Чем больше цифра, тем громче выстрел

      — Я не могу, — глухо сказал Ричард, чуть отстраняясь, словно воздух между ними внезапно превратился в густой бетон, вязнущий в горле. — Это не так просто, Гэв. Всё кончено. Они все мертвы. Все, кроме тебя. — Его голос сорвался на неровную вибрацию, будто микротрещины прошли по всему каркасу. — Если ты сейчас вернёшься, тебя же первого и схлопнут. Или пристрелят, как последнюю крысу, предавшую своих. Скажут, что это ты устроил всю резню, потому что больше некому. Потому что, блядь, удобно.       Он отстранился еще на пару дюймов, не отпуская Рида, словно пытаясь придать логике вес, который она должна была иметь, хотя говорил он не ради логики — он говорил, словно он человек, которого швыряет между страхом и злостью.       — У них теперь только один живой свидетель, и это ты, — продолжил он с ледяной чёткостью. — И, поверь мне, им важна не правда, а красивая версия. Им нужен виновный, которого можно ткнуть мордой в грязь и закрыть дело. А ты подходишь идеально: живой, вовремя оказавшийся не там, и выглядишь достаточно ебанутым, чтобы никто не задавал лишних вопросов. У них уже есть трупы, стволы, следы. Им нужны не факты — им нужно завершение. И твоё имя всплывёт без всякой помощи.       Гэвин слушал его спокойно, слишком спокойно для человека, которому только что расписали потенциальную казнь. Потом тихо фыркнул — и в этом фырканье не было ни истерики, ни сарказма. Только тот самый упрямый стержень, что всегда делал его таким, каким он был: неудобным, несгибаемым и бесконечно раздражающим.       — Прекрати, — сказал он тихо, но с нажимом, будто ставил точку ножом. — Всё не так безнадёжно. Я смогу это разрулить.       Ричард резко дернулся, будто его ударили словом.       — Как, чёрт тебя побрал? — рявкнул он. — Придёшь туда и скажешь, что просто оказался не там, не с теми? Что свалился на них с небес? Что чудом выжил в мясорубке, где ни один мудак не остался стоять на своих двоих? Да тебя даже слушать не будут, Гэвин. Ты понимаешь? Не. Будут. — его голос стал более вкрадчивым, непонимающим.       — А если я скажу, что сбежал, — спокойно произнёс Гэвин, как будто обсуждал прогноз погоды, а не собственную потенциальную смерть. — Что струхнул, когда началась бойня. Что рванул в кусты, пока всех крошили. Что кинул своих и бежал, как последняя ссыкуха. Или вообще я туда не приходил, нагадил в штаны раньше, чем дошел до нужных координат.       Ричард нахмурился. Тяжело. Долго. Он даже чуть наклонил голову, как будто пытался считать из Гэвина какую-то новую информацию, которой у того не было никогда.       Он смотрел так, будто не верил не словам — а тому, что Гэвин готов говорить о себе подобное всерьёз.       — Ты хочешь выставить себя трусом? — голос Ричарда был натянутым, как проволока, и в нём мелькнуло что-то острое, почти обиженное, будто сам факт этого признания резал его изнутри.       — Да, — коротко и почти безвольно ответил Гэвин, даже не пытаясь оправдываться. — Если это спасёт мне жизнь и поможет тебе, то пусть. Хоть трусом, хоть последней дрянью, хоть кем угодно. Мне плевать, как это будет выглядеть. Главное, чтобы всё не закончилось на этом грёбаном поле, среди грязи и крови. — Он говорил это тихо, но в его тоне звучала такая исчерпанная, выгоревшая честность, что она пробивалась сквозь ночь как свет от сигареты в темноте.       Ричард опустил взгляд. Его плечи дёрнулись еле заметно — сбой, нерв, что-то не выдержало. Дыхание стало тяжёлым и неровным, словно каждая мысль давила на грудь металлическими плитами, а каждая эмоция пыталась пробиться наружу и ломала систему изнутри.       — Ты не понимаешь, Гэв… — голос его был чужим, грубым, будто простуженным. — Они не отпустят тебя. Даже если поверят, что ты просто сбежал — ты всё равно свидетель. А свидетелей Танатос не оставляет. Никогда.       Гэвин молчал несколько ударов сердца, будто переваривал не слова — приговор. Потом медленно, осторожно, как к дикому зверю, который может сорваться в любой момент, придвинулся и сократил и без того небольшую дистанцию.       — Тогда я не буду бежать, — сказал он и остановился почти вплотную. — Я просто сделаю вид, что ничего не знаю. Что всё вышло случайно. Что я… — он сглотнул, — что меня ранили, я потерял сознание. А когда очнулся, то в страхе, бреду и агонии ушел. У меня есть связи, есть люди, которые могут закрыть глаза, могут прикрыть. Слышишь? Я не позволю им.       