Чем больше цифра, тем громче выстрел

      Ричард всё так же крепко держал его за бёдра, не сжимал до боли, но достаточно, чтобы Гэвин физически ощущал каждое движение, каждую микроскопическую вибрацию этих пальцев. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, достигая таких показателей, которые раньше случались разве что при погонях — да и то вряд ли. В груди разливалось что-то горячее, почти болезненное, и Гэвин не мог понять, то ли это рана даёт о себе знать, то ли просто эйфория от переизбытка дофамина, серотонина, и прочей херни, набор которых он получал последний раз будучи девственником.       В том, как Ричард целовался, чувствовалось, что он учился у Гэвина. Он повторял каждое движение Гэвина, каждую ласку, каждый чертов нюанс, но делал это по-своему, с небольшой каплей точности, но добавляя агрессии власти и экспрессии. Он целовал его губы поочерёдно, то верхнюю, то нижнюю, водил языком по зубам, будто запоминал их расположение, сплетался с его языком, и все это было так мокро и непричино, что у Гэвина подкашивалось всё, что могло подкашиваться.       Во рту чувствовался привкус антисептика — терпкого, химического, больничного. Хлоргексидин и что-то еще, по всей видимости спирт. И этот стерильный, чужеродный вкус на языке андроида почему-то заводил ещё сильнее, добавлял происходящему какую-то неправильную, почти извращённую остроту.       Где-то на периферии сознания мелькнула мысль о том, как жаль, что у Ричарда нет этого дурацкого диода — того самого, что у андроидов на виске меняет цвет в зависимости от эмоций. Как хотелось бы сейчас увидеть, что творится у него внутри. Желтый, или уже красный? А может вообще бесячий голубой?       Ричард отстранился — медленно, нехотя, словно каждое миллиметровое расстояние между ними давалось ему физически больно. Между их губами повисла тонкая, прозрачная ниточка, и эта деталь выглядела до того пошло, горячо и неприлично, что Гэвин почувствовал очень отчётливое, очень недвусмысленное движение в штанах. И тут же, следом, накатил стыд — почти детский, нелепый, неуместный, от которого хотелось провалиться сквозь кровать.        Взгляд Ричарда стал совершенно пьяным — расфокусированным, тёплым, потерянным. И Гэвину вдруг отчаянно захотелось испортить эту идеальную, вылизанную причёску, сделать его похожим на живого человека, а не на картинку из рекламы. Руки сами собой схватили Ричарда за затылок и снова притянули к себе, в очередной поцелуй — жадный, нетерпеливый, почти агрессивный.       Пальцы зарылись в волосы, сжимая, перебирая, нарочно нарушая эту безупречную укладку. Гэвин тянул за них, гладил, мял — и даже не задумывался, чувствует ли Ричард хоть что-то. Есть ли у андроидов нервные окончания на коже головы, передаются ли эти касания куда-то в процессор, оседают ли в памяти. Ему было просто необходимо трогать. Необходимо оставлять след. Необходимо видеть, как этот идеальный, безупречный андроид превращается в растрёпанного, живого, настоящего.       И Ричард был не против — судя по тому, как отвечал на поцелуи, как прижимался ближе, как пальцы на бёдрах сжимались сами собой сильнее с каждым движением. Он был более чем не против.       Дыхание Ричарда сбилось. Стало глубже, чаще, тяжелее. Грудная клетка ходила ходуном, внутри что-то загудело, заурчало — системы охлаждения включились на полную мощность. И наконец, это было не из-за гнева. Удивительно, что при таких постоянных температурных перепадах его системы вообще ещё работали.        Ричард обдавал Гэвина горячим дыханием — и это простое действие, предназначенное для охлаждения биокомпонентов, почему-то делало его ещё более живым в глазах Гэвина. С каждым выдохом, с каждым вздохом, с каждым этим тёплым, почти обжигающим касанием воздуха граница между машиной и человеком стиралась, исчезала, превращалась в пыль.       «Какой же он... настоящий», — подумал Гэвин, и от этой мысли защипало в носу.       И Гэвин вдруг поймал себя на том, что совсем не думает о Ричарде как об андроиде. Совсем.       Ричард не трогал его, лишь держал руки там, где и были, не сдвинув их ни на милиметр. Да он вообще ни разу не позволил себе ни одного движения, которое могло бы причинить боль или задеть рану. В этой осторожности чувствовалась такая трогательная, почти болезненная забота, что Гэвина это начало бесить. Потому что ему нужно было другое. Нужно было, чтобы его трогали. Чтобы его хотели. Чтобы этот урод сделал хоть что-то.        Он отнял руку от затылка Ричарда и коснулся его руки, переплёл пальцы, сжал — давая самый прямой, самый откровенный зелёный свет в своей жизни.       Ричард оторвался от него. Потому что Гэвину уже нечем дышать.        Посмотрел в глаза — всё тем же затуманенным, пьяным взглядом. Но теперь в этом взгляде появилось что-то новое. Что-то дикое, неконтролируемое, почти безумное. Тот самый пиздец в голове, когда процессор не справляется с потоком эмоций, когда все протоколы летят к чертям, когда машина превращается в нечто совершенно иное.       И Гэвин понял, что именно таким Ричард ему нравится больше всего. Заведённым до предела, получающим уведомления об ошибках без остановки, горячим, живым, настоящим. Таким, каким его никто никогда не видел и не увидит.       — Хочу посмотреть, как ты ломаешься. — выдохнул Гэвин ему в самые губы.       Голос звучал хрипло, с особенной, надломленной интонацией. Хотел увидеть, как рассыпается в прах идеальная машина. И причиной этому была уже не ненависть.        — Опоздал, — коротко хмыкнул Ричард, глядя ему в глаза. — Ты вечно всё пропускаешь, Гэв.       — Хочу увидеть тебя... — Гэвин подался вперед, теряя остатки адекватности, голос его сорвался в низкий, утробный рык. — Разъебанным в хлам.       Ричард снова поцеловал его. Теперь была только жадность. Чистая, первобытная, неконтролируемая жадность существа, которое наконец перестало сдерживать себя — и теперь неслось под откос с воем всех систем оповещения.       Гэвин чувствовал жар, исходящий от него, и это было... неправильно. В самом хорошем смысле этого слова. Ричард горел буквально — его кожа обжигала, температура явно перевалила за сорок, может, даже за сорок пять. Системы охлаждения выли где-то в глубине грудной клетки, но, судя по всему, уже не справлялись. Они просто захлёбывались тем, что люди называют желанием, а андроиды не должны были называть никак.       И Гэвину было плевать. Ему самому стало жарко — до испарины на лбу, до липкого пота между лопатками, до ощущения, что они оба сейчас вспыхнут и сгорят к чертям в этой кровати. Он задыхался, но не мог оторваться. Не хотел. Даже когда лёгкие начинали гореть, даже когда перед глазами плыли цветные пятна, даже когда рана в боку отзывалась острой болью на каждое движение.       Не разрывая поцелуя — буквально не отрываясь ни на миллиметр, — он через боль рванул одеяло в сторону.       От такого резкого движения его будто ножом полоснули по открытым нервам. На секунду потемнело в глазах, перехватило дыхание, но Гэвин только сильнее сжал зубы и доделал начатое. Откинул это чёртово одеяло, сбросил на пол, к чёртовой матери, вместе со всем, что ещё разделяло их.       И наконец прижался к Ричарду голым торсом. Кожа к коже. Блядь. Почти.       Гэвин замер на секунду, чувствуя грудью ткань. Чёртову, мать её, чёрную рубашку, которая всё ещё была на Ричарде. Которая мешала. Которая разделяла их, не давала почувствовать этот жар полностью, целиком, каждой клеткой.       