Swallow my paradise

Хёнджин с детства был послушным ребёнком и никогда не перечил своим родителям. Учился на хорошие отметки, занимался танцами и живописью. Мама всегда говорила, что необходимо во всём подчиняться старшим и их советам, дабы не сеять в душе и сердце порочные помыслы из-за вольности. С малых лет, он посещал местную церковь, старательно изучая святые писания и рассказы о духовном. Хван всегда пытался не думать о плохом и злом, ведь из-за этого можно никогда не попасть в Рай. В школе его считали чудаком и сторонились, потому у него не было друзей и знакомых, кроме прихожан храма, которые приводили туда своих детей. Хёнджин привык каждое воскресенье ходить на молитву и просить прощения за свои грехи, о которых лишь мог помыслить. Местный священник, пожилой мужчина с седой бородой, наполнял его неопытную душу просветлением и направлял на путь истинный своими наставлениями. Так прошло всё его детство, пока святой отец не скончался, до последнего отдавая себя богослужению. Это была трагедия для их городка. Каждый знал его, и потому хотел почтить память о столь светлом человеке. Хван тоже долго ходил подавленный, ведь он очень привязался к нему, будучи ребёнком, и всегда с особым восторгом слушал какую-то библейскую историю. Теперь у него остались лишь воспоминания и тёплое чувство в груди, что согревало, когда было тяжело. Спустя время жителям прислали нового священника. Хёнджин до сих пор помнит то воскресное утро и летнее солнце, что, казалось, сожгло ему кожу. Это был молодой мужчина, который только закончил духовную семинарию. Его представили им местные власти. Хван никогда не видел столь красивых людей. Чонин был статным, высоким и широкоплечим. Так, что даже длинная ряса не могла этого скрыть. Его голос, словно мёд, обволакивал сознание и проникал под кожу, распускаясь под ней огненными цветами. Хван стал ходить на каждую его проповедь, он внимательно слушал чужие слова и всё чаще замечал на себе его взгляд. Он словно змеёй скользил по нему, закручивал и сжимал так, что невозможно было пошевелиться. Хёнджин не помнит момент, когда со временем его перестали интересовать святые писания. Он так же посещал церковь, несмотря на выпускные экзамены, ведь это то, что нужно делать несмотря ни на что, исходя из доводов родителей. Впервые его голова опустела лишь в то время, когда святой отец дал ему испить вино со своих рук. Чонин аккуратно подцепил пальцами его подбородок и бережно поднёс к его пухлым губам чашу, а затем вытер на них алые подтёки. Это быстрое касание разожгло в душе Хёнджина настоящий пожар, ему казалось, что сердце превратится в прах и его так же легко можно будет развеять. Внутренности жгло и кровь буквально кипела, а тёмный глубокий взгляд священника на него сверху вниз и его слабая улыбка никак не могли успокоить то вспыхнувшее безумие. Хван еле дошёл до дома, сгорая от стыда и того, насколько ужасные мысли посещают его голову по отношению к святому отцу. Он не спал несколько ночей, думал о своих чувствах и пришёл к выводу, что они слишком грязные и порочные. Юноша никогда не должен был даже подумать об этом, не говоря о том, чтобы сгорать от желания и видеть под веками чужой праведный образ. Той ночью Хёнджин впервые стонал чужое имя, уткнувшись лицом в подушку, пока его тело медленно тлело от наслаждения и порочного воображения. Дальше всё происходило словно в беспокойном сне, где нет выхода и свет никогда туда не достанет, дабы озарить истинный путь. Хёнджин не мог есть и спать, ведь теперь он чувствовал лишь отвращение к себе. Родители замечали его унылый вид и просили всё рассказать, но юноша не соглашался. Тогда они предложили сходить ему на исповедь, дабы хоть так облегчить ему душу. Хван лишь криво улыбнулся, но всё же пошёл, не выдержав такого давления со стороны старших. Он как сейчас