Мы и весь мир

На станции метро царит непривычно сильное оживление. Люди здесь всегда заняты делом, но сегодня нет такого напряжения, какое бывает обычно. Дети мелкими рывками рвут бумагу, скручивают её, создавая хрупкое подобие белой мишуры. Подростки, – те, что повыше – скрепят её на ларьки, столы, куда вообще придётся. Ирина руководит ими с раннего утра: говорит, куда нужно добавить декораций, кому нужно сделать ещё больше импровизационной мишуры, даже велит им поделиться друг с другом одеждой, что бы все выглядели более-менее празднично и со вкусом. Мы с Егором сидим на возвышении из ящиков, также колдуем над обрывками старых газет. Ира поручила нас сделать снежинки, как в детском саду, но это даже успокаивает. Ничего сложного: сложить газету несколько раз, оторвать тут, надорвать там... — А это не расточительство? — спрашиваю я у Линча. — Праздник же, — он пожимает плечами и слабо улыбается. — Людям хоть иногда нужна передышка. В каком-то смысле это правильно – расслабиться и хотя бы на сутки забыть, что такое апокалипсис. Просто на денёк перестать думать о кошмаре, который будет преследовать каждого жителя метро изо дня в день. — Не задумывайся! — Линч легонько пихает меня кулаком в плечо. Обожаю его за это. Егор никогда не позволяет грустить слишком долго. Иногда – да, но чаще – нет, и это прекрасно. Он контролирует даже чужие эмоции, и если признаться, то это дико привлекательно. Временами он теряет контроль, но для этого у него есть я, правда? Мы с ним пообещали контролировать друг друга таким способом. Закончив командовать детьми, Ирина быстро подходит к нам и вытягивает руки вверх. Егор берёт наши самодельные снежинки и аккуратно передаёт их, стараясь не рассыпать. Полы здесь всегда сырые от того, что все люди ходят только в обуви, поэтому если что-то упало – пропало. Ира крепко держит стопку снежинок обеими руками, даже прижимает их к груди, и молча уходит обратно на своё место. — Она взволнована, — говорит Линч. Я смотрю на неё ещё раз: движения спокойные, высчитанные до миллиметров и секунд, только глаза с зауженными зрачками какие-то странные. — Наверное, — я откидываюсь на руки позади себя. — Новый год – всегда огромное событие. Егор коротко кивает и кладёт свою ладонь сверху, на мою. Тепло от его ладони расползается до локтя, тело невольно замирает, когда я вспоминаю, что нас могут увидеть. Но, кажется, никому нет до нас дела: дети с высунутыми от усердия языками отрывают мишуру, взрослые носятся по всей станции, Кирилл старается указывать каждому проходящему мимо, а Марта с Даниилом помогают поварам. Сегодня, должно быть, будет куча еды. Саши нигде не видно, но она ещё неделю назад сказала, что не будет «заниматься ерундой».

***

Вместо вечерней тренировки Линч отпускает всех отдыхать или продолжать помогать на станции. Повара уже заканчивают готовку, так что им точно не помешали бы несколько лишних рук. Кто ж знал, что раскладывать порции на всё метро будет так трудно? Нужно отсчитать всё до граммов, чтобы у всех жителей были одинаковые порции, а также проследить за порядком. Повариха по имени Инна предупредила, что заставит ящики с алкоголем, но несколько особых желающих, кажется, готовы биться не на жизнь, а на смерть ради бутылки. Егор отправил к ней Кирилла (на удивление, тот даже не возникал), а остальных – к палаткам. Даниил и Марта, естественно, были в паре, а вот Ирина ушла сама, не дождавшись приказа. Саши всё также не видно. Я попробовал поискать в женской комнате, но её там не оказалось. Туалеты тоже были открыты, как и все остальные двери. Дверь в кабинет Болтона я даже не трогал. Вряд ли она там, правда? Хоть реднеки также будут заняты празднованием Нового года, на блокпостах всё равно попарно остались люди. И на первом же посте мне сказали, что «рыжая такая» ушла вперёд. Отлично, мне ещё и бегать за ней! Естественно, она нашлась на самом дальнем из них, прямо перед носом у реднеков. У них тоже царило оживление, но не такое, как у нас: прямо на блокпосте они уже передавали тёмно-коричневую бутылку из рук в руки и гоготали. Саша сидела сверху на мешках, набитых чем-то тяжёлым, и смотрела за этой картиной. Поздоровавшись с Тимофеем, я сразу же двинул к ней: — Не будешь отмечать? Она обернулась, но не задержалась на мне взглядом. Затем вытянула в бок руку, показав ту же бутылку, что была у толпы реднеков. Их, на самом деле, сегодня больше, чем обычно. — Буду, — ответила она. — Просто не с вами. Я тоже запрыгнул на мешки и присел рядом. — С чего вдруг? — Та бабка заперла водку. А тут мне дали выпить. — Разве это – «выпить»? — я показательно скривил лицо. — Кирилл договорится, нам дадут бутылку для тебя! Она делает глоток, кривит губы, но всё равно глотает это пойло и отдаёт мне. Достаёт ту самую пачку из внутреннего кармана куртки, и мы оба слышим тихий кашель позади. Тимофей поставил руки в бока, презрительно смотря на сигареты Саши. — Только одну! — говорю я. — Потом мы сразу уйдём. — Ничего не обещаю, — шепчет Саша. Моё терпение уже на исходе. — О, серьёзно? Ты реально хочешь отмечать Новый год на блокпосте? Да даже реднеки уйдут отсюда ближе к полуночи! Из толпы напротив кто-то начинает громко улюлюкать и смеяться, смотря в нашу сторону. Не пойму: это «да, дура» или «нет, придурок»? Саша это просто игнорирует и поджигает сигарету. Кисло-горький запах тут же бьёт в ноздри, и я спешу отсесть от неё хотя бы на полметра, чтобы дым не попадал прямо в лицо. — Там слишком шумно, — наконец говорит она. — Да брось! Кирилл и Ира проследят за всеми, а Даня и Марта... Ну, наверное, тоже, если не захотят заняться другим. — Хм, другим! — усмехается Саша. — У вас с Егором такие же планы? — Нет, мы не... — я оборачиваюсь, но Тима уже отошёл от нас на несколько метров. — Мы не обсуждали это. — Самое время. Давай, вали отсюда, а то пропахнешь. — Тимофей же... — Как-нибудь переживёт. Похоже, нет смысла больше спорить. Как и говорил Болтон, Саша – самая упрямая женщина в нашем оставшемся мире. Наверное, именно по этому в прошлую встречу для нас всё закончилось так быстро – он понял, что не сможет ей ничего доказать. Значит, я тоже умываю руки! Я делаю несколько шагов, отдаляясь от поста, как слышу: — Эй, идиоты! Я, старик с нашего поста и Тимофей оборачиваемся одновременно. Саша буквально за секунды успела подняться на ноги и поднять бутылку над головой, как какое-то королевское знамя. Она стоит спиной к нам, лицом к реднекам. — Я собираюсь нахуяриться в дрова, а не торчать тут до посинения! — продолжила она. — Сможете переплюнуть, олухи? Все реднеки, как один, подскочили на ноги и радостно воскликнули. Они тут же собрали вещи, которые принесли с собой, и поспешили вглубь красной ветки. Саша тоже спрыгнула с мешков и посмотрела на нас троих. — Чего встали? — удивилась она. — На станцию! Иногда её переменчивость очень на руку.

