7.
22 июня 2025 г., 01:53
Дневная смена гудела привычной какофонией: звенели телефоны, щёлкали клавиши, сновали люди — кто с кипой распечаток, кто с кофе, кто с проклятиями в адрес упёртого принтера. Всё шло по накатанному циклу будничной суматохи… пока входная дверь не распахнулась с таким грохотом, будто кто-то выбил её ногой. Грохот вспорол привычный ритм, и на секунду всё застыло. Кто-то едва не выронил стакан. А потом в здание ввалился он.
Гэвин. Шатающийся, небритый, с растрёпанными волосами, в помятой куртке, надетой набок. Рубашка вылезла из-под пояса, ремень болтался, словно его застёгивали на бегу или в темноте, дрожащими руками. Пахло перегаром и злобой. Он едва держался на ногах, но взгляд… взгляд был, как выстрел. Налитый ненавистью. Испуганный.
— Я его, сука, с землёй сравняю! — рявкнул он, громко, в гул, как взрыв.
Головы повернулись на него одновременно. Разом. Как по команде. Кто-то застыл с кружкой у рта, кто-то остановился на полуслове, кто-то замер в дверном проёме, не зная — входить или лучше нет. Он обвёл всех взглядом. Колючим. Холодным. Уставшим. И шагнул вперёд, шатаясь от алкоголя, словно весь мир пошёл волнами. В руке — Глок. Не наставленный, не угрожающий. Но он был. И этого было достаточно, чтобы напряглись спины и хрустнули шеи, когда кто-то слишком резко обернулся.
Шаг за шагом он приближался к лестнице, ведущей в IT-отдел. Лицо пылало, губы распухли — от бурбона, от ярости, от бессилия, которое вгрызалось в грудь. Он не знал, что именно толкает его вперёд. Инстинкт? Страх? Гнев? Или то дикое, тошнотворное чувство, что за ним больше ничего нет.
Кто-то попытался встать, один из стажёров потянулся к телефону. Ещё один метнулся прочь, споткнулся о стул, с грохотом свалил его. Остальные — переглядывались. Молчали. Не приближались. Он слышал только собственные шаги и стук крови в ушах. Как будто всё вокруг замкнулось в один узкий, длинный коридор, ведущий прямиком в пасть безумия.
— Гэвин! — голос разорвал пространство, как выстрел.
Он дёрнулся, обернулся, и увидел её — Тину. Все такая же чёткая, собранная, будто из другого, нормального мира, где всё ещё действуют правила. В её глазах тревога и непонимание, растущее с каждой секундой.
— Ты с ума сошёл? — она подошла ближе, но медленно, словно к дикому зверю. — Пьяный? С оружием? Прямо в департамент? Что у тебя в башке, Рид?
Он резко обернулся к ней. Лицо искажено не то гневом, не то паникой. Губы дрожали. За этой агрессией легко читался страх. Тот самый, парализующий, тот, что ломает изнутри и вырывается наружу в виде ярости. Грудь ходила ходуном, пальцы сжимали пистолет так, будто он был единственным, что ещё держало его в реальности.
— Он оставил мне видео… — глухо начал Гэвин, глаза налились мрачной сталью. — Ты бы видела, Тина. О да… ты бы сразу поняла, какого хрена я сейчас здесь. — он усмехнулся зло, криво, с отвращением. — Эта гнида каким-то образом скинула мне на личный компьютер прекрасный, просто охуительно душевный подарок — видео со мной. — он сплюнул на пол, будто само воспоминание было ядом. — Снято на ура. Почти порнуха, только, угадай что? Я, мать его, даже не знал, что снимаюсь. — выдохнул тяжело, словно голос выворачивался изнутри. — Вот так. Я в главной роли. Без сценария, без согласия, без шанса сказать «снято».
— Что ты несёшь? Кто — он? Какое видео? Какое, к чёрту, порно, Гэвин? — Тина нахмурилась, сделала шаг ближе, уже с явной тревогой в глазах, но голос пока держался.
Теперь она уже почти не сомневалась — он словил белку. Или что-то употребил. Или и то, и другое.