помнит скрытую перегородкой фигуру, чей голос с первой секунды заставил любые мысли покинуть голову. Чонин был как всегда сдержан, задавая простые вопросы, и никак не торопил с ответом, ведь его цель – выслушать то, что идёт из самого сердца. Хёнджин сжимал ткань на штанах, пытаясь унять тревожность и сосредоточиться. Ему было страшно говорить об этом, хоть он и понимал, что священник никогда его не осудит. Хван поведал всё о том, какие нечестивые мысли его посещают каждый день и как его тело им подчиняется, но он ничего не может с этим сделать, сколько бы ни старался. Чонин молчал всё время, пока не спросил, что же послужило причиной, ведь у каждого греха есть свои корни. Хёнджин не мог выдавить из себя ни слова, пока его губы безмолвно не прошептали: «Вы». Теперь ему ни за что не получить прощения. Ян ничего не ответил, он встал и вышел из-за отделяющей их ширмы, махнув рукой следовать за ним. Хван, словно смертник, ждал приговор, пока плёлся за священником, опустив низко голову. Они зашли в небольшую комнатку, где лежали сложенные рясы и стопки свечей. Туда, где хранилась церковная утварь. Хёнджин сдавленно дышит, ведь где-то здесь лежит ладан, но вовсе не он заставляет лёгкие сжиматься, а чужой глубокий взгляд. Он переминается с ноги на ногу, пока не ощущает на щеке невесомое поглаживание. Его колени подгибаются, но сильная рука священника на талии не позволяет упасть. Хван чувствует его жар и запах, без возможности насытиться им сполна. Чонин произносит лишь короткое: «Тебе придётся заслужить прощение».

***********

Хёнджин шел по тихой улице, вдыхая свежий воздух после дождя. В середине лета это большая редкость, и такая погода словно вновь освобождает землю от оков жары, даря ей прохладу. Вокруг не было ни души, все уже сидели по своим домам, ведь время близилось к девяти часам. В их городке редко случаются какие-то происшествия или события, потому жизнь здесь размеренная и плавная, будто время остановилось ещё множество лет назад, окутав жителей непоколебимым куполом спокойствия и монотонности. Где-то был слышен лай дворовых собак и шум моторов на проезжей части дороги. Хван завернул на небольшую улочку, которая вела выше к холму – там находилась церковь. Солнце почти село за горизонт, но последние лучи ещё освещали местный храм золотым светом. Его шаги были неспешными, он не надеялся уже никого встретить по пути, поскольку вечерняя молитва закончилась час назад. На неё он не успел попасть, так как был за городом с родителями, о чём теперь очень жалеет. Хёнджин морщит нос, когда с высоких деревьев возле дороги на него падают капли, оставшиеся на листьях после дождя, разбиваясь о его рубашку из белой шелковой ткани и волосы. Они сразу ощущаются холодными пятнами, которые пускают мурашки по разгорячённой коже. Юноша поднимается дальше вверх по каменным ступеням, по бокам которых росли красные кустовые розы, наполняя сладостным ароматом лёгкие. Церковь возвышалась над городом и её было видно на каждой улице. Она как путеводитель указывала путь далёким странникам и заблудившимся в этом мире душам. Хёнджин с детства выучил этот путь, всегда испытывая трепет перед тем, как подняться к храму. Сейчас его сердце как и всегда стучало в быстром ритме, отдаваясь эхом в ушах. Поднявшийся ветер трепал его черные волосы и одежду, потому он поспешил быстрее зайти в святыню, отворив тяжёлую деревянную дверь. Внутри было темно, так что не сразу удалось что-то разглядеть. Витьеватые жёлтые с фиолетовым витражи на окнах пропускали угасающий солнечный свет, что мягко оседал на деревянных скамейках. Возле алтаря догорали свечки, плавясь одна за другой. Ароматный воск стекал по золотой подставке бесформенными потоками, оставляя пятна на чистом деревянном полу. Здесь пахло ладаном и древесиной, а ещё розами, букет которых находился на столике