***

Как и было обещано, Кирилл договорился с Инной насчёт одной бутылки водки. Нехотя и с кислой рожей, но договорился. Саша аж просияла и обменялась с ним на своё пойло, которого оказалось даже больше половины. Как она не пролила ни капли, пока мы бежали от блокпоста до станции, собирая всех оставшихся – загадка. Егор дал мне лёгкого подзатыльника за то, что я пропал без предупреждения, но мне всё равно радостно. Сегодня соберутся действительно все жители станции, для того чтобы отметить Новый год. Как я могу быть несчастен? У меня не было друзей в школе, поэтому приходилось отмечать этот праздник с родителями. Потом только с отцом, даже в универе. Но тогда и не мечтал собрать больше сотни человек в одном месте, чтобы просто постоять рядом с Линчем в этой толпе, пока люди отсчитывают секунды до полуночи. — Десять! Саша толкает меня в бок, показывая на Марту и Даниила. Те успели немного выпить, и сейчас просто навалились друг на друга, держась за руки. — Девять! Мне тоже хочется. Я разворачиваюсь, надеясь найти Егора за эти несчастные секунды, но он уже стоит за моей спиной. — Восемь! Меня одновременно толкают в спину и тянут вперёд за руки. Я почти падаю, что Линч хватает под мышки и медленно отводит в сторону. — Семь! — Джон... — я еле слышу его слова за гулом толпы. — Не знаю, кого мне благодарить за то, что я встретил тебя. Мы отходим от толпы ещё немного. — Шесть! — Себя, дурачок! — не могу сдержать улыбки. — Ты ж тогда в подвал первый залетел. Он берёт меня за локти. Я вцепляюсь ему в плечи. — Пять! — Я не знаю, как жил без тебя раньше, — он наклоняется ниже. Как же не вовремя острый ком встаёт поперёк горла. Но мне нужно – нужно – сказать это. — Четыре! Он ведёт руками выше, переплетает наши пальцы. Поворачивает голову и целует мои костяшки почти неощутимо, но, боже, как же щемит сердце. — Три! Плевать, плевать, плевать на то, что он будет думать обо мне после этих слов. Я почти кричу, хочу, что бы он точно слышал: — Мне плевать, как мы жили в прошлом! Давай сделаем будущее вместе! Глаза Линча округляются, а меня вдруг пробирает на самое сильное смущение во вселенной. Хочу отвернуться, но он одной рукой перехватывает моё лицо. — Два! — Я никогда не говорил тебе, но... — он осекается. Сглатывает. Ему тоже сложно. Сложно выразить то, что мы должны были сказать друг другу ещё давно. Но если мы оба понимаем, то зачем вообще нужны слова? — Я знаю, Егор, — я сам тоже наклоняюсь ближе. — Один! — орёт толпа. — Джон... — шепчет Линч. В момент, когда по всей станции проносится оглушительный рёв из сотни голосов, наши губы соединяются. Приходится вздохнуть, но хочется углубиться в рот Егора. Вжать его в себя и не отпускать, пока нас не застукает кто-нибудь из отряда. Стыдно будет потом, а сейчас я просто тяну Линча на себе, сам прислоняюсь спиной к бетонной арке и позволяю себе повиснуть на нём. Он перехватывает меня за поясницу и лопатки, сжимает; дыхание сбивается. Я всегда задыхаюсь, когда он рядом. Когда Егор Линч передо мной, я учусь дышать заново. Он убивает меня. Он вытаскивает меня с «того» света. Я готов вечно метаться между мирами, телами, ведь если задержусь где-то, то он вытянет. Егор всегда вытягивает. Линч всегда затягивает. Собой, самим своим существованием. И я не хочу противиться. Я буду против, только если он захочет исчезнуть. Даже так я найду его. Выверну наизнанку всё метро, но найду. Это наш чёртов Новый год. Это наша, мать его, жизнь, и я ни за что от неё не откажусь.