— А кто у нас, мать его, умеет шастать по больнице ночью, и, о ужас, никто этого не заметил? Кто может стоять у меня над башкой с пушкой, и никто, сука, даже не чихнёт? — он рассмеялся глухо, с надрывом, будто что-то внутри треснуло. — Напомни, у кого встроенная ГоуПро прямо в глазницах, а? Не притворяйся, Тина. Это он. Это, блядь, Ричард. — он выдохнул, и на секунду показалось, что он устал насмерть, но потом взгляд вновь вспыхнул. — Я не собираюсь ждать, пока он в следующий раз выскочит из темноты. Я найду его первым. И пристрелю.
— Ты не в себе, — тихо проговорила она. — Гэвин, если ты что-то употребил... — она только подошла ближе, аккуратно коснулась его руки. — Пожалуйста, пойдём. Я отвезу тебя домой, мы... — но договорить ей не дали.
Он рванулся, грубо вырываясь. Резко, с силой. Она едва удержалась на ногах, отшатнулась, чуть не упала. В глазах у него была ярость, жгучая, липкая, разъедающая изнутри.
— Не трогай меня! — рявкнул он так, что за перегородкой кто-то уронил чашку. — Да, блядь, не в себе! А ты попробуй быть в себе, когда тебя снимают, как дешевое мясо! — он сорвался на хриплый смех. — Я заебался, ясно? Я хочу, чтоб всё это говно закончилось. Хочу знать, где он будет и хочу, чтоб именно я, а не какой-то ебаный терапевт или кружок поддержки для обиженных, поставил в этом жирную, чёртову точку. — он сделал пару шагов назад, заламывая свободную руку в кулак, слова срывались с губ, как пули: спонтанные, сбивчивые, слишком быстрые. — Я должен найти его. Этот... кусок дерьма. С этим лицом, которое я, мать вашу, помню лучше собственного. — он выдохнул сквозь стиснутые зубы, будто едва удерживал себя от того, чтобы не закричать.
— Гэв... пожалуйста. Послушай. — Тина встала перед ним, не отступая. — Я не хочу, чтобы ты наделал глупостей. Я не враг тебе. Я просто... хочу помочь. Я боюсь за тебя, понимаешь? — она поняла, что нормального взрослого диалога не получится, пока Гэвин в таком состоянии, поэтому попыталась перейти на более простые фразы, прямо как с ребенком.
Он застыл. Несколько секунд молчал, а потом поднял на неё взгляд — и в нём вдруг вспыхнула такая боль, что её дыхание сбилось.
— Не смей жалеть меня, Тина! — он почти прошипел. — Ты вообще понимаешь, во что я вляпался? Думаешь, мне просто нужно выспаться? Думаешь, я пойду домой, подоткну себе одеялко, обниму подушку и засну, как младенец? Хочешь, чтобы я успокоился? — голос сорвался. — Да я, сука, не могу быть в безопасности даже у себя дома! — он прикусил губу до крови, но продолжил уже тише, почти выдохом. — Мне страшно, Тина. Не по-пацански. По-настоящему. Потому что если я не найду его первым — он найдет меня. И тогда уже не будет ни видео, ни намёков.
Она молчала. Просто смотрела на него. В нём больше не было того безумного огня. Только истощение. Только пустота. Гэвин вытер рот тыльной стороной руки. На пальцах — алая полоса. Горло саднило. Голос сел окончательно. И в этой тишине, которую не решался нарушить никто из присутствующих, он казался чужим. Потерянным. Отравленным до основания.
— Ты... Ты просто хочешь, чтобы я заткнулся, — выдохнул он, ткнув пальцем ей в плечо: жест резкий, почти детский, из той беспомощности, что рождает злобу. — Чтобы я снова стал удобным, да? Таким, каким все хотят видеть. Ну так слушай — иди к чёрту, Тина. Ты. И все остальные.
Она медленно выпрямилась. Больше не хваталась за него, не пыталась унять. Только смотрела. Глаза потемнели, подбородок едва заметно дрожал. Но голос, когда она заговорила, был твёрдым:
— Хочешь знать, что на самом деле страшно, Рид? Не то, что он вернётся. — Тина прищурилась, будто сдерживая слёзы или гнев. — А то, что ты так и не пережил, что Коннор ушёл, как бы ты это не прятал за гневом и ненавистью.
Он застыл. Внутри — как вспышка: режущая боль, внезапная и чистая, как ожог. Он открыл рот. Хотел возразить, защититься, соврать — хоть что-нибудь. Но не смог. Эти слова моментально отрезвили его, вернули в реальность. Он вдруг осознал, что только что сказал.