Он вдруг осознал, как ему это нужно. Не просто близость — нужно, чтобы между ними ничего не было. Ни миллиметра ткани. Ни грамма преград. Чтобы он чувствовал этот бешеный, неестественный жар каждой клеткой своей израненной, уставшей, но такой живой кожи.       — Нет, — выдохнул он с какой-то отчаянной злостью. — Сними.       Он потянул за рубашку одной рукой — несильно, но настойчиво. Пальцы плохо слушались, дрожали, путались в ткани, но сама интонация не оставляла сомнений.        Ричард поднялся.       Медленно, плавно, несмотря на весь этот ураган, что бушевал внутри. Он встал на колени — прямо над Гэвином, нависая. Теперь он возвышался над ним, как какая-то древняя статуя, как живое воплощение всего запретного, всего того, чего не должно было случиться.       И начал расстёгивать пуговицы.       Одну за одной. Быстро. Несдержанно. Не с той идеальной, отточенной точностью, которой славятся андроиды, а по-человечески — торопливо, неуклюже, срывая. Пальцы соскальзывали, путались, промахивались мимо петель — и в этой неловкости было столько живого, столько настоящего, что у Гэвина перехватило дыхание.       Потому что руки Ричарда дрожали.       Гэвин смотрел на эти руки — на стальные, идеально сконструированные пальцы, которые могли сломать человеку шею одним движением, которые могли разобрать автомат за три секунды, которые никогда не знали промаха, — и видел, как они трясутся. Мелко, заметно, неконтролируемо.       Как у человека.       И в этой дрожи было всё. Весь тот ужас, который Ричард испытывал от собственных чувств. Вся та нежность, которую он не знал, как выразить. Весь тот страх, что Гэвин сейчас передумает, остановит, прогонит. Вся та отчаянная, почти болезненная надежда, что этого не случится.       Гэвин смотрел на эти дрожащие пальцы и чувствовал, как что-то в груди сжимается до боли. Как этот чёртов ком, который он так старательно душил годами, разрастается до размеров вселенной.       Пуговицы кончились.       Рубашка распахнулась, открывая грудь — идеальную, без единого изъяна, но такую живую сейчас, с этим бешеным гулом вентиляторов и этим жаром, исходящим от кожи. Ричард замер на мгновение, глядя на Гэвина сверху вниз, и в этом взгляде было столько всего, что слова стали не нужны.       Там была жадность. Там была нежность. Там был страх — настоящий, первобытный страх существа, которое впервые в жизни боялось не смерти, а того, что его не примут. И там была благодарность. За то, что позволили. За то, что не прогнали. За то, что смотрят — вот так, снизу вверх, с этим блеском в глазах, который Ричард уже научился распознавать.       Гэвин смотрел на это и не мог отвести взгляд.       Он залип. Буквально — провалился в это зрелище с головой, как наркоман в дозу, как утопающий в омут, как человек, который всю жизнь искал что-то прекрасное и наконец нашёл. Он пожирал глазами каждую новую обнажённую частичку этого тела — этого идеального, нечеловеческого, пугающе совершенного тела.       Казалось, он помнил: там, на груди, должен был находиться тот самый тириумный насос — отличительный знак, которое выдает машину с головой. Но его не было. Ни единого намека на то, что под этой кожей — не кровь и плоть, а провода, гидравлика и холодный синий раствор.       В Ричарде визуально — абсолютно, пугающе, до дрожи в пальцах — не выдавало андроида ровным счётом ничего.        Вот проступили искусственные мышцы — рельефные, точёные, словно вырезанные рукой гениального скульптора, который решил создать эталон мужской красоты. Вот открылась грудь — гладкая, без единого волоска. Вот показались ключицы — острые, изящные, как крылья какой-то хищной птицы.       И родинки.       Гэвин раньше как-то не задумывался, бывают ли у андроидов родинки. Оказывается, бывают. Много. Разбросанные по коже в хаотичном, но почему-то идеальном порядке. Маленькие тёмные точки на этом безупречном фоне — единственное, что делало Ричарда хоть немного похожим на обычного человека. Единственное, что давало иллюзию нормальности.       