Чем больше цифра, тем громче выстрел

      — Почему ты с ними? — он спросил это так тихо, будто боялся услышать ответ. И всё-таки спросил. Слова едва выбрались наружу, больше похожие на выдох, чем на вопрос.       Ричард дернулся, будто этот вопрос ударил его сильнее, чем любая пуля. Но Гэвин услышал — недостаточно чётко, чтобы быть уверенным, достаточно ясно, чтобы взбеситься.       — А тебя это ебать не должно! — рявкнул он, выдёргивая руку из железной хватки Ричарда так резко, что тот даже не успел среагировать.       Он сорвался. Опять.       Блять. Чёртово «опять».       — Схуяли я должен перед тобой оправдываться? — Гэвин оттолкнул его двумя руками от себя, но вышло только оттолкнуться самому, его голос стал громче, хриплее. — Ты просто меня поцеловал, просто сдох, просто ожил и теперь делаешь вид, что всё по плану? Схуяли, Ричард? Объясни, блядский ты ресетнутый ублюдок!       Он вновь попытался толкнуть Ричарда в грудь, зло, с силой — но тот будто ждал удара, даже не шелохнулся, только глаза сузились, потемнели.       — А с того, — холодно прорычал он, — что ты, мразь, начал играть против меня. И мне это, ох, блять, как не нравится. — Гэвин не успел моргнуть, как Ричард сорвался.       Это было не движение — вспышка. Мгновение.       Он повалил Гэвина на землю с такой скоростью, что воздух выбило из лёгких. Спина ударилась о холодную грязь с противным чавком. Мокрая земля всплеснула под их пальцами. Ричард одним движением стащил с него маску и схватил его волосы — жестко, без сантиментов, — и вжал его голову в сырую почву, будто хотел оставить его отпечаток в земле.       Одной ногой он вдавил свой ботинок Гэвину в солнечное сплетение — так, что тот сразу захрипел, потеряв способность вдохнуть. Мир дернулся, шум крови забил в ушах. Грудная клетка болела, будто внутри разорвали что-то важное. Ричард плавно опустился на одно колено, нависая сверху, удерживая его так, будто у него не человек под ногой, а непослушная деталь, которую нужно зафиксировать.       Гайдинское небо дрогнуло над головой, но Гэвин видел только его — это ебаное ледяное лицо, где ярость, злость и чистый, животный страх смешались в одно. Все перед его газами начинало плыть и рябить.       — Ты охуел, — выдохнул Гэвин, и это вышло не столько как обвинение, сколько как сдавленный, вырванный из лёгких хрип.       — Нет, — Ричард склонился ниже, его дыхание обжигало ухо. — Я держался. Долгие, блядь, месяцы. А ты решил, что можешь влезть в мою войну, как в бар на перекус?       Гэвин попытался дёрнуться, но нога вдавилась глубже, прибив его к земле. Воздух уходил. Лёгкие горели. Но злость не угасала — наоборот.       — А ты решил, что можешь исчезнуть… как сортирная муха… и никто даже блядь не спросит, жив ли ты? — Рид прохрипел настолько громко, на сколько хватало сил.       Ричард дёрнул его волосы ещё сильнее, заставляя голову повернуться. Его глаза сияли тонкой, убийственной полоской синего, но голос был уже сорван, как у машины, что стоит на грани сбоя.       — Замолчи. — голос шипел, казалось, он сказал это даже не открывая рта.       — Хуй там! — Гэвин почти рассмеялся, срываясь на кашель. — Ты мне жизнь разъебал, слышишь? Ты и твоя полоумная копирка. Полгода! Полгода я думал, что ты труп, что я… что я… — он сглотнул, пытаясь вдохнуть хоть глоток воздуха. — Что это моя вина.       Ричард замер. Не отпустил. Не ослабил хватку. Но замер. Гэвин продолжил, уже не крик — рваное, злое, дрожащее признание:       — И теперь, когда я тебя вижу… живого, сука… ты давишь мне на грудь ботинком и рассказываешь, что тебе «не нравится»?       — Это всё не для тебя, Рид. Не твоя война. Не твоя смерть. — Ричард выдохнул и медленно наклонился так низко, что их лбы почти соприкоснулись.       — Тогда какого хуя ты устроил мне такую жизнь? — тихо, но так, будто слова били по металлу. — Если тебе до меня не было дела и ты хотел просто меня кокнуть. Зачем был тот поцелуй? Зачем всё это? Зачем ты меня оставил в живых, если тебе плевать?       Ричард закрыл глаза. Его корпус дрогнул — сбой, короткий импульс по внутренним контурам, как дрожь при лихорадке.       — Почему ты с ними, Гэвин? — голос Ричарда был ровным, почти механически спокойным, но в этой ровности звенело что-то нервное, тонкое, будто натянутая струна вот-вот лопнет. — Почему, чёрт возьми, именно ты?       — Да ебись ты конём! — Рид выдохнул хрипло, сорванно, с болью, которая уже путалась с яростью. Он рванулся, пытаясь выскользнуть из его хватки, лишь давление ботинка ослабло только для того, чтобы Гэвин мог сказать хоть что-то. — Ты серьёзно думаешь, что я с ними заодно? Что я просто встал утром и решил: «Хм, а не сменить ли мне сторону, блядь?»       Ричард рывком приподнял его голову все за те же волосы и впечатал обратно в сырую землю. И так пару раз. Мир у Гэвина на долю секунды поплыл, перед глазами вспыхнули белые точки — он судорожно вдохнул, с почти что стоном, хватаясь руками за предплечье Ричарда, чувствуя под пальцами знакомую, раздражающе знакомую силу.       — А на что это похоже, а? — Ричард наклонил голову, как когда-то делал, анализируя, но теперь в этом движении было больше зверя, чем машины. — Ты в их форме. Шёл с ними. Стоял рядом. Не прятался. Не бежал. — Он словно хотел выцарапать из Гэвина ответ, который сам боялся услышать.       — Потому что это прикрытие, идиот! — Гэвин сорвался, голос дрожал от крика, от злости, от нехватки воздуха. — Я влез к ним, чтобы узнать, кто ими рулит! Кто даёт приказы! Кто тебя, блядь, использовал или охотился на таких, как ты! Если бы я пришёл сюда с ордером, меня бы пристрелили ещё у парковки, ты тугой, безмозглый, параноидальный кускок пластика!       Ричард замер — на долю секунды. Мелькнуло что-то в его глазах, микросбой, дрожь подсветки под радужкой. Но он тут же перекрыл это презрительной усмешкой, холодной, как сталь.       — Удобная отмазка. Прямо по методичке. «Я шпион, а не предатель». Ты бы, Рид, хоть раз в жизни придумал что-нибудь нестандартное, чтобы меня удивить.       — Да пошёл ты нахуй со своими прозрениями! — Гэвин рванулся так резко, что Ричард на секунду дёрнул рукой, но лишь сильнее вдавил его за волосы волосы в грязь. — Ты, блядь, устраиваешь резню на каждом углу, убиваешь всех, у кого не тот взгляд, а потом строишь из себя судью и присяжного!       В его голосе было столько ненависти, что воздух между ними будто завибрировал. Но под ненавистью пульсировало куда более болезненное — предательство, шок, жгучая, выматывающая обида.       Ричард дёрнул его за волосы так резко, что у Гэвина на секунду потемнело в глазах — мир превратился в пульсирующее пятно боли. Он оказался притянут почти вплотную, настолько, что их носы едва не заделись, а дыхание Ричарда горячей, нервной струёй ударило прямо в губы Рида, заставив его инстинктивно дёрнуться, но не вырваться.       — Я убиваю тех, кто заслужил, — процедил Ричард, голосом, которым обычно говорят перед тем, как кому-то выстрелить в лоб. Он наклонился ещё ближе, будто хотел прожечь через Гэвина дыру взглядом.       — Да, конечно! — хрипло взорвался Гэвин, и в голосе его прозвенел злой, отчаянный смех. — «Заслужил»! Твоё ёбаное любимое слово! А кто решает, кто заслужил? Ты? Великий судья с процессором вместо совести? Ты вообще думал хоть минуту своей блестящей синтетической башкой, что среди них были обычные работяги? Курьеры, грузчики, водители — люди, которые просто хотели заработать, чтоб их дети не жрали воздух на ужин? Они даже не знали, куда вляпались! А потом их семьи остаются одни, убитые горем и им приходится разгребать твоё кровавое дерьмо!       Ричард сузил глаза. Лёд. Настоящий, мёртвый лёд, который даже не блестит — он просто замораживает всё, чего касается. Когда он заговорил, голос его стал ровным, каким-то жутко пустым.       — Знал бы ты, что потом делали с ними, — медленно прошептал он, и слова ложились на губы Гэвина тяжёлыми, холодными каплями. — Как издевались. Как ломали. Как резали "живых" и смеялись. Как ставили опыты, от которых любой нормальный человек обоссался бы от ужаса.       Он говорил тихо, но близость была такой, что Гэвин чувствовал дрожь в его губах — или это дрожали собственные. Ричард смотрел на него, скользя взглядом по его глазам, рту, снова глазам — будто не мог решить, что именно его злит больше.       — Да понимаю я… — выдохнул Гэвин, и в этот момент в нём впервые прорвалась настоящая, усталая, почти смертельная честность. — Я могу понять и тебя, и тех, кого ты грохнул. Но, чёрт побери, ты не туда бьёшь, Ричард. Ты крошишь верхушку, а дно айсберга смеётся и сидит в тепле. Они да, причастны. Но не по убеждениям. Им нужны были деньги. Любой ценой. Это не делает их чудовищами. Просто отчаявшимися. Прекрати убийства. Я прошу… — голос сорвался, смягчился, стал почти мягким. — Я сам не хочу всего этого дерьма. Я не стал их человеком. Я просто вошёл в их круг. Чтобы добраться выше. — После этого повисла тишина — тяжёлая, как свинец.       Ричард смотрел на него так, будто пытался пересобрать его фразы у себя в голове, но детали уже давно были сложены. Его рука всё ещё была в волосах Рида, но хватка ослабла — лишь тёплое давление пальцев.       Гэвин медленно опустил голову на землю, не ощущая сопротивления, будто сдаваясь на секунду миру, который слишком громкий, слишком жестокий и слишком нелепый. Он отвёл взгляд в сторону, выдохнул, чуть приоткрыл рот — словно хотел сказать что-то важное, выстрелить единственной фразой, которая могла бы повернуть всё вспять.       Но слова не вышли. Он закрыл рот, сглотнул, и в глазах мелькнуло что-то такое больное и упрямое, что даже воздух вокруг будто замер.       — Говори, что хотел. — Ричард выдохнул это почти сквозь зубы, но уже без прежнего звериного нажима, словно внутри него что-то нехотя вновь дало трещину.       Гэвин поднял на него взгляд — и Ричард, к собственному раздражению, заметил, как странно по-другому звучит его голос. Мягче. Тише. Словно Рид на секунду перестал быть тем хриплым, язвительным ублюдком, которого он привык знать.       — Ричард… — начал он, будто боялся, что любое резкое слово тут же всё разрушит. — Я… Я пытаюсь исправиться. За всё то дерьмо, что я натворил. И ты, блядь, прекрасно знаешь, что я не из тех, кто делает что-то из выгоды. Я и так угробил достаточно людей своим характером, своими решениями, своим вечным «пошли нахуй». И не только людей. Если у меня ещё есть хоть капля времени вытащить себя и других из той ямы, куда я когда-то нырнул головой — я буду цепляться зубами. Я буду вырывать у мира каждый шанс. Я буду пытаться помочь другим, чего бы мне это не стоило.       Он отвёл взгляд лишь на секунду, но этого хватило, чтобы в его голос вплелась срывающаяся, почти детская открытость.       — Я прошу тебя… блять… умоляю, прекрати. — Он сглотнул, моргнул слишком часто. — Ты же знаешь меня. Я скорее сдохну, чем стану кого-то умолять. Но это… это не поможет. Ни тебе, ни им. Они всё равно продолжат. Население закончится быстрее, чем они решат закончить вес это. Для них люди — расходный материал, мясо на конвейере. И даже общественная огласка не поможет.       Ричард опустил взгляд — и Гэвин увидел, как в нём что-то болезненно дрогнуло. Не логика. Не холодный расчёт. А то, о чём сам Ричард бы предпочёл никогда не говорить. То, что он вытравливал из себя годами. То, что когда-то называлось душой.       Его пальцы подрагивали — едва заметно, но достаточно, чтобы выдать внутренний разлом. Он не мог решить, что делать: Ударить? Удержать? Оттолкнуть? Обнять? Уничтожить?       Когда он заговорил, голос прозвучал глухо, металлически, будто прошёл через ржавую решётку:       — Ты думаешь, я не знаю? Ты думаешь, я не понимаю, что всё это — бессмысленная ебаная мясорубка? — Он поднял глаза, и в них темнела сталь. — Я видел их лица, Гэвин. Всех тех, кто даже просто стоял рядом. Тех, кто резали нас по частям. Знаешь, сколько из них хоть попытались вмешаться? Ни один. Ни один, сука. Они смотрели, как на шоу. Измывались хуже Отряда семьсот тридцать один.       Он придвинулся ближе, убрав ногу с его живота, будто этот жест требовал от него невероятных усилий. На миг он стал словно пустым — неживым, как будто под кожей осталась одна оболочка программы без зарядов и эмоций.       — Они не просто брали деньги, — тихо продолжил он. — Они сделали выбор. И я не могу больше делать вид, что мне позволено их прощать.       — А я и не прошу прощать, — выдохнул Гэвин, поднимаясь на локтях, кулаки сжались до белизны. — Я прошу остановиться. Ради себя. Ради Коннора, в конце концов.       Имя прозвучало тихо, но ударило, будто выстрел в упор.       Ричард дёрнулся. Реально дёрнулся — плечи резко вздрогнули, будто ему под кожу загнали раскалённую иглу. Глаза закрылись. Челюсть стиснулась так, что скулы проступили острыми тенями.       — Не трогай его, — выдохнул он хрипло, будто воздух резал изнутри. — Ты не понимаешь…       — Понимаю, — перебил Гэвин, и в его голосе появилась сила, которой он сам от себя не ожидал. — Ещё как понимаю. Люди там… — он на секунду запнулся, раздражённо выдохнул. — Они не какие-то, блядь, демоны на уровне педофилов. Да, они занимались грязными деньгами, но большинство из них просто пытались выжить. Долги, дети, больницы… обычное человеческое дерьмо, понимаешь? Не война, не армия, не террористы. Просто люди, которым не повезло оказаться в той же жопе, где и половина этого города. Коннор бы так не сделал, — сказал он тихо, но твёрдо. — Он бы не стал убивать людей только потому, что они оказались на дне. Он бы не пришёл к мужику, который крутился в долгах из-за лечения ребёнка, и не прострелил ему голову ради «порядка». Не стал бы. Ни при каких обстоятельствах. — Он усмехнулся — коротко, горько. — Коннор вообще был хреново совместим с идеей убивать людей, если честно. Даже когда им это, по всем законам логики, вроде как полагалось. — Гэвин поднял глаза на Ричарда. — А ты сейчас делаешь именно это — ходишь и выкашиваешь людей. И прикрываешься его именем. Не надо. Не делай из него оправдание для этой бойни. Понимаю, каково это — потерять того, кто был твоей, блядь, единственной опорой, — продолжил он уже тише. — И понимать, что ты сам всё просрал. Что не успел. Не сказал. Не исправил. Я был там, Ричард. В самом дерьме. И знаю, как оно затягивает. Как легко начать думать, что если уничтожить всё вокруг — станет легче. Не станет. Только хуже.       