— Я не… — прошептал он, едва слышно. — Прости. Я не хотел...
— Да пошёл ты, Гэвин, — сказала она устало, без злобы, просто констатировала. — Прости — это последнее, что ты говоришь каждый раз, когда вытираешь об меня свои истерики. — и она развернулась.
— Тина…
— Нет. — она не обернулась, только сжала кулаки, как будто это могло удержать слёзы. — Хочешь его убить? В таком состоянии? Когда сам едва стоишь на ногах, как мешок с дерьмом, и руки дрожат? Хочешь подставиться под него? Что, надеешься умереть красиво? — её голос задрожал, но она тут же сглотнула. — Думаешь, я не вижу, как тебе страшно? Думаешь, я не знаю, что ты ненавидишь его не меньше, чем себя самого? — она выдохнула. — Если ты и правда хочешь его убить, то сначала убей в себе то, что тебя медленно сжирает. Потому что иначе он тебя просто добьёт. А я... я это не переживу. — и ушла.
Он остался стоять. Один. Пьяный и сломанный. Среди гробовой тишины, среди чужих глаз, полных страха, брезгливости и жалости. Как будто внутри него что-то только что сгорело. Или, наоборот, осталось выжжено дотла.
Он сглотнул. Сделал вдох. Один. И шагнул вперед. Он всё равно найдёт его. Пусть внутри только пепел — плевать. Он сжал кулак. Медленно. До боли в костяшках. Плевать. Он должен это закончить. Не сказав ни слова, он направился к необходимому отделу. Искать Ричарда. Искать правду. Или смерть. Его шаги грохотали по плитке, будто удары кувалды. Тяжёлые, рваные, словно каждое движение приходилось вырывать сквозь вязкий воздух. Его качало и не просто от алкоголя. Внутри бурлила смесь: ярость, страх, отчаяние, как ядовитый коктейль в старой кожаной фляге, которую кто-то встряхнул и кинул в костёр. Гэвин шёл, не видя ничего, кроме одной чёрной точки, застывшей перед глазами. Видео. Голос.
— Ты куда, Рид? — Джонсон вынырнул ему навстречу, ладони подняты в жесте примирения, лицо как у школьника, который забыл домашку. — Ты в порядке? Что случилось?
— Отвали, — бросил Гэвин, не останавливаясь ни на шаг. — Если хочешь помочь — не мешай.
— Ты пьян, — он попытался говорить мягко, почти по-доброму, но голос предательски дрогнул. — Ты не должен…
— А ты не должен был родиться, но раз уж вылупился — проваливай нахуй с дороги. — бросил Рид, даже не глядя.
Коллега отшатнулся, как от пощёчины. Остальные тоже: переглядывались, кто-то сжал челюсти, кто-то — кулаки. Но ни один не приблизился. Даже те, кто в другое время не прочь был потрепать Гэвина за дерзость, сейчас молчали. В его взгляде не было обычного бешенства. Это было что-то другое. Бездна. Безысходность, доведённая до той черты, где человек перестаёт различать, кого именно он ненавидит больше — себя или мир. И все понимали: он может нажать на спуск. Просто так. Ради тишины в башке.
— Гэвин! — лейтенант Моррис вышел вперёд, преградив путь. — Хватит. Это уже слишком. Поговори с кем-нибудь. Присядь. Охла...
— Пошёл на хуй, Моррис, — выдохнул Рид и толкнул его плечом, как мусорный бак на пути. — Я поговорю. С тем, кто мне должен. А не с вами, дешёвые декорации в костюмах.
Он даже не обернулся, когда Моррис что-то крикнул ему вслед. Ему было плевать. Плевать на них всех. На страх в их глазах. На жалость. На шёпоты. Он шёл к стеклянной стене IT-отдела, как к последнему бастиону. За дверью были интерфейсы, зацепки, доступы. Подключения. Точки входа. Всё, что мог оставить после себя этот мерзкий ублюдок.
Он не успел тогда. Проморгал, прощёлкал, просрал момент, когда ещё можно было остановить этот фарс, заткнуть пасть этому чудовищу, пока оно только начинало врастать в реальность. Он позволил этому пройти мимо — как идиот, как слепец, как безнадёжный придурок, верящий в случайности. Но сейчас не позволит. Сейчас у него есть цель, есть пульс в ушах, пистолет в руке и вся ярость, закипающая внутри, как бензин в канистре на костре. Он достанет его. Пристрелит. И, может быть, если повезёт, в голове наконец заткнётся этот мерзкий, тягучий звон — будто кто-то всё время шепчет в ухо, лезет в разум липкими пальцами, царапает изнутри голосом, который он знает лучше собственного.