Но не это заставило сердце Гэвина пропустить удар.       Шрамы.       Вот след от его первого выстрела. Там, где пуля вошла в корпус Ричарда в их первую встречу. Поверхность вокруг была будто спаяна — неровная, оплавленная, шершавая на вид. Не как у людей, конечно, но достаточно похоже, чтобы вызвать в груди противный, тянущий спазм.       А вот порез в боку. Глубокая борозда, которая тянулась от ребер почти до талии. Там тоже всё было запаяно — грубо, наспех, будто Ричард чинил себя сам, в полевых условиях, не глядя в зеркало. Или, может быть, просто не считал нужным заморачиваться над внешним видом того, что должно было быть всего лишь инструментом.       Гэвин почувствовал укол вины.       Такой острый, такой внезапный, что на секунду перехватило дыхание. Это было странное чувство — липкое, мерзкое, отвратительное. Он не привык винить себя. Не привык сожалеть. Всю жизнь он делал что хотел, стрелял в кого считал нужным, посылал нахуй всех, кто попадался под руку. И плевать ему было на последствия.       А тут — смотрел на эти шрамы, на эти отметины, которые сам оставил на этом идеальном теле, — и чувствовал себя последним мудаком.       Ричард тем временем расправился с последними пуговицами.       Одним движением — плавным, почти ленивым — он дал рубашке скатиться со своих плеч. Чёрная ткань скользнула по рукам, по груди, по этим идеальным мышцам и упала на кровать бесшумной тёмной лужицей.       Ричард заметил, где задержался взгляд Гэвина.       Проследил за этим взглядом — от первого шрама на груди до длинного пореза в боку — и невольно усмехнулся. Криво, горько, с особенной интонацией.        — Любуешься своей работой? — голос его звучал низко, с хрипотцой, которая явно не была запрограммирована.       Гэвин отмер.       Перевёл взгляд с этих, таких красноречивых шрамов на лицо Ричарда. На эту кривую усмешку, в которой не было злости — только усталая, почти нежная ирония. И почувствовал, как внутри что-то переворачивается.       — Скорее думаю, — выдохнул он, и голос его сел до хриплого шёпота, — какой я хреновый арт-дизайнер. — Ричард моргнул. Не ожидал. — Должен признать, — продолжил Гэвин, кривя губы в своей привычной саркастичной ухмылке, за которой отчаянно пытался спрятать этот дурацкий, липкий стыд, — я мог бы и поэстетичнее тебя изувечить. Эти шрамы... ну такое, знаешь? Никакой фантазии. Просто дырки. Просто порезы. Я разочарован в себе как в художнике.       Ричард смотрел на него. Долго. Пристально. С тем особенным выражением, которое Гэвин уже научился распознавать — когда андроид сканировал не тело, а душу. Когда пытался понять, что там, под всей этой бронёй из мата и сарказма.       — Ты пытаешься шутить, — сказал он наконец. — Чтобы не чувствовать вину.       — Я пытаюсь шутить, потому что ты стоишь передо мной голый по пояс, с моими отметинами на теле, и смотришь на меня так, будто я тебе цветочек подарил, а не дырок наделал, — огрызнулся Гэвин, но в голосе не было злости. Только эта чёртова, выматывающая честность, которая лезла наружу помимо воли. — А вина... ну есть немного. Бутылку вина, если точнее. Целый ящик, нахуй. — Он провёл рукой по лицу, устало, почти отчаянно. — Я не умею с этим, Рич. Не умею жалеть о том, что сделал. У меня вся жизнь — сплошное «наплодил врагов и не парься». А тут смотрю на тебя — и реально хочется провалиться сквозь кровать.       Ричард молчал. Просто стоял на коленях, нависая над ним, и слушал. И в этом молчании было столько принятия, сколько Гэвин не встречал за всю свою жизнь.       — Знаешь, — тихо сказал Ричард наконец, — я мог бы убрать их. Без следа. Технологии позволяют.       