Чем больше цифра, тем громче выстрел

      На следующий день Гэвин проснулся с глухим, давящим ощущением, будто ночь вовсе не принесла покоя. Сон не запомнился — только тень тревоги и непроглядная тяжесть в груди. Он долго лежал, глядя в потолок, пока серое утро медленно просачивалось в комнату через жалюзи, окрашивая всё вокруг в бесцветный, усталый свет. Мир будто выгорел, оставив только усталость, запах дешёвого табака и остывшего кофе, забытого на тумбочке с вечера.       Когда он наконец поднялся и сел на край кровати, взгляд невольно упал в пол. Мысли не шли в стройный порядок — всё перемешалось: кровь, выстрелы, крики, огни, те лица, которых он больше не увидит. Вчерашняя перестрелка теперь казалась ему не просто столкновением двух группировок. Слишком уж точный был выстрел в того мужчину. Кто-то вмешался. Кто-то третий. И этот «третий» действовал слишком чётко, слишком профессионально. Не человек.       Он сжал ладонью лицо, выдохнул и почувствовал, как сердце болезненно стукнуло о рёбра. Рациональная часть твердит: «Очередной сбойный андроид. Очередной псих, решивший перевернуть мир». Логика цепляется за факты, требует не верить. Но сердце, это упрямое, идиотское сердце, шепчет обратное. Что, может быть, всё же… он. Ричард. Что, может быть, он снова нашёл способ вернуться, выжить, дожить до этого утра.       Он хотел верить. Чёрт возьми, как же он хотел.       Рид, конечно, понимал, насколько это нелепо. Если бы кто-то спросил, почему он цепляется за эту мысль, он бы не смог ответить прямо. Не потому что тот поцелуй выбил из него почву или потому что он втюхался, как идиот, в красивое лицо и ровный голос, с отголоском прошлого. Нет. Всё сложнее. Он просто снова почувствовал жизнь — ту самую, дикую, хищную, настоящую. Адреналин, который всегда приходил, когда рядом был Ричард. Потому что с ним каждый день мог закончиться смертью, и именно это заставляло чувствовать себя живым. Без него — пусто.       А ещё это лицо. Те движения, холодная сосредоточенность, мгновенная реакция. В них было слишком много от того, чего ему теперь не хватало. От уверенности, от смысла, от... прошлого. И Гэвин ненавидел себя за то, что всё это понимал. Он пытался оправдать собственную одержимость, придавая ей рациональные формы: мол, Ричард может быть ключом. Он знал слишком многое, он — последний, кто мог пролить свет на всё, что случилось. На Коннора. На истину, которую Гэвин годами гнал от себя.       Потому что если кто-то и мог знать, что произошло тогда — это был он. Только через Ричарда можно было, наконец, закрыть этот бесконечный, рвущий душу гештальт. Узнать правду. Жив ли Коннор. Где он. Счастлив ли. Или, если худшее всё-таки случилось, хотя бы убедиться, что он умер быстро, без страданий, не был растерзан, не стал игрушкой в чужих руках. И — Боже — как же хотелось верить, что это не было делом рук Ричарда.       Он повторял это мысленно, как молитву. Хотел верить. Должен был верить.       Резко поднявшись, он ощутил ломоту в теле — словно ночь выжала из него всё. На кухне — всё то же: беспорядок, пустые бутылки, холодная плитка под босыми ступнями. Гэвин машинально поставил чайник, потом передумал и заварил кофе — крепкий, горький, с запахом, от которого сводило скулы. Он пил прямо из кружки, не дожидаясь, пока остынет, — лишь бы занять руки.       На секунду взгляд зацепился за старую куртку, брошенную на спинку стула. На воротнике — тёмное пятно, засохшее, похожее на кровь. Он не стал проверять, чья. Просто отвёл глаза, схватил ключи, сунул сигареты в карман и, не оглянувшись, вышел из квартиры.       