсисе? Хотя, если вспомнить тот трудовой договор, который в итоге спас наши задницы... По парам распределились быстро: я, естественно, с Егором, Кирилл с Ириной, Даниил с Мартой. Саша проигнорировала то, что Линч кинул в неё своими часами, и они попали ей по макушке. Разбились бы, если бы упали не в капюшон её куртки, а на землю. Всё же очень странно видеть её такой... Не сговариваясь, мы с Егором пошли по синей ветке. Маршрут до конечной станции я, вроде как, помню, но надо пройти ещё пару блокпостов рядом с красной веткой, а Линч в прошлый раз обходил это всё. Стоило бы чаще оглядываться по сторонам и думать о работе, но у меня есть стойкое ощущение, что я что-то упускаю. У всех же людей хоть раз в жизни было чувство подвоха после какой-то лёгкой победы? То, как Болтон просто так смирился с тем, что Линч с ним наравне... И внезапная смена настроения Саши меня всё ещё волнует! — Ты что-то знаешь, да? — всё же надо было спросить его раньше. — Знаю что? — оборачивается Егор. — Про Болтона там, Сашку... Мне показалось, что вы очень близки. Какой нормальный человек останавливается перед другим так резко, что второй почти влетает ему в спину? Но Линча это, кажется, только на «ха-ха» пробирает. — А ты ревнуешь? — улыбается он. — Не в этом вопрос! Эй, ты же обещал рассказывать мне! — Хм, — Егор опускает автомат безвольно болтаться на плече. — Если честно... Я знаю, что Болтон и Лука заняты чем-то важным, поэтому до сих пор просто строят рожи, но не могу доказать. Я слышал, что Лука спрашивал гражданских о безопасности, но не могу прикинуть, сколько из них довольны нашей работой. — И-и? Нахер им вообще этим заниматься? Линч пожимает плечами и идёт дальше: — Саша напомнила ему о формальности, так что он, наверное, собирает информацию о нашей работе. Я уверен, что он хочет обставить всё в свою пользу. Хочет доказать, что с возвращением Егора отряд стал хуже выполнять свои задачи? Но это же бред! Мы приехали чуть больше недели назад, нельзя же делать какие-либо выводы по такому короткому промежутку времени. — Это только мои догадки, но... — он замедляет шаг, и теперь мы идём плечом к плечу. — Он точно попытается отстранить меня от командования. — Разве это плохо? — как хорошо, что шлемы нам не нужны и я могу увидеть его лицо. — Не придётся париться обо всех сразу, только о себе! — Ты же... — Линч обрывается на полуслове. И опять, мать его, отводит взгляд! — Давай позже поговорим. Первый блок уже видно. Интересно, если я буду подряд молиться всем богам о том, что бы он наконец перестал откладывать такие разговоры на потом, это будет иметь эффект? Я хочу ему верить, хочу надеяться на то, что мы и правда поговорим после всей работы.