Он говорил искренне — так искренне, что это звучало почти болезненно, до надрыва, до дрожи, которая бывает только у тех, кто терял слишком часто и слишком глубоко, и теперь готов порвать глотку любому, лишь бы снова не остаться один.       Ричард смотрел на него молча. Долго. Слишком долго. Его губы едва заметно дрогнули — неясно, от попытки усмехнуться или от того, что что-то внутри него хрустнуло под давлением этих слов. Он будто не знал, как это — когда за него кто-то пытается бороться, не приказывая, не программируя, а просто… выбирая.       Внутри всё ломалось, как если бы каждое слово Гэвина выдирало с мясом его собственные убеждения, привычную жестокую логику, тот щит, которым он прикрывал себя годами.       — Ты, чёрт возьми, сумасшедший, — выдохнул он наконец. Голос сорвался, стал тише, но жёстче.       Порыв ветра прошёл между ними, будто пытаясь встряхнуть — одного из ярости, второго из отчаяния. Ричард хотел что-то ответить, уже открыл рот, но не смог. Горло сжалось, словно его перекрыла невидимая рука.       Он только тихо, почти неслышно выдохнул и посмотрел на Гэвина так, как никогда раньше: устало, тяжело, почти… нежно. Словно в нём впервые остыло пламя злости и обнажилась та хрупкая, пугающая часть, которую он всю жизнь прятал.       В его взгляде не было ярости. Только смятение. Только опасная, выматывающая тоска по тому, чего он боялся сильнее смерти. Только то, самое хрупкое, что он, как бы ни хотел отрицать, снова начал чувствовать.       Молчание между ними стало таким густым, что казалось — если протянуть руку, оно оставит на коже вязкий след. В этом тягучем воздухе что-то неумолимо смещалось, будто их обоих тихо, медленно стягивало в одну точку. Всё вокруг — поле, сырость, запах крови и пороха — перестало иметь значение. Важным стало только то, что они были слишком близко, дышали одним воздухом, и ни один не делал шаг назад.       Ричард двинулся первым — и сделал это с той осторожностью, какая в нём вообще не должна была существовать. Прежде чем Гэвин успел выдать какой-нибудь колючий комментарий или хотя бы поднять плечо, он почувствовал, как Ричард касается его губ. Не резко, не как тот зверь, которым он был минутами раньше, а медленно, с пугающе бережной точностью.       Тепло этого поцелуя било в виски почти болезненно. Слишком живое. Слишком настоящее для того, кто всё ещё упорно считал себя машиной с плохими параметрами.       Гэвин дёрнулся — скорее от удивления, чем от протеста. На вдохе он пробормотал что-то неразборчивое, возможно «стой», возможно «ты чё», но вместо того чтобы оттолкнуть Ричарда, сам же отвечал на поцелуй, утыкаясь рукой ему в грудь и отвечая так, как отвечают только те, кто давно перестал верить, что им положено хоть что-то хорошее, но вдруг обнаружил под пальцами тёплое, живое, упрямое — и не смог отказаться.       Поцелуй стал глубже. Спокойнее. Тягучее. И с каждым движением Гэвин чувствовал, как дрожь в груди Ричарда усиливается, будто тому приходилось удерживать нечто гораздо страшнее, чем простую ошибку системы.       Гэвин оторвался первым — тяжело, будто пришлось прорезать кожу. Их лбы соприкоснулись, дыхание ударило в одно пространство, горячее и сбивчивое.       — Ричи… это… — выдохнул он, не понимая, что больше сбивает — кровь, адреналин или то, что только что произошло на грёбаном поле среди трупов. — Не то место. Я, блядь, вообще не уверен, что хочу, чтобы это было именно здесь…       Он не успел договорить.       Ричард приложил палец к его губам — так тихо, будто закрывал ему рот не силой, а последним оставшимся нервом. Его голос прозвучал хрипло, с какой-то отчаянной трещиной, что не вписывалась ни в одну модель поведения:       — Заткнись. Просто… заткнись на пять минут.       Это не было приказом. Это было просьбой, почти болезненной, как у того, кто боится, что если ему дадут сказать ещё слово правды — он рухнет.       Гэвин замолчал, хоть это и далось ему с трудом.       