Дождь снова шёл. Тот же холодный, осенний, будто специально для таких утр. Гэвин натянул капюшон, сел в машину и включил двигатель. Салон наполнился тихим гулом мотора. Он бросил взгляд пассажирское сидение — на пустое место, где, кажется, кто-то должен был сидеть.       — Ну что, — пробормотал он себе под нос. — Пора снова лезть в дерьмо.       И, не дожидаясь, пока мысли догонят, вырулил со стоянки и направился в департамент. В голове стучало одно: если это действительно он… если Ричард жив… тогда всё, что он считал завершённым, только начинается.       Когда он вошёл в участок, пахло кофе, бумагой и дешёвым дезинфектором. Всё как обычно — та же серость, тот же шум, те же лица, будто застывшие в вечном цикле скуки и усталости. За их рабочим столом сидела Тина — с убранными волосами, уставшими глазами и привычной яростью в пальцах, которые стучали по клавиатуре, как по чьей-то черепушке. Судя по взгляду, брошенному на экран, она явно боролась с отчётом по вчерашней мясорубке. Заметив Гэвина, она вскинула голову, удивлённо подняла брови и криво усмехнулась.       — Неужто ты пришёл почти вовремя? Мир перевернулся, или просто календарь глючит? — она ухмыльнулась, пытаясь по доброму уколоть напарника.       — Неужто ты, как всегда, тут, с синдромом отличницы, — буркнул он, бросая ей в тон, и, проходя мимо, скинул куртку на спинку стула напротив. — Пойду, гляну кое-что в архиве.       — В архиве? — переспросила она, приподнимая одну бровь. — И по поводу чего? — она убрала пальцы с клавиатуры, полностью фокусируясь на Гэвине.       — По поводу вчерашнего дела. — Он сказал это небрежно, будто между прочим, но она мгновенно напряглась.       — Мы же всё осмотрели, — нахмурилась Тина. — Там пусто.       — А вдруг не совсем, — буркнул он, уже намереваясь пойти в сторону архива.       Тина с шумом отодвинула стул и резко поднялась.       — Ты опять начинаешь, да? — в её голосе сквозило раздражение, но под ним слышалась тревога. — Гэв, серьёзно, хватит копаться в этом дерьме. Перестрелка как перестрелка. Ни хрена там нет, кроме горы мертвецов и ведра крови. — она начала хаотично жестикулировать руками, это было одним из небольших знаков, что она была на взводе.       — Знаю, — коротко ответил он, не поворачиваясь. — Но кое-что в этом деле не даёт мне покоя. — он устало прикрыл глаза, зная что сейчас будет происходить.       — Конечно, — усмехнулась она, уже чувствуя, куда всё катится. — Дай угадаю — тебе снова привиделся тот дохлый андроид?       Он остановился, обернулся резко, не так, как хотел.       — Остынь, Тина. — шикнул Рид, не желая оказаться тоже на взводе, уже до жути не хотелось сейчас ругаться с ней.       — Нет, ты остынь, — шагнула она ближе, уперев руки в бока. — Ты живёшь этим блядским призраком уже полгода! Каждый раз одно и то же: “мне кажется”, “а вдруг”, “он бы так и сделал”. Ты себя слышишь вообще? Гэв, ты застрял. Полгода прошло, а ты всё ещё живёшь мыслями о нём. Он мёртв. И это не твоя вина.       — Спасибо, доктор, — пробормотал он, — запишусь к тебе на приём, как только решу, что хочу «отпустить прошлое». — Он усмехнулся — сухо, почти беззвучно, с той самой усталостью, что давно поселилась у него в глазах.       — Я серьёзно. Ты сам себя закапываешь. Каждый раз, когда ты так "по делам" куда-то исчезаешь, я знаю, что ты снова ищешь его. Следы, которых нет. — Тина фыркнула, но не отступила.       — Может, ты просто не хочешь признать, что он жив, потому что тогда твоя уютная картинка мира посыплется к херам? — парировал он, глядя прямо ей в глаза.       — Жив? Он, мать твою, самоуничтожился у тебя на глазах, Гэв! — в голосе прорезалась злость, но за ней чувствовалось что-то ещё, то ли страх, то ли усталость. — Ты сам это видел, сам подписал отчёт. Что теперь, решишь, что граната была игрушечной, а тириум на полу — чернила от ручки? — Она коротко хохотнула, нервно, зло.       — Может, и чернила, — лениво бросил он, голос хрипловатый, с тем самым надрывом, что появлялся у него, когда он уже устал спорить. — Тебе-то что.        — Мне то, что я твой напарник, мать твою, твой друг, которому не похуй на тебя! — вспыхнула Тина, откидывая папку на стол. — И я уже задолбалась наблюдать, как ты сам себя закапываешь. Ты стал злой, замкнутый. Постоянно торчишь в этих ебучих архивах, ищешь следы того, чего нет. — она раскраснелась, осознавая, что наверняка отдел уже слушал их.       — Ты просто не видишь, — отрезал он, не глядя на неё. — Всё слишком чисто. Даже экспертиза.        — А может, все же, просто перестрелка, — сказала она тише, почти устало. — Может, не всё в этой жизни — заговор или чья-то мёртвая тень.       Она шагнула к нему ближе и взяла его за руку. Рид хотел было отдёрнуть её, но передумал. Её пальцы были тёплые, настоящие, живые — контраст к его холодному упорству.       — Гэв, я понимаю, тебе хреново. Правда. Но ты не можешь всё время копаться в прошлом. Этот Ричард... он не был святым. — она смотрела в его глаза вкрадчиво, пытаясь теперь уже мягко и спокойно донести свои мысли и чувства.       — Зато был единственным, кто хоть что-то делал, — отрезал он, отводя взгляд.        — И умер как дурак, — жёстко сказала она. — Потому что не знал, когда остановиться. И ты туда же пойдёшь, если не перестанешь лезть в гроб добровольно.        — Ты говоришь, как будто я ещё жив, — Гэвин криво усмехнулся, покачав головой.         — Ха, — Тина хмыкнула, скрестив руки. — Иногда я вообще не уверена. От тебя веет кладбищем, Гэв.        — Зато у кладбища хоть порядок, — ядовито бросил он. — Не то что в твоих отчётах.         Тина прищурилась, но за раздражением в её взгляде пряталось беспокойство. Она знала, что он не просто устал — он треснул, как стекло, и продолжал ходить с осколками под кожей.        — Ты реально поверил, что он жив, да? — она сказала это почти шепотом.       — Я не верю, — глухо сказал Гэвин, наконец садясь за соседний стол. — Я просто не могу отделаться от ощущения, что он не закончил. — он потупил взгляд в стол, пытаясь успокоить свои нервы.       — А может, это ты не закончил, — тихо бросила Тина. — Может, тебе просто нужно кого-то обвинить, чтобы не смотреть на себя.        — Спасибо, психолог хренов, — процедил он. — Только оставь свои сессии при себе.        — Да пошёл ты, — отрезала она, но без злости. — Просто не хочу потом писать в отчёте, что мой напарник сдох от паранойи и чувства вины. — Гэвин бросил на неё косой взгляд, уголки губ скривились в мрачной усмешке.        — Запиши лучше: «ушёл, потому что понял — правда всё равно всех похоронит».        Тина тяжело выдохнула, глядя, как он направляется в архив.        — Чёрт, Гэв, — пробормотала она ему вслед. — Когда-нибудь твои мысли и настольгия сожрут тебя заживо. — Он только махнул рукой, не оборачиваясь.        — Уже начали, Тин. Уже начали. — Усмешка легла на лицо тенью, хищной и уставшей одновременно. — Да, конечно. — он резко подорвался с места, встал. — Нет, подожди, серьёзно, да? — он обернулся, словно продолжая спор с невидимым собеседником. — Тоже совпадение, что все эти ублюдки перестреляли друг друга как по команде.        — Гэв, — она покачала головой, едва не улыбнувшись с горечью. — Ты хочешь, чтобы он был жив. Вот и всё. Это не расследование, это твоя грёбаная зависимость.        Он замолчал, прислушиваясь к собственным мыслям, а потом глухо усмехнулся:        — Не переживай, — бросил он через плечо, выходя. — Моя смерть тоже будет «чистая». Как экспертиза.       — Да пошёл ты дважды, — вспыхнула Тина, но в голосе, за раздражением, проскользнула нотка, которую она тщетно пыталась спрятать — жалость, почти нежность, которую она ненавидела в себе всякий раз, когда он снова превращался в тень. — Я пытаюсь тебя вытащить из этой ямы, идиот, — устало продолжила она, голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — А ты снова туда лезешь. Как будто тебе там уютнее, чем среди живых. Ты хоть понимаешь, насколько ты стал невыносим? Ты ходишь, как привидение, живёшь между делом и воспоминанием, жрёшь кофе вместо сна, и всё ради чего? Чтобы доказать, что мертвец не умер? — Гэвин посмотрел на неё долгим, уставшим взглядом, без злости, без защиты. Просто усталость, та, что не лечится сном. В его взгляде было столько тихой обречённости, что Тине захотелось заткнуться, но слова уже сорвались.        — Он не просто мертвец, — тихо сказал Гэвин, почти шепотом. — Если он был способен на то, что сделал… тогда, может, кто-то там наверху решил, что такие, как он, не должны умирать.        — Господи, Гэв, ты слышишь себя? — она села и откинулась на спинку стула, глядя на него с горькой усмешкой. — Ты как тот наркоман, который уверяет, что «ещё один укол — и всё, потом брошу».        — Может, — буркнул он, глядя куда-то в сторону. — Но, чёрт возьми, этот укол хотя бы даёт смысл.        — Смысл, — повторила Тина, почти со смехом, но смех быстро перешёл в раздражённый выдох. — Смысл, от которого ты сам себя гробишь.        — Зато честно, — отозвался он, криво усмехнувшись. — Без иллюзий, без сраных отчётов и протоколов.        — Без жизни, — парировала она. — Гэв, ты сам себе вырыл яму и теперь гордишься, что можешь в ней лежать красиво.        — А ты гордишься тем, что умеешь вовремя забить и жить дальше? — огрызнулся он.        — Да, — холодно ответила она. — Потому что кто-то должен остаться, чтобы потом закрывать твои грёбаные дела.        — Милосердно, — усмехнулся он, иронично, но в этом слышалось что-то почти благодарное.        — Не милосердно, а потому что я не хочу, чтобы тебя хоронили как идиота, — бросила она, глядя прямо ему в глаза.        Гэвин выдержал этот взгляд. В его глазах мелькнула слабая, едва заметная тень — что-то вроде боли, сожаления, может, благодарности. Потом он просто кивнул, коротко, будто прощаясь.        — Слишком поздно меня вытаскивать, Тин. Дно уже уютное.        — И всё же, — сказала она тихо. — Если решишь подняться — я рядом. Только не жди, что буду вечно держать лестницу. Руки затекут.       — Не переживай, — усмехнулся он. — Я давно научился падать без страховки.       Он спустился в архив, где пахло пылью, металлом и чем-то старым, будто само время здесь застыло и сгнило. Серые шкафы, номера дел, стеллажи с коробками, где всё аккуратно подписано, но всё равно никто ничего не может найти. Лампочка под потолком мигала, издавая мерзкий, дребезжащий звук. Рид надел перчатки, маску — скорее по привычке, чем из необходимости. Вдохнуть этот запах прошлого без фильтра просто не хотелось.       