Рука уже поднялась к панели доступа — дрожащая, но целеустремлённая, когда за спиной прозвучал голос. Уставший, тёплый, обжигающий своей неподходящей добротой.
— Рид. Остановись.
Это был Хэнк. Его ладонь легла на плечо — тяжело, как свинцовая крышка, с тем самым движением, в котором всегда было что-то от отцовского "постой, сын", что-то настоящее, до боли живое. Хэнк стоял позади него в сером, помятом, будто позабытом пиджаке, с усталым лицом и глазами, в которых отражались не годы — целые эпохи. Он не смотрел на Гэвина, как на сумасшедшего. Он смотрел, как на человека, у которого не осталось тормозов — только боль, и цель, и полная невозможность повернуть обратно.
— Послушай меня, — сказал Хэнк медленно, осторожно, будто каждое слово приходилось вытаскивать из горла ржавым крюком. — Я представляю, что ты видел. Но ты не должен делать этого. Не так.
— Не должен? — Гэвин резко дёрнул плечом, вырвавшись, и рассмеялся, глухо, хрипло, с надрывом, который больше походил на кашель, чем на смех. — А что я вообще должен, а? Может, лечь под машину? Пройти курс медитации? Сжечь себе глаза, чтобы больше не видеть его рожу? — он мотнул головой, будто пытался стряхнуть из головы наваждение. — Ты его защищаешь? Реально? Его? Ты же видел досье. Видел, что он сделал. Это не просто сбойник, это сука — ловушка. Он угроза, Андерсон.
— Он не Коннор, — тихо сказал Хэнк. — Это не он.
— Да иди ты, — прохрипел Гэвин. Без крика. Как плевок. — Ты вообще слышишь себя? Ты видел его лицо? Слышал, как он говорит? Его манеры, его... гримасы. Он двигается, как... как...
Он замолчал. Замер, как будто слова застряли где-то между зубами и глоткой, не решаясь вырваться. Стоял, тяжело дыша, чуть покачиваясь, будто волна догнала его и не отпускала. Лицо у него перекосилось не только от злости. Там была боль. Глубокая, невыносимая, из тех, что не кричат, а просто пожирают изнутри беззвучно.
— Он как Коннор, — прошептал он наконец. Тихо, будто боялся, что если скажет громче, то развалится. — Но не он. И это... хуже. Потому что я не знаю, кого вижу. И кого должен пристрелить.
Хэнк молчал пару секунд. Потом — всё тем же ровным голосом, чуть сиплым, но полным той чертовски раздражающей человеческой эмпатии, от которой хотелось выть:
— Ты не хочешь его убивать. Ты хочешь понять, почему...
— Заткнись, — отрезал Гэвин, не со злобой, а как просят выключить музыку на похоронах. — Просто... не сейчас.
Он снова повернулся к двери. Панель уже мигала — ожидала касания. И тут, словно ледяное лезвие, пронзила мысль, щёлкнула в затылке. Он замер. Ноги приросли к полу, пальцы сжались в кулак. Что-то изменилось. И не снаружи. В нём. В этом пространстве между прошлым и будущим, между болью и местью. В том месте, где когда-то было сердце.
Из-за колонны в углу зала вышел Фаулер. Строгий, как старый судья, и молчаливый, как вынесенный приговор, от которого не отмахнуться, не обжаловать, не спрятаться. Он двигался без суеты, почти бесшумно, и остановился в нескольких метрах — не слишком близко, но и не слишком далеко, чтобы не дать себе право вмешаться. Он ничего не сказал. Ни окрика, ни попытки уговорить, ни стандартного полицейского: «Ты сам понимаешь, что творишь?». Просто стоял. Смотрел. Без угроз. Без упрёков. Но с тем выражением на лице, которое хуже любого приказа. Будто уже видел, как это закончится. Будто всё давно решено. И знал, что остановить не сможет. Что никто уже не сможет. И именно это было самым пугающим.