для причастий вместе с вином. Здесь было настолько тихо, что Хёнджин слышал только своё дыхание и стук сердца. Он подошёл ближе к алтарю, оглядываясь по сторонам, а затем сел на колени прямо на пол, сложив руки в молитвенном жесте. В голове в этот момент опустело, юноша прикрывает веки и шепчет уже заученный за годы текст молитвы, надеясь, что она будет услышана. Он зачитывает другую, когда она заканчивается, только опустив ниже голову. Время здесь словно останавливается, так что его перестает волновать внешний мир. Хван вздрагивает, когда его макушки касается чужая ладонь. Он открывает глаза и поднимает голову вверх, встречаясь взглядом с священником. — Я знал, что ты придёшь, — Чонин путает длинные пальцы в чужих отросших прядях. — Я не мог пропустить молитву, — он сильнее подставился под ласку. — К тому же я обещал вам, что помогу с церковной работой. У Хёнджина, как и несколько лет назад, перехватывает дыхание. Ему кажется, что в целом мире не существует настолько прекрасного человека, как отец Ян. Одного его взгляда хватает, чтобы напрочь забыть обо всём. Его статная фигура возвышается над ним, словно божество. Взгляд строгий и пронзительный, но в тоже время в нём горит огонь, который способен сжечь дотла даже в самую ледяную ночь. Чонин закатал рукава на рясе, оголив мощные предплечья, которые опутывали вены, отчётливо выступая сквозь кожу. Он был молод, всего на семь лет старше Хёнджина, но младший всегда чувствовал себя слишком неопытным и глупым на чужом фоне. Но это было наоборот хорошо, ведь он мог в любой момент обратиться к нему за советом и помощью. — В этом нет нужды, — махнул рукой. — Прихожане уже со всем справились. Лучше расскажи, зачем ты здесь? — Моё желание простое, — прикрыл глаза. — Я лишь хочу очистить свою душу и попасть в Рай, когда придёт время. — Разве ты не знаешь, что ложь – это и есть большой грех? — Но я говорю правду. Я действительно стараюсь жить правильно. Хёнджин сложил руки на коленях, опустив голову и чувствуя, как кончики ушей краснеют, а в животе зарождается тепло. Ему безумно тяжело признаться в своих истинных чувствах, даже спустя столько времени. Тем более когда на него так пристально смотрят, словно хищник на свою добычу, которая была загнана к краю обрыва. Чонин медленно делает шаг назад и берёт с алтаря бокал, наполненный вином. Рядом с ним стояла ваза с красными розами и молитвенная книга в синем переплёте, которой пользовался священник. Он раскачивает жидкость по стеклянным стенкам и несколько капель попадают на пол и низ его рясы. Ян подходит ближе, поправив свои золотистые очки на переносице. Хёнджин поднимает голову вверх, глядя на него как на что-то неземное, потому что он затмевает собой святые образы в храме. Свечи на несколько мгновений движутся и грозятся затухнуть, но нет, всё-таки невидимое нечто их удерживает на месте. Чонин хватает его за чёрные волосы и оттягивает их назад, от чего юноша открывает широко рот. Он подносит бокал к его лицу и наклоняет. Багряное вино начинается потоком течь прямо в рот, заставляя юношу задыхаться и непроизвольно сглатывать. У него плохо получается из-за неудобной позы, потому половина жидкости стекает по губам и подбородку, пачкая белоснежную рубашку на груди. Её ему приготовила мама, дабы сын всегда приходил в церковь в опрятном виде, и в чистоте тела и духа молился. Но Хёнджин любил исповедоваться только когда все прихожане уходили домой. Отец Ян всегда отпускал его грехи и освобождал от нечистых помыслов. Хван давится и кожа головы сильно жжёт от крепкой хватки сильных рук. Вино пролилось и на серые штаны, образов лужу между разведёнными в стороны коленями. Чонин ставит пустой бокал на алтарь и смотрит с отвращением на чужой внешний вид и то, как юноша облизывает липкие пухлые губы. Их хотелось укусить до боли, чтобы тот громко