Он долго рылся в отсеках, где хранили улики по перестрелке. Пакеты с одеждой, клочья бумаги, оружие с бирками, коробки с гильзами, номера, подписи — будто всё до безумия системно, но от этого не становилось понятнее. Всё, что он перебирал, казалось пустым, как будто за каждой уликой стояла не история, а лишь тщательно стертый след. Ни намёка на что-то постороннее. Ни крови, которая не принадлежала бы стрелявшим. Ни одного предмета, который хоть чем-то выбивался бы из привычной картины.       И только в одной коробке он заметил то, что выглядело странно — обычный, недорогой смартфон. По всем наблюдениям, они не должны были носить телефоны с собой, особенно на таких встречах. Но этот кто-то взял. И теперь он здесь, как последний немой свидетель.       Экран был треснут, но устройство всё ещё включалось. Гэвин включил его — и, разумеется, блокировка. Никаких шансов без пароля. Но взгляд его зацепился за обои — фотография. Маленькая девочка, лет шести, с безумно открытой, искренней улыбкой. В руках — крошечный котёнок с розовым бантиком на ошейнике. Наивно, по-доброму. Домашнее фото, сделанное где-то на кухне, на фоне старого холодильника, облепленного магнитами.       — Ну вот, — хрипло пробормотал он, глядя на экран. — Теперь ты без папки. Который оказался не в то время и не в том месте.       Голос прозвучал ровно, но внутри что-то кольнуло. Ему было жаль девочку. Потому что она точно не заслужила потерять отца. Она не виновата, что тот влез туда, куда не стоило. Не виновата, что взрослые идиоты решили поиграть в власть и контроль, и теперь кто-то должен расплачиваться. Но жалость не распространялась на самого отца. Эти ребята знали, куда лезут. А девочка… девочка теперь будет смотреть на фото и не понимать, почему папа не вернулся домой. Почему котёнок остался без ласки. Почему все вокруг шепчутся и прячут глаза.       Он опустил телефон на стол и некоторое время просто смотрел в одну точку. В голове всё смешалось: боль, злость, вина. Эта чёртова фотография вонзилась под рёбра острее ножа.       И вдруг — осознание. Всё это нужно остановить. Неважно, кто виноват, кто стрелял, кто заказал. Всё это вышло далеко за рамки очередной грязной разборки. Люди, конечно, не были святыми, но их семьи, их дети — они теперь живут в аду. И ради чего? Ради чужой выгоды? Ради скрытых экспериментов, о которых не шепчутся в полголоса даже в департаменте?       Гэвин сжал кулаки, и кожа под перчатками натянулась до боли. Он не знал, с чего начать. Понимал — он всего лишь сержант. Обычный коп, винтик в системе, где все решения принимаются наверху. Но в груди что-то не давало покоя. В глубине, где он сам боялся копаться, уже формировалась цель.       Если Ричард прав, если всё, что он говорил, хоть на крупицу правда, то за всем этим стоит кто-то, кто давно перешёл грань. Кто создавал андроидов, ломал их, вычищал память, использовал их как инструменты. Кто отдал приказ «зачистить» тех, кто стал неудобен. Кто научился нажимать на кнопки человеческой алчности, обещая лёгкие деньги и молчаливые гарантии.       И всё, что сейчас происходило, — последствия. Последствия одной чёртовой подписи.       Гэвин посмотрел снова на фото девочки. На её улыбку, на котёнка. Всё простое, живое, настоящее. То, что рушится первым, когда кто-то решает поиграть в бога.       Он выдохнул, сжал телефон в руке и сказал тихо, почти шёпотом:       — Дерьмо. Я не знаю, что делать...       Он снял перчатки, бросил их в урну, надел куртку и вышел из архива, чувствуя, как старый флуоресцентный свет гаснет за спиной. В груди оставалось то самое странное чувство — смесь злости и решимости, когда всё рушится, но ты всё равно идёшь вперёд, потому что другого выбора уже нет.