— Ты тоже не вмешаешься? — Гэвин бросил вопрос через плечо, почти буднично, как будто спрашивал, есть ли у кого зажигалка.
Фаулер не ответил. Ни словом, ни жестом. Только едва заметно кивнул. Точно так, как кивают, когда признают поражение. Или вину. «Не могу». «Не сейчас». «Не хочу снова хоронить кого-то — хотя бы морально». Гэвин кивнул в ответ. Проклятое, тяжёлое согласие. Словно два палача, одобрившие приговор друг другу.
«Конечно. Ведь из-за тебя я теперь по уши в дерьме». — пронеслось в голове Рида.
Он повернулся и открыл дверь в IT-отдел. Сухой щелчок замка прозвучал, как финальный аккорд. В этот момент весь мир будто выдохнул — глубоко, с шумом, но не облегчённо. Просто на секунду притих. Напряжение не исчезло, нет, оно лишь сместилось как шторм, затаившийся перед ударом молнии.
Он вломился внутрь, как в крепость, которую давно собирался разрушить. Бумаги полетели на пол, кресло с грохотом отлетело в сторону. Гэвин опустился к терминалу и, не раздумывая, вбил ключ доступа. Его руки дрожали, но двигались точно, без задержек, с той пугающей автоматикой, которая появляется у людей, переживших слишком много и всё ещё не сдохших. Словно эти движения были не просто привычкой — частью тела. Вырезанной, вживлённой, незаменимой.
Поиск. Последние входящие сигналы. Остаточные метки. Координаты. Он знал, что Ричард оставил что-то. Не просто улики — крошки на снегу. Он хотел, чтобы его нашли. Или чтобы его нашёл он. Конкретно он. И он будет, сука, найден.
— Думаешь, я жертва? — пробормотал Гэвин, вглядываясь в поток строк, что сменяли друг друга с предательской скоростью. — Думаешь, ты охотник?
Он вбил последнюю команду. Резкий пик. Сигнал пойман. Координаты загорелись на экране, будто приговор, будто вызов. Промышленная зона. Заброшенный склад. Классика. Как в дешёвом триллере, где герой обязательно умрёт, но хотя бы красиво.
— Ошибаешься. Я не боюсь тебя.
Он поднялся медленно, с трудом, будто тело отказывалось повиноваться. Шатался под действием алкоголя. В глазах — цифры с экрана. Он смотрел на них, как на надгробие. Холодное, безличное, окончательное. Может, это был последний шанс. Может, последняя ошибка. Но это уже не имело значения.
Он вышел молча. Без слов. Как будто слова лишнее, ведь всё уже сказано, всё уже решено. Прошёл мимо тихо, но упрямо, будто каждое движение было гвоздём, вбитым в его собственный гроб. Он знал, куда идти. И не собирался возвращаться ни с пустыми руками, ни с пустым сердцем. Только с ответом. Или с телом.
Он спустился, как тень, соскользнул по лестнице, промчался сквозь остатки дежурной суеты. Проходя мимо кабинета Фаулера, не остановился. Но взгляд встретился. Через стекло. Как между мирами. Фаулер не вышел. Просто медленно откинулся в кресле, закрыл глаза и тяжело выдохнул. Словно от того, кто пошёл в ад, можно было защитить только молчанием. Он знал, что пытаться остановить Гэвина сейчас — всё равно что ловить торнадо голыми руками. Всё, что ему останется — потом. Когда всё рухнет. Когда придётся собирать обломки. Если от кого-то ещё останется хоть что-то.
Гэвин дошёл до парковки, забрался в машину, захлопнул дверь с таким звуком, будто хотел вышибить вместе с ней остатки сомнений. На полпути до выезда включил радио, как будто пытался забить тишину. Через десять секунд выключил резким движением, почти с матом. Всё раздражало. Вся эта бессмысленная болтовня, весь мир, весь звук. В голове было пусто. Почти. Нет, не так. В голове был он. Ричард. С этим лицом. С этим голосом. С этой грёбаной видеозаписью, как петлёй на горле. Он сжимал пальцы на руле так, что пластик скрипел, как кость под нагрузкой. Газ в пол. Плевать, если мотор сгорит, может, и у него заодно сгорит что-то внутри.
Если это ловушка — он идёт в неё сам. С пистолетом за пазухой. С болью в глазах. С яростью, которая выжгла всё человеческое, что в нём ещё оставалось.
