Чем больше цифра, тем громче выстрел

      — Замечательно, — хмыкнул Гэвин, криво, почти истерически. — А жить-то где, гений стратегической обороны? В мусорном баке? В будке у собаки? На чердаке у голубей? Может, сразу в шкафу у соседки, чтобы полный олл-ин по унижению?       — У меня. — Ричард моргнул спокойно, равномерно, без малейшего раздражения, словно этот вариант он отработал заранее в десяти симуляциях.       — Что? — Гэвин едва не поперхнулся собственным воздухом. — Ты издеваешься? У тебя? Серьёзно? — он почти засмеялся, настолько бредовым ему это показалось.       — Да. — Лаконично, жёстко, механически. Никаких оговорок, сомнений, попыток объяснить — просто факт, выкинутый на стол на стол. — Это самое безопасное место.       — Безопасное? У тебя? — Гэвин смотрел на него с выражением человека, которому только что заявили, что Земля плоская и стоит на трёх андроидах. — Рич, алло, ты вообще слышишь себя? Ты — ходячий, блядь, маяк для всего ненормального в этом городе.       Ричард чуть приподнял одну бровь — едва, экономно, как будто эмоции для него были ресурсом, который нужно тратить строго по норме.       — Меня никто не ищет. Я официально мёртв. Я труп. Понимаешь? — его взгляд был до жути серьезным, Гэвина даже трухнуло на секунду.       Он двинулся ближе, мягко, но настойчиво, высвобождая своё хищное, уверенное движение. Наклонился слегка, так, что Гэвин почувствовал его взгляд почти физически.       — Никому даже в голову не придёт, что кто-то прячется у трупа. Это слишком тупо. Даже для Танатоса.       Гэвин провёл ладонью по лицу, словно пытался стереть с себя весь этот цирк, и пробормотал сквозь усталую ухмылку:       — Да, заебись. Обожаю. Просто супер план: жить у мертвеца. Прям сценарий для комедии — такая, знаешь, тёплая семейная хуета. Я, ты и твой статус «официального трупа», живём дружно, едим лапшу быстрого приготовления, прячемся от всяких ублюдков… романтика, блядь.       — Альтернативы? — без тени улыбки, без малейшего намёка на гибкость, спросил Ричард. Словно подводил итог аутопсии, а не обсуждал будущее живого человека. — Дом — смерть. Работа — смерть. Улица — ускоренная смерть. — Ричард по-человечески закатил глаза. Это было стремно.       — Вау, — процедил Гэвин, моргнув медленно, как кот, пытающийся отключиться, чтобы не слышать бред. — На фоне твоих прогнозов у меня рак внезапно выглядит симпатичнее.       Ричард не смутился, не отступил, просто мягко, но с той своей металлической неизбежностью продолжил:       — У меня есть место. Камеры я давно вывел из строя. Патрулей рядом практически нет. Они туда не полезут, просто потому что там нечего искать. Им даже в голову не придёт, что ты рискнёшь быть рядом со мной.       — Почему? — Гэвин усмехнулся резко, зло, с той кислотой, что появляется только у людей, у которых в голове уже бутылка виски и паника на фоне. — Потому что ты зомбак, а я дурак?       Ричард чуть наклонил голову — не по-человечески, а с той точностью, будто внутри у него подбирались альтернативные ответы и сортировались по вероятности того, что Гэвин не швырнёт в него камнем.       — Да. — Никакого стыда, никакой попытки смягчить. — И потому что ты жив, а я — по документам нет. Ты последний, кого они будут искать рядом со мной. А стоит начать с того, начнут ли меня искать когда-либо вообще.       Гэвин сжал губы, будто пытался удержать внутри набор матов повкуснее. Потом выдохнул — зло, тяжело, обречённо, как человек, которому только что официально предложили выбрать между гильотиной и медленным утоплением в бочке.       — То есть по сути выбор у меня такой: либо жить у серийного андроидного резака-самоубийцы… либо лечь в пакет и быть аккуратно вынесенным на помойку?       — Я надёжнее, чем пакет, — полностью серьёзно сказал Ричард. Настолько серьёзно, что Гэвин чуть не расхохотался от отчаяния.       — Твою мать… — он закатил глаза так, будто хотел увидеть там альтернативную вселенную, где у него есть нормальные планы на вечер. — Ты хоть раз шутишь осознанно? Или это у тебя всё в автопилоте идёт?       — Могу попробовать, но это будет хуже, — абсолютно честно признался Ричард. Ни намёка на иронию. Даже бровью не повёл.       Пару секунд они просто были в таком же горизонтальном положении, глядя друг другу в глаза — злые, нервные, загнанные обстоятельствами, как два идиота, которых жизнь решила свести в самый хуёвый момент в истории города. И потом Гэвин взорвался:       — Кароче, отвали от меня. Я справлюсь! — его буквально перещелкнуло, крикнул он так, что голос сорвался на хрип. — Я не ребёнок, чтобы ты меня под ручку таскал! Я не какая-то там хрупкая херня, которую нужно прятать под кроватью! Я могу сам! Я всю жизнь сам, чёрт бы её побрал!       Грудь его ходила часто, жарко, пальцы дрожали от злости и холода, и он ненавидел, искренне, что часть этой злости была адресована не Ричарду, а самому себе.       — Ты не ребёнок, — отрезал Ричард, — Ты идиот. И, судя по твоему упорству, хронический, неизлечимый и с осложнениями. — он пытался руками схватить кисти Рида, но тупо не успел.       — Пошёл ты, — Гэвин ткнул пальцем ему в грудь так, что у обычного человека синяк бы остался. — Я сказал, что не пойду. Я не собираюсь жить с тобой под одной крышей, потому что ты… ты… — голос сорвался, стал рваным, злым, почти болезненным, — ты меня уже однажды угробил, спасибо, блядь, с меня достаточно.       — Не драматизируй, — раздражённо бросил Ричард, будто обсуждал погоду, а не чью-то сломанную жизнь. — Я тебя тогда спас. И сейчас спасаю.       Ричард остановил попытку Гэвина встать на ноги, все же хватил его за кисти рук, и, завел над головой, вжав их в почву.       — Охуенно спасаешь! — Гэвин начал брыкаться, дыша ему в лицо горячо и яростно. — Тебя не было полгода, ты просто исчез, а теперь вваливаешься в мою жизнь, ломаешь всё к херам и ещё командуешь, куда мне идти.       — Потому что ты не понимаешь, какую херню творишь, — Ричард прорычал так ровно, так машинально, что Гэвина будто током ударило. Там не было эмоций — только сбой. — Танатосу плевать, где ты спрячешься.       — Я сказал, что разберусь! — рявкнул Гэвин, чувствуя, как голос трещит по швам.       — Конечно разберёшься, — Ричард усмехнулся сухо, хищно, зло, — минут за пять. Максимум.       Они столкнулись лбами — резко, жестко, так, будто две железобетонные плиты решили проверить, кто из них треснет первым. И этого было чертовски достаточно, чтобы сорвать последние тормоза.       Гэвин рванул первым — пнул его ногой, не метко, а зло, всем телом, и вбил Ричарда в бок, будто пытался вышибить из него все схемы сразу. Ричард, даже не моргнув, ухватил его за голень, резким движением протащил к себе, прижимая к земле, чтобы зафиксировать, как упрямого зверя. Гэвин рывком поднялся, замахнулся, пальцы скрючены, кулак целился в челюсть — Ричард перехватил запястье, но только на секунду. Гэвин вывернулся, с хрустом, словно суставы были сделаны из проволоки, и впечатал ему кулак в скулу. Удар был настолько яростным, что у обычного человека бы шея хрустнула.       Ричард взлетел на ноги так, будто внутри у него стояла подпружиненная катапульта, — и тут же вернулся, врезав в ответ, быстро, жестко, выверено, с той ледяной аккуратностью, которая бесила Гэвина сильнее любых оскорблений.       И всё пошло вразнос.       Они сцепились так, будто каждый пытался выдрать у другого ту боль, что копилась месяцами, годами, жгла изнутри, превращала дыхание в осколки. Гэвин бил яростью — живой, хищной, человеческой, той, что не имела границ. Ричард — контролем, ледяным, точным, но полный микротрещин; ещё чуть-чуть — и его идеально рассчитанная выдержка раскололась бы, как стеклянная витрина под дробью.       Гэвин хватал воздух рваными вдохами, огрызался, шипел, наносил удары так, будто хотел выцарапать из Ричарда всё, что отравляло его собственную голову. Лоукик — в колено. Боковой — в ребра. Локоть — почти в горло, если бы Ричард не успел перехватить. Он двигался хаотично, бешено, будто внутри у него жил маленький ядерный реактор, который никто никогда не выключал.       