***

— Мы ш тохо, — голос случайного деда, стоящего в ружьём на блокпосте, такой громкий, что закладывает уши, — не видали их с дня тохо! — М-мг, — кивает Линч. — Спасибо за информацию. — Обращайсь, милок! Я машу им рукой на прощание. Наконец-то мы закончили! Егор предложил дойти до самого дальнего поста и первым делом опросить людей там, а потом идти обратно и проводить короткие опросы по пути. Это даже лучше, чем мы шли бы по порядку, потому что с первого поста люди видели редноков реже, чем те, кто охраняют границу прямо у красной ветки. Так мы и делали: опрашивали сначала тех, кому есть что сказать, после чего возвращались к тем, кому надо было подумать над ответом. Закончили так быстро, что я даже не успел устать. Забавно, что раньше я и двадцать минут пешком бы не осилил, а мы бродим уже час. Егор водит пальцем по ладони, как стрелками по циферблату: — Надо поторопиться. Не думаю, что Саша сидит и отсчитывает минуты до нашего возвращения. Но да, другие могут и волноваться. Когда до точки сбора остаётся всего минута ходьбы, Линч вдруг останавливается и прикладывает указательный палец к губам. Наверное, кого-то заметил. Мы подходим ближе, прячемся за поворотом и замираем. Я сжимаю ладони на автомате, но Егор удивительно спокоен. —...Просто не знаю, как себя вести, — слышится женский голос. Довольно громкий, поставленный, низкий... Это Марта? Значит, она с Даниилом уже вернулись. Я хочу посмотреть, сидит ли рядом с ней Саша, но Линч за волосы оттягивает меня назад. Я легонько наступаю ему на ногу в отместку. — Нет смысла думать об этом, — отвечают ей, — пока ты не знаешь о его чувствах. Спроси. Саша и правда там. — Как у тебя всё просто! — судя по шуршащим звукам, Марта легла на спину. — Поговори, разберись... Я, может, не могу просто так подойти и сказать: «Отвечай». Пару секунд они обе молчат. Мы с Егором переглядываемся. Он качает головой. — Тогда скажи мне, в чём смысл твоей жизни сейчас? — Что? — переспрашивает Марта. — Ты каждый день убиваешь время, исполняя приказы. Ты делала это всю жизнь, подписав контракт. Хоть раз в жизни, — шуршит одежда, — сделай что-то неуставное. Для себя и него. Разговор снова прерывается. Так значит, Марта работала в армии? Теперь понятно, почему она ходит как по струночке и подсказывает другим насчёт чистки оружия и дисциплины. Но чтобы всю жизнь там прослужить... Интересно. — Ты не первая и не последняя, кто испытывает это, — продолжает Саша. — Но каждый день может быть последним для тебя. Когда ты будешь валяться в луже собственной крови, то уже не сможешь изменить ничего. Что мешает тебе менять что-то сегодня? Ох, ебать. У меня даже мыслей цензурных нет. То есть, я понимаю, что отряд действительно рискует жизнью каждый раз, когда открывают глаза и берут в руки автомат, но я никогда не задумывался, что каждый новый день может реально стать финальным для каждого. Сколько раз я игнорировал эту мысль и пытался не зацикливаться на ней? Наверное, ещё с того момента, когда прозвучали сирены. Я отбрасывал такую простую истину каждый раз, когда сам говорил «потом» и слышал это от Егора. Когда меня только принесли в питерское метро, я думал, что уже умер, но всё равно не хотел признавать, что смертен. Я слышал, видел и чувствовал людей вокруг себя, и мне казалось, что я никогда не умру, никогда не окажусь на месте Мэттью или Кейт. А думали ли они, что в один день просто исчезнут? Сожалели бы они о каждом напрасно прожитом дне, или смогли бы забыть об этом и существовать дальше, в этих остатках от мира? А если я буду «валяться в луже собственной крови», то буду до сих пор думать, что никогда не умру? — Грёбанные вуайеристы, — раздаётся голос почти над ухом. Я и не заметил, как Марта уже куда-то ушла, а Саша обнаружила нас за поворотом. Мешки под её глазами совсем почернели, а волосы сбились в клочья на затылке. Она ниже нас на голову, но всё равно выглядит как злая мама: упёрла руки в бока и злобно смотрит снизу вверх. — Отвечайте, раз тоже слушали, — говорит она. Ну уж нет, перед ней я душу раскрывать не буду. Она и так, видимо, о каждом сослуживце знает больше, чем о себе, поэтому пусть нянчится с кем-то другим. Я себя знаю. Линч хочет ей что-то сказать, но уже поздно, потому что я беру его за запястье и веду в сторону. Кирилл с Ириной уже вернулись, и покосились на нас, когда мы с Егором быстро прошли к комнатам и я запер нашу личную изнутри. Я не хочу ни о чём жалеть, когда в меня попадёт пуля. Не хочу думать о том, что мог бы что-то изменить, когда пырнут заточкой. Как бы я не умер, где бы ни оказался – я не хочу сожалеть о своей жизни. Мне до сих пор снится день до того, как началось это всё. Мы гуляли всей своей общажной компашкой, жрали мороженое и стебали Кайла и Кейтлин, а они – меня. Я не хочу жалеть о том, что не провёл с ними ещё парочку драгоценных минут. Не хочу, но так сожалею! Мне так жаль, что я оставил Луизу в Питере совсем одну. За ней приглядывают Лидия, Элайджо и второй отряд, возможно, она подружится с Евой... Мы знакомы третий год, и я просто бросил её на произвол судьбы, не сказав ни слова, хотя мог. Я бы сказал ей, что не могу больше оставаться здесь, что нужно в Москву, что я буду не один, но сбежал, как последняя сволочь, оставляя её в неведении. Я сожалею. — Джон! За всё это время я ни разу нормально не поинтересовался проблемами Егора, потому что сам себе накрутил, что это слишком личные вопросы. Он без проблем спрашивал меня о прикосновениях, сразу всё понял и принял, а я буквально два часа назад готов был врезать ему за простое «позже». Какая срань, мы же реально можем сдохнуть в любой канавке и в любую секунду, потому что перешли дорогу всем, кому не нужно, и я ни разу об этом не задумался! — Посмотри на меня. У Линча всегда был то грустный, то напряжённый взгляд. Даже когда мы находились в комнатах только вдвоём, он всё равно ни на секунду не расслаблялся, и я боюсь представить, что происходило с ним до нашей встречи. Он же знает всю херню, связанную с Фиолетовой землёй, так о ней трясётся, что готов возглавить «отряд самоубийц», лишь бы уберечь других от неё, а я, кретин, и не думал ему в этом помогать. — Мать твою... Ха... Подними глаза. Был ли он когда-нибудь в безопасности? С того самого дня, как он узнал об апокалипсисе, чувствовал ли он, что мир всё ещё ему принадлежит? Если он также дёргал кого-то за волосы, как меня сейчас, доверял ли он этому человеку, или пытался отвлечься от своих размышлений о конце света? Падал ли он с кем-то на матрас с уверенностью, что позже его обязательно разбудят и пожелают доброго утра, а не уйдут посреди ночи? — М-мн! Что с тобой, Джон? Так растрогала речь смертницы? Наверное, я не хочу знать ответа на все эти вопросы. Мне надо самому решить эту головоломку, а подсказками я всегда успею воспользоваться. Иначе кем я буду, если снова проморгаю наши дни, которые могут закончится в любой момент?

***

Спать в одних трусах, укрываясь только подобием одеяла – не лучшая затея, но Линч лежит за спиной так плотно, что тепло его тела компенсирует холод, идущий из-под двери. Что я наделал? Какая мерзость. Одновременно хочется сбежать, что бы Егор больше никогда и ничего не слышал обо мне, и прижаться сильнее. Саша – говна кусок, потому что её слова до сих пор крутятся в голове, как старая поломанная пластинка в не менее древнем проигрывателе. Это всё такая тупость, дурь, но есть в них что-то такое, из-за чего я не мог уснуть половину ночи и еле как проснулся. Голова забита всеми её фразами, которые она произносила в последнее время, но в то же время так пусто... — Проснулся? — Линч опирается на локоть, второй рукой поворачивая мою голову к себе. — Прости, я вчера немного переборщил... Да поебать мне. Пусть болит не только горло, но и всё тело – плевать. Когда я буду лежать в луже собственной крови, то точно не буду сожалеть об этом.