Ричард поднял руку. Медленно, до неприличия медленно. Пальцы коснулись его бока поверх одежды — прикосновение было настолько осторожным, что казалось: ещё чуть-чуть, и он отдёрнет руку, испугавшись самого себя. Словно трогал не человека, а тонкий фарфор, которому достаточно легкого движения с усилием, чтобы раздавить.       В глазах Ричарда мелькнул свет — резкий, рваный, как вспышка повреждённого контура. Сбой. Ошибка. Предупреждение. Но он не отступил.       Его пальцы дрожали. Реально дрожали — будто он не андроид, а парень, который впервые решился коснуться того, чего желал слишком долго и слишком тихо.       — Я… — начал он и тут же осёкся, словно голос сорвался на пустоте. Моргание — слишком частое, сбилось в цикл. — Я не знаю, как… правильно. Я не должен… я никогда…       Фразы прерывались, ломались, будто каждая следующая наталкивалась на новую внутреннюю ошибку. Грудь поднималась слишком часто, температура росла, мышцы подёргивались микроспазмами. Он выглядел так, будто его собственная система сама же пыталась выдернуть штекер, не справляясь с загрузкой эмоций.       Гэвин медленно положил свою руку поверх его дрожащей ладони. Тепло на тепло. Плоть на металл, который ощущался ничуть не хуже.       — Эй… — сказал он тихо, почти неслышно для обычного уха. — Тихо.       Ричард прикрыл глаза, выдохнул резко — горячо, сбивчиво. На секунду он почти уткнулся в него щекой, как будто искал опору, которой никогда прежде не было. Потом снова склонился к его губам — ещё мягче, ещё тише, словно этот поцелуй был не продолжением страсти, а попыткой собрать себя обратно из обломков.       Он касался его так, будто учился дышать заново — медленно, неровно, будто вдох мог разорвать ему грудную клетку, а выдох — стереть последние остатки здравого смысла.       Ричард двигался осторожно, странно неловко для того, кто несколькими минутами раньше разделал людей как мясник на адреналине. Его руки словно перешли в другой режим — не боевой, не охотничий, а… исследующий. Неуверенный. Робкий. Почти стыдливый.       Он трогал его, как будто действовал на ощупь всей своей сбойной сущностью, изучая путь не только кончиками пальцев, но и чем-то глубже — тем, чего он в себе даже не признавал. Пальцы скользнули выше, вдоль рёбер, сами по себе замедлившись, будто спрашивали разрешение.       Гэвин не отдёрнул руку. Только втянул воздух — коротко, так тихо, что обычный человек не услышал бы, но для Ричарда это был сигнал громче выстрела. Его глаза дрогнули. Он будто получил одобрение. Или наказ — продолжать.       Прикосновения стали увереннее, но не перестали быть трогательными. Как будто этот чёртов андроид впервые держал в руках что-то, что может разбиться. Не плоть — доверие. Человека.       Его пальцы двигались по коже Гэвина под футболкой, и тепло отдавало в сенсоры так, что у него без предупреждения перехватывало дыхание. Внутри что-то рвано дрогнуло, и биосистема выдала скачок температуры, давления, всего, что только можно — словно он перегружался из-за простого человеческого тепла.       Гэвин чувствовал, как что-то поднимается в нём — густое, тягучее, предательское. Возбуждение, которое он грёбаным образом не планировал показывать. Он мог тысячу раз повторять себе «не время» и «не место», но тело — упрямое, живое, тёплое — отзывалось на каждое осторожное касание. Голова кружилась, кажется, что он горел изнутри. В буквальном смысле.       Никто давно не трогал его так. Не грубо, не нагло, не уверенно. А так, будто он… важен. Будто его можно сломать, и этого нельзя допустить. И этого было мало, до боли мало — и одновременно слишком много, до паники.       Его тихий, сорвавшийся стон заставил пальцы Ричарда дрогнуть ещё сильнее. Андроид скользнул ладонью выше — к грудной клетке — и задержался там, будто пытался почувствовать сердце. Оно билось слишком быстро. Слишком живо. Слишком.       Большой палец едва надавил — всего чуть-чуть — и Гэвин понял, что, если не возьмёт себя в руки немедленно, он сорвётся. Стон подступил к горлу так резко, что пришлось прикусить губу, чтобы не позволить ему вырваться.       — Рич… — выдохнул он, но имя прозвучало скорее как стон, чем как слово. — Слушай… так нельзя… — Голос дрожал. Чёрт, он сам дрожал.       Особенно когда пальцы Ричарда прошлись ниже — едва, мимоходом, но достаточно, чтобы тело Гэвина откликнулось рывком жара вниз по позвоночнику.       