Ричард держал его — металлическими пальцами, цепко, сдержанно, но жестко, будто боролся не с человеком, а с собственной неисправностью, которая грозила разрушить всё, что он считал логичным. В какой-то момент он даже процедил сквозь зубы, низко, как зверь:       — Прекрати… блядь… прекрати…       Но Гэвин только сильнее рванулся — его трясло, дыхание рвалось на куски, ярость росла, как пожар в закрытом помещении, не находя выхода.       И Ричард сорвался.       Удар под ребра — точный, почти хирургический, запрещённый для боевых тренировок, потому что ломает дыхание, волю и остатки самообладания за одну секунду. Гэвин согнулся, выдохнув так, будто из него вышибло воздух ломом, и выругался настолько грязно, что воздух сам захотел отойти на пару шагов.       Ричард перехватил его за ворот, рывком, механически точным движением, и впечатал спиной в землю. Глухой удар — обидный, унизительный, выбивающий остатки кислорода из лёгких. Мир хлопнул в глазах белой вспышкой. Гэвин дернулся, вскочил, спотыкаясь, замахнулся, чтобы снова врезать — но рука дрогнула. Не от страха — от какой-то мерзкой предательской слабости.       Зрение окончательно рассыпалось на блёклые пятна, как разбитый экран. Ноги стали ватными, холодными на столько, что он их уже не ощущал, будто кто-то изнутри выдернул силовой кабель. На виске выступил холодный пот, по спине пробежала дрожь.       Он даже выругаться не успел.       Просто немного осел вниз — быстро, тихо, будто кто-то нажал выключатель, и весь его мир ушёл в темноту, оставив только гул крови в ушах и холодный, слишком поздний ужас, что это был предел.       — Эй, — Ричард успел ухватить его за плечо прежде, чем тот рухнул, но Гэвин резко дёрнулся, отбросил его руку, шагнул назад… и едва не завалился на землю.       — Отвали… я… я сказал… — голос сорвался, стал хриплым, царапающим, будто лёгкие протестовали вместе с ним.       Он снова попытался выпрямиться, но тело уже не слушалось. И именно в этот миг Ричард увидел то, что должен был заметить раньше — кровь.       Слишком много. Слишком густая. Слишком свежая, почти чёрная в свете луны. Она текла по боку Гэвина широким, дрожащим следом, напитав ткань так, что она почти блестела.       Ричард замер — буквально вырубил движение. Злость в глазах, бушующая секунду назад, будто раскололась вдоль всей радужки, распалась, уступив место другой, тяжёлой, ледяной ярости — на ситуацию, на Танатос, на мир, но больше всего… на Гэвина.       — Ты… — голос сорвался на более низкую частоту. — Ты ранен.       — Хуйня… — Гэвин попытался отмахнуться, но рука дрогнула, — Я просто… передрался с тобой, и… всё…       — Ты охуел, — тихо, почти беззвучно сказал Ричард, и в этой спокойной интонации было куда больше угрозы, чем в крике. Он уже подхватывал его под руки, легко, уверенно, как будто заранее готовился к тому, что этот упрямый идиот рухнет. — Ты ходишь с пулей в спине, как будто это царапина после кошки.       — Я… не заметил… — Гэвин попытался поднять голову, моргнул… и мир вокруг как будто смазался в размытую линию. Звуки стали глухими, будто исходили из-под воды.       Он ухватил Ричарда за жилет — не потому что хотел, а потому что тело само искало опору.       Колени подкосились. Дыхание сорвалось. Сознание треснуло по краю. И прежде чем он окончательно провалился, он услышал последнюю фразу — резкую, злую, в которой слишком много заботы, которую он ненавидел ещё сильнее, чем прямую ложь:       — Мда… твой героизм когда-нибудь убьёт нас обоих.       Тьма схлопнулась.              Гэвин обмяк, полностью, тяжело. Ричард поймал резко, почти грубо, будто злился даже на то, как он падает. Он подхватил его под спину и под колени так легко, будто держал не взрослого человека с пулевым ранением, а пустой пакет. Лицо у Ричарда исказилось чем-то опасно похожим на тревогу — мгновенной, жёсткой, не предназначенной для человеческих глаз.       Ричард рывком расстегнул крепления и стянул с него тактический жилет. Тяжёлая защита глухо упала на землю рядом. Только тогда стало видно, где именно его задело.       По всей видимости, пуля вошла как раз в том месте, где заканчивался край бронепластины и начиналась обычная ткань одежды. Несколько сантиметров в сторону — и металл принял бы удар на себя, а так боеприпас вошел со спины.       