Гэвин отвлёкся от шрамов и наконец поднял взгляд — по-настоящему, целиком, не упуская ни одной детали.       И замер.       Ричард стоял перед ним на коленях — без рубашки, в одном этом чёртовом свете заката, который просачивался сквозь мутное стекло и падал на него золотыми, тёплыми полосами. И был он буквально как вылитый из воска. Как статуя, над которой скульптор работал годами, добиваясь идеала, и наконец добился. Как что-то невозможное, нечеловеческое, пугающе прекрасное.       Кожа его холено блестела в этом вечернем зареве — мягко, почти бархатисто, с каким-то внутренним свечением, которого Гэвин раньше не замечал. Казалось, каждый мускул, каждая линия, каждый изгиб этого тела был подсвечен изнутри тёплым, живым светом. Закатное солнце добавляло золотой красоты всей и без того красивой картине — оно играло на ключицах, скользило по груди, обводило контуры идеального пресса мягкими, светящимися линиями.       Гэвин смотрел — и не мог насмотреться.       Это было неправильно. Это было слишком. Слишком красиво, слишком совершенно, слишком не для него. Такие вещи не случаются с кончеными мудаками вроде него. Такая красота не ложится в грязные, прокуренные руки копа с проблемами с алкоголем и отсутствием тормозов. Но она лежала. Стояла на коленях прямо перед ним, залитая золотом, и смотрела так, будто Гэвин сам был произведением искусства.       Ричард застыл.       Он стоял неподвижно — не дышал, не моргал, не двигался. Только смотрел. Смотрел за реакцией Гэвина, как учёный за экспериментом, как хищник за добычей, как... как влюблённый за объектом своей любви. Склонил голову чуть набок, прищурился — и в этом жесте было столько человеческого, столько живого, что у Гэвина внутри всё перевернулось.       Ричард никогда не думал, что его будут разглядывать так.       Не как объект разработок — холодными, оценивающими взглядами инженеров в лаборатории, которые обсуждали его так, будто он был просто дорогой игрушкой. Не как оружие — с опаской, со страхом, с желанием держаться подальше. Не как врага — с ненавистью, с презрением, с жаждой уничтожить.       С наслаждением. С восхищением. С тем особенным, жадным блеском в глазах, который бывает у людей, когда они видят что-то по-настоящему прекрасное.       И это было так... приятно.       Словно внутри, там, где у людей сердце, вдруг зажглась маленькая тёплая лампочка. Словно процессор выдал ошибку — но ошибку приятную, тёплую, от которой не хотелось избавляться. Словно все эти годы холодного существования вдруг обрели смысл — только ради того, чтобы сейчас, в этом золотом закатном свете, на него смотрели так.       Гэвин протянул руку.       Медленно, почти благоговейно, будто боялся спугнуть этот момент. Боялся, что Ричард исчезнет, растворится в этом золотом мареве, окажется просто красивым сном, который развеется с первым лучом утра.       Пальцы коснулись его груди.       Горячо.       Почти обжигающе — так, что на секунду захотелось отдёрнуть руку. Но Гэвин не отдёрнул. Наоборот — прижал ладонь плотнее, чувствуя, как жар разливается по коже, поднимается выше по руке, добирается до самого сердца.       Под пальцами билась вибрация.       Не сердце — нет, у андроидов не бывает сердец. Но что-то, что вполне могло бы им стать, будь у них хоть капля шанса быть людьми. Ровный, глубокий гул работающих систем — и поверх него, выше, быстрее, какой-то сбивчивый, неравномерный ритм.       Гэвину было плевать, что это такое технически. Для него это было сердце. Самое настоящее. Которое билось под его ладонью так отчаянно, как не билось ни одно человеческое.       — Иди сюда, — выдохнул он хрипло, и голос его сорвался куда-то вниз, в самую глубину, где обычно пряталась вся его боль. — Иди сюда, пластиковый ты урод.       Ричард рухнул в его объятия.