Он схватил обе его кисти. Не чтобы оттолкнуть. А чтобы не дать им опуститься ещё ниже — не дать себе сорваться окончательно.       — Здесь, блядь… — прошептал он сквозь зубы. — Тут ни место, ни время. Мы оба… мы нихера не думаем нормально…       Ричард поднял взгляд. И Гэвин замолчал. Потому что в этих глазах было что-то голое — рваное, светящееся, как оголённые провода. Ошибки, сбои, отчаяние и… желание. Такое явное, что казалось, воздух дрожал.       — Я думаю, — тихо сказал Ричард. — И именно поэтому продолжаю.       Он наклонился, коснулся губами его шеи — почти невесомо, едва ощутимо, но так медленно, что по телу Гэвина прошла дрожь, нервная, горячая, предательская. Голова запрокинулась назад сама, хоть и на одну секунду. Но одной секунды Ричарду хватало, чтобы потерять последние остатки самообладания.       Он придвинулся ближе, бедром прижимая Гэвина так, что тот почувствовал всё — реакцию, желание, сбой, всю эту грёбаную смесь, что делала Ричарда сейчас не машиной, а чем-то гораздо опаснее.       Системы Ричарда дрогнули — так явно, что это почти было слышно. Тонкая вибрация по телу, микроспазмы в синтетических мышцах, светлые вспышки ошибок за зрачками.       — Гэвин… — его голос сорвался окончательно, хрипом, почти жалобой.       И в этот момент Гэвин понял всё. Он действительно заводится. Он действительно хочет. Он — как бы странно это ни звучало — живой. И именно поэтому его надо остановить. Хотя всё тело Гэвина орало ему: «Не смей».       Гэвин всё-таки нашёл в себе то остаточное упрямство, которое всегда вытаскивало его из самых жалких, обречённых ситуаций. Пальцы дрожали, но он сжал руки Ричарда, впившиеся в его талию, и выдохнул хрипло, будто голос царапал горло изнутри, но твёрдо, без привычных колебаний:       — Стоп. Рич… Стоп. Я серьёзно.       Ричард застыл мгновенно. Не дёрнулся, не отшатнулся — просто выключил движение в себе, будто внутри щёлкнул аварийный предохранитель. Несколько секунд он даже не моргал, зависнув в странной мёртвой неподвижности, не то оцепенев, не то подавляя в себе что-то слишком рискованное. Потом медленно, почти вязко, будто возвращался откуда-то с глубины, где воздух был роскошью, отстранился ровно настолько, чтобы дать Гэвину хотя бы кусок пространства для вдоха.       Гэвин перевёл дыхание — одно, второе, третье — и в этот момент Ричард словно резко сменил режим, как будто внутри клацнули сервоприводы. В голосе появился стальной, матовый контроль, слишком быстрый, слишком резкий, почти механический — настолько неестественный, что казался ещё более опасным.       — Ладно. Хорошо. — Он отвёл взгляд чуть в сторону, будто смотрел не на землю, а в собственный сбой. — Тогда… дальше по делу.       Гэвин всё ещё чувствовал его дыхание на своей шее, тёплое, липкое, почти вызывающее, и не мог прийти в себя достаточно быстро, чтобы скрыть дрожь в груди. Голова все еще кружилась, рассудок затуманился. По телу уже прошла холодная дрожь, словно он был на морозе без одежды. Он резко, грубо хмыкнул, вытер лицо ладонью, будто хотел стереть с него и жар, и остатки смятения:       — Ну да. По делу, блядь. Охуеть как вовремя. — Он попытался не смотреть на его губы, особенно после того, как эти губы пару секунд назад почти сорвали ему контроль.       Ричард, похоже, сарказм не обработал — либо реально не услышал, либо намеренно проигнорировал, списав на несущественное. Он поднялся на одно колено, оглядел поле вокруг коротким, резким, почти хищным движением, и уже другим тоном, тихим, низким, слишком хладнокровным, произнёс:       — Тебе нельзя домой. — Это прозвучало так, будто он ставил диагноз с вероятностью летального исхода. — Танатос тебя там найдёт. И за пять минут превратит в мясной фарш, пока ты ещё шнурки развязываешь.       Гэвин фыркнул, зло, устало, почти смиренно с собственным идиотизмом:       — Да я и сам знаю, блядь.       Он уже понимал, что разговор пошёл в ту сторону, где Ричард традиционно превращается в непробиваемый бетон, а он — в воплощённое упрямство на двух ногах, и ничем хорошим это обычно не заканчивалось.       — И на работу ты тоже не вернёшься, — продолжил Ричард тем же безэмоциональным, почти хирургическим тоном, будто зачитывал протокол вскрытия. — Там тебя вычислят быстрее, чем ты успеешь что-либо понять. Ты стал свидетелем.