Ричард наклонился ближе, так близко, что между ними осталась лишь тонкая полоска воздуха.       — И если ты продолжишь — тебе уже не выбраться. Ты думаешь, мстишь им. А на самом деле ты делаешь ровно то, чего они хотят. Ты превращаешься в их ещё одну ошибку. Ещё один испорченный проект. Ещё одно оружие.       Повисла долгая, густая, почти удушающая пауза. Ветер лениво трепал волосы Ричарда, словно природа сама решила притихнуть и посмотреть, чем закончится этот идиотский по накалу, чудовищно личный разговор. Мир вокруг будто затаил дыхание — ни звука, ни малейшего движения, только тяжёлое напряжение, расползающееся по воздуху, как дым от тлеющего фитиля.       Ричард глубоко вдохнул и так же тяжело выдохнул, будто охлаждал перегретую систему, пытаясь удержать себя в рамках. Он медленно поднял взгляд на Гэвина. В этих глазах не было привычной ярости, агрессии или хищного блеска — только глухая, болезненная, почти человеческая усталость. Бессилие. Такая тишина внутри, что ей можно было резать кожу.       Он приблизился. Потом ещё. И ещё — пока Гэвин не ощутил его дыхание на своей коже, горячее, сбивчивое, будто андроид не дышал минуту, а теперь только вспоминает, как этим пользоваться.       — Ты… всё ещё умеешь заставлять меня сомневаться, — произнёс Ричард тихо, разрывая тишину на тонкие нити. — И это, блядь… опасно, Рид.       Гэвин усмехнулся так слабо, что это скорее напоминало боль, чем насмешку.       — А ты всё ещё умеешь бояться, — ответил он почти шёпотом. — И это охуенно правильно. Значит, в тебе ещё что-то живо… помимо всех твоих протоколов и любви к насилию.       Этот удар — словесный, точный, мягкий и жёсткий одновременно — стал последней каплей. Что-то в Ричарде хрустнуло. Лопнуло. Слетело с фиксатора.       Он прижал Гэвина к себе — резко, почти грубо, будто боялся, что тот исчезнет, если потянуть медленнее. Пальцы Ричарда вновь впились в волосы, притягивая ближе, пока расстояние между ними не превратилось в смешную иллюзию.       Ричард не отдавал отчета о своих действиях. Просто хотелось. Словно оно так должно быть.       Поцелуй был не романтичным, не нежным — ничего подобного. Он был отчаянным, рваным, злым, будто оба пытались выжечь друг в друге всё то, что копилось столько времени: злость, страх, вина, тоска, воспоминания, ненависть к себе и миру. Ричард целовал так, словно пытался удержать реальность, ускользающую из его рук; Гэвин отвечал так, будто хотел на секунду, хоть на долю мгновения, перестать быть человеком с разбитой жизнью.       И когда они наконец разорвали этот поцелуй, обоим пришлось ловить воздух, будто дрались, а не целовались.       Ричард прижал лоб к его лбу, закрыв глаза, будто боялся открыть — и увидеть, что Гэвин исчез или что этот момент был лишь глюком системы.       — Если я остановлюсь… — его голос дрогнул, сломался, будто ржавый металл под напряжением, — я не знаю, что от меня останется.       Гэвин держал его за предплечья, будто не позволял отстраниться. Будто сам боялся, что отпустит — и он растворится.       — Останется то, что я вижу сейчас, — выдохнул он. — Живой ты. Не пёс на поводке, не убийца, не их ёбаное оружие. Ты. Просто… ты.       Эти слова будто прошли сквозь броню, пробивая всё, что Ричард годами возводил вокруг себя. И впервые за очень долгое, болезненно долгое время он позволил себе почувствовать, как ломается внутри не код, не субрутина, не алгоритм — а то, что он отчаянно отрицал. То, что слишком похоже на душу.       И он не отвернулся. Не оттолкнул. Не выругался.       Он просто был рядом — и позволил себе быть живым.