Ричард на секунду замер, оценивая рану быстрым взглядом. Судя по всему, пуля вошла под косым углом, не прямо, а вскользь. Она не пробила грудную клетку насквозь, а прошла вдоль тазовой кости, разорвав мягкие ткани и мышцы спины, после чего либо потеряла энергию, либо вышла неглубоко сбоку. Внутрь тела она не ушла, иначе всё выглядело бы гораздо хуже. Если бы траектория оказалась хоть немного другой, то всё было бы куда хуже. Чуть выше — и пуля могла бы зацепить жизненно важный орган. Чуть глубже — и вскрыла бы крупную артерию. Тогда разговоры уже были бы бессмысленны: Гэвин лежал бы без сознания, быстро и некрасиво истекая кровью.       Ричард сжал губы, и на долю секунды в его лице мелькнула тень раздражения — не на Гэвина, не на стрелка, а на самого себя. Он не заметил этого сразу и это было ненормально.       Любая нормальная система анализа угроз зафиксировала бы выстрел, изменение траектории, звук удара, даже микродеформацию ткани. Но в тот момент его процессы были заняты совсем другим, слишком многим сразу. Перегрузка сенсоров, конфликт приоритетов, скачок эмоциональных параметров. Увидев Гэвина, его система, привыкшая работать безупречно, на несколько критических секунд просто… дала сбой. Слишком много сигналов одновременно. Слишком много данных. И часть из них он пропустил.       Что до самого Гэвина — тот тоже не заметил ранения сразу. И это было не менее логично.       Когда пуля прошла по касательной через мышцы спины, боль была короткой — резкий удар, похожий скорее на сильный толчок. Но адреналин уже плескался в крови вовремя перестрелки, а после мозг был занят совсем другим. Перед ним стоял Ричард. Тот, кого он считал мёртвым. И когда мозг вдруг сталкивается с чем-то настолько невозможным, он делает единственное, что умеет — уходит в шок.       Тело в такие моменты глушит боль, все остальные сигналы приглушаются, всё внимание уходит в одну точку. Поэтому Гэвин почувствовал рану не сразу. Сначала был разговор. Потом злость. Потом адреналин. А кровь тем временем спокойно пропитывала ткань формы у него на пояснице. И только теперь, когда жилет оказался на земле, а холодный воздух коснулся раны, Ричарда догнала реальность. И судя по тому, как быстро темнела ткань — довольно хуёвая реальность.       Он прижал Гэвина к груди плотнее и выдохнул коротко, сквозь зубы, словно ругался на воздух. И шагнул вперёд — быстро, решительно, уже рассчитывая маршрут, уже отключая камеры вокруг, лишь бы донести его туда, где он сможет оказать помощь.       — Заебись, — пробормотал он себе под нос, чуть громче, чем нужно, будто хотел, чтобы даже отключившийся Гэвин услышал. — Конечно, ты не заметил. Кто бы, нахуй, сомневался.       Он прижал его крепче и двинулся вперёд быстрым, почти бесшумным шагом. Он даже не смотрел по сторонам: интерфейс вспыхивал маркерами, как нервная система города, и Ричард одним холодным импульсом гасил всё, что могло оставить след. Камеры отключались цепочками — жёлтые индикаторы тухли, будто моргали в испуге. Наблюдение с улиц падало одно за другим: он стирал временные буферы, перенаправлял запросы, выжигал фрагменты записей.       Это был не первый раз, когда он прятал следы — его движения были слишком четкими, почти красивыми в своей пугающей точности.       Гэвин дышал урывками — глухо, неровно. Иногда его пробивала такая слабая дрожь, что Ричард ощущал её через ткань одежды. Голова Гэвина бессильно откинулась ему на плечо, и каждый раз, когда она чуть сползала, Ричард автоматически подправлял, будто это был самый важный процесс в его жизни.       — Если ты сдохнешь у меня на руках, — процедил он, бросая быстрый взгляд на его бледное лицо, — я тебя, блядь, воскресить не смогу.       Он добрался до машины Гэвина. Удаленным доступом открыл ее, быстро рукой подцепил дверь — резко, почти грубо — и всё же попытался уложить его аккуратно. Но спешка и злость дернули руку. Тело Гэвина качнулось, задело сиденье. Этот короткий звук ткнул в Ричарда хуже удара ножом. Он замер — будто кто-то выдернул питание.       — Тихо… — выдохнул он, неожиданно мягко, почти человеком, — Сейчас… всё… сейчас.       Он уложил его голову так, чтобы она не болталась, захлопнул дверь и обошёл машину. Сел, рванул двигатель. Мотор взревел с яростью, будто не хотел остаться позади. Педаль ушла в пол.       Город сразу размазался в световые шрамы: фонари превращались в тянущиеся линии, витрины — в дрожащие пятна цвета. Скорость рвала пространство так же, как напряжение рвало его собственные процессы.       Он гасил камеры прямо на ходу. Глушил трафик. Подменял пакеты данных дорожной полиции. Закрывал петлями маршруты, чтобы ни один движок слежения не смог просчитать его траекторию. Он был фантомом — системной ошибкой, которая проносится по ночному Детройту на грани невозможного.       Каждые пару секунд он глядел на Гэвина в зеркало заднего вида. Губы посиневшие. Кожа бледная до серого. Дыхание — как у человека, который держится не за жизнь, а за злую привычку не сдаваться.       — Держись, — вырвалось у него. Низко. Слишком искренне. Он даже сам не понял, что сказал это вслух. Бесило.       Он ненавидел, что ощущал в себе хоть что-то, хоть каплю страха. Он крепче сжал руль, и пластик под пальцами треснул, как скорлупа.       — Не вздумай, — прошептал он, уже не контролируя тон, — Не вздумай сдохнуть именно сейчас, сука.       Машина неслась по ночи, прошивая кварталы, как стрела. Он ехал к своей квартире — той, которой не существовало ни в одной базе, ни в одном списке, ни в чьём воображении. Её не должно было быть. Она была его дырой в мире. Его мёртвым углом. Единственным местом, где он мог скрыть живого человека. Гэвина нужно было довезти туда. Других вариантов не было. Больницу он не переживёт — Танатос снимет его с операционного стола быстрее, чем врачи успеют сказать «шок».Только скорость, ярость и собственные руки, которые наконец могли что-то удержать.       Город мелькал, свет рвался полосами, а Ричард летел вперёд, злой, напряжённый, почти отчаянный, спасая не того, кого должен был ненавидеть… а единственного, кого почему-то не мог позволить себе потерять.       Он до сих пор не понимал, как, чёрт возьми, дошёл до этого состояния. Когда именно свернул не туда — не на очередном перекрёстке, а в голове. Всё ведь было предельно просто, почти элегантно: вычистить группировки, выжечь гнёзда, закрыть счета, оставить после себя тишину и пепел. Он бы уже давно с этим покончил — методично, хладнокровно, без лишнего шума, — если бы в один из дней не решил свернуть с маршрута и начать преследовать Гэвина. Если бы не решил, что отличная идея — влезть в его жизнь и превратить её в аккуратно спланированный ад с персональным обслуживанием.       Вот тогда всё и пошло по пизде.       Он сам себе усложнил жизнь. Сам. Добровольно. С каким-то извращённым упрямством человека, который уверен, что контролирует ситуацию, даже когда та уже давно держит его за горло. Он мог бы оставить Гэвина в стороне. Мог бы смотреть издалека, мог бы игнорировать, мог бы просто вычеркнуть его из уравнения. Но нет — он полез ближе, глубже, болезненнее. Решил, что сможет держать дистанцию, что не втянется, что всё это — лишь инструмент. Как же. Отличный план, просто охуенный.       Месть вообще штука холодная, банальная до зевоты — каждый школьник знает эту истину, её пишут в дешёвых книгах и повторяют люди, которые никогда по-настоящему никому не мстили. Холодная, расчётливая, бесчувственная. Ты выбираешь цель, ждёшь, бьёшь — и уходишь, не оборачиваясь. Красиво. Теоретически.       Но что, если тот, за кого ты мстишь, никогда об этом не узнает? Никогда не услышит твоего имени, не увидит результата, не поймёт, ради чего всё это было? Что, если вся эта ярость, вся кровь, все сломанные судьбы — в пустоту, в тишину, в никуда? Не ради памяти, не ради справедливости, а просто потому что внутри тебя что-то сломалось и требует расплаты, хоть какой-нибудь.       И вот тогда месть перестаёт быть холодной. Она становится гнилой. Липкой. Личной.       И ты уже не уверен, кому именно мстишь — миру, прошлому или самому себе.