скулил. — Сможешь ли ты простоять в таком виде до рассвета? Я вот сомневаюсь, — Чонин надавил ему подошвой туфли прямо на пах. Хёнджин закатывает глаза и громко стонет, хватая руками его лодыжку, скрытую тканью чёрных брюк. Он ёрзает на месте, нарушая правило сидеть неподвижно. Ян смотрит на него с высока, через тонкое стекло очков, и наклоняется вниз, опаляя его лицо горячим дыханием. — Я… — запнулся. — Я не могу больше читать молитву, потому что в моей голове появляются образы, которые противоречат святому писанию, когда я рядом с вами. Хёнджин хватает ртом воздух, проговаривая это, сильнее сжимая чужую ногу, что так сладко на него давит, открыв полностью душу. — Твоя мама бы наверняка огорчилась, что её сын свернул с пути истинного. Она же приходит сюда каждый день, дабы поблагодарить Бога за то, что её ребенок такой правильный. Ты же хочешь быть хорошим мальчиком и исправиться? — Ян наклонился к кончику чужого уха, едва касаясь его губами и отодвигая ступню. — Да, святой отец. Я очень нуждаюсь в прощении. Хёнджин хватается за рясу на его поясе, как за свою последнюю надежду. Подползает на стертых коленях ближе, трёться щекой и носом о грубую ткань, пачкая ее мокрой от вина кожей. Пальцы трясутся и он вздрагивает, когда Чонин гладит его по волосам, как ребёнка, который не понимает, что говорит, а затем легко хлопает по щеке. Он хватает его за волосы сильной рукой и вновь запрокидывает голову вверх. — Ты всегда должен держать чистоту духа и тела. А ещё быть сдержанным. Посмотри на себя, — он отпускает его и тот рассматривает свои липкие, розовые от вина руки, шею и грудь. — Но разве это не вы… — Хван не договаривает, только кивает. Он сводит ноги вместе, ведь его возбуждение стало слишком очевидным. — Пожалуйста, можно мне исправиться. Хёнджин снова хватается за его пояс, ползая у ног, как самый падший ангел, которому теперь место в аду. Он прижимается щекой к его паху и закатывает глаза от твёрдости, которую хочется почувствовать на языке. — Моё благословение нужно заслужить. Ты уверен, что справишься с этим? — Чонин давит ему на нижнюю губу, грубо просовывая палец в рот оглаживая язык. Юноша сразу обхватил его губами, ластясь к мощной ладони. Священник путает пальцы в его волосах, утыкая лицом в свою промежность и потираясь о него. Хёнджин дрожащими руками откидывает верхний слой рясы, затем тянется к поясу штанов, растегивая ремень и спуская их вниз. Хван плывет быстрее, чем воск, от восхищения и возбуждения, когда робко кончиками пальцев касается влажной горячей плоти. Он смотрит снизу вверх на мужчину, не разрывая зрительного контакта, и высовывает язык, с которого капает слюна прямо на пол. Хёнджин тихо стонет, чувствуя чужой вкус, и лижет возле основания, двигаясь к головке. Чонин тихо шикает и гладит его по волосам для поощрения. Юноша вбирает головку в рот, медленно посасывая и собирая языком выступившую жидкость. — Заведи руки за спину, — голос Яна для юноши звучит в тихой церкви слишком громко и возвышено. Он слушается, и теперь у него нет ни шанса коснуться себя. Голова идёт кругом от того, как глубоко он насаживается на твёрдую плоть до самого основания, касаясь носом лобка. Чонин кладёт свою большую ладонь ему на голову, не давая возможности отстраниться. Хёнджин загнанно дышит и рефлекторно сглатывает, тем самым создавая ещё большую узость. Слюна течёт на большое пятно от вина, делая его ещё более грязным, это точно не понравится священнику. Его колени болят из-за синяков от намоленного пола, на котором он стоит дольше, чем все набожные каждый день. Чонин сверху хрипит и толкается в мокрую узость, так же фиксируя юношу за голову в своей железной хватке. Хёнджин мычит вокруг члена, чувствуя, как у него уже жжёт губы. Ему кажется он пьянеет от запаха мужчины, а не от церковного вина в таком количестве. Горло болит, а слёзы скатываются по лицу, делая глаза красными и заплаканными. Ян отстраняется, выходит из него и мажет головкой по красным губам, что стали ещё более пухлыми. Хёнджин хватает ртом воздух и смаргивает слезы, застилающие ему глаза. — Мой мальчик такой терпеливый, — Чонин хрипит, вытирая большим пальцем его слюну, после поднеся к своему рту и облизав. — Способен абсолютно на всё. Он в силе довести дело до конца. Хёнджин целует его руку, которую ему дают, и он снова насаживается на чужой член до половины, смотря снизу вверх, дожидаясь, когда ему на голову положат ладонь и приласкают. Чонин довольно растягивает губы в улыбке, ему нравится, как его ангел старается быть хорошим для него. Как он принимает всё, что тот ему даёт, а главное понимает свои ошибки. Ян толкается в прямо жаркое горло, входя по самое основание, и оно начинает сокращаться из-за удушья и нехватки воздуха. Хёнджин стонет от того, как его снова натягивают сильнее эти руки с крепкими запястьями. Он хочет принять всё и почувствовать вкус до последней капли, будто в этом мире нет другого удовольствия. Чонин делает ещё несколько толчков и кончает в чужой рот, даёт насладиться собой и ласково поглаживает его в этот момент по волосам, перебирая тёмные локоны. — Такой замечательный, — Ян снова улыбается и жмурит тёмные глаза сквозь очки. — Мой мальчик так постарался, чтобы получить благословение. Хёнджин снова вдыхает полной грудью, когда тот выходит из него, всё ещё млея от чужого вкуса. — Я готов на всё ради вашей похвалы. Хочу быть хорошим. Хван смотрит на него мутным взглядом, вытирая дрожащими грязными ладонями слёзы. Он пошатнулся, когда Ян поднял его за локоть и толкнул прямо к скамейке. Хёнджин упирается о её спинку двумя руками как раз в тот момент, когда его одну ногу ставят на неё, а другая остаётся на полу. Юноша прогибается в спине и к нему сзади прижимаются всем телом, нависая сверху. Дыхание полностью сбивается, а все рецепторы чувств выкручены на максимум. Пальцы впиваются в доску от чужих горячих прикосновений. Он вздрагивает от того, как по телу стали блуждать широкие ладони, двигаясь прямо к поясу штанов. Те расстегнули ремень, а затем легко проскользнули под него, оглаживая бёдра и живот. Хёнджин не может нормально дышать, наклоняя голову вниз и облизывая вмиг пересохшие губы. Чонин специально трогает его так откровенно, чтобы почувствовать каждый сантиметр и сжать нежную кожу, оставляя на ней отпечатки пальцев. Одной рукой он поднимается выше, прямо под липкую рубашку, и трогает вставшие соски, которые затвердели от трения ткани и холода. Хван похабно стонет, не в силах сдержать свой голос. Ладонь проходится по животу и скользит ниже, прямо за пояс штанов, проникая под бельё. Чонин чувствует, насколько мокрым тот стал, сжимая небольшую плоть и надавливая пальцами на головку. Хёнджин сильнее выгибается в спине и невольно прижимается задницей к чужому паху, ощущая вновь твердый стояк. — Пожалуйста, — прозвучало так жалобно и тихо. — О чём ты просишь? — Я хочу, чтобы вы… Я готовился и… Чонин хмурится и прекращает свои движения, разворачивая его лицом к себе. — О своих желаниях нужно говорить, мой ангел, — он обхватил двумя пальцами его щёки, поднимая голову вверх. — Я хочу почувствовать вас в себе, — прикусил губу. — Я подготовил себя с мыслями о вас. — Тогда раздевайся. Чонин сел, глядя как юноша на ватных ногах встаёт перед ним и начинает дрожащими пальцами расстегивать пуговицы на грязной рубашке. Они не слушались и он тихо шипел, вынимая из петелек одну за другой. Хёнджина будоражит чужой тяжёлый взгляд, который пронизывает его до костей, не давая нормально вдохнуть и так спертый запах церкви. Он снимает верх и отбрасывает рубашку на скамейку. По телу тут же бегут мурашки и юноша пытается прикрыть себя руками, дабы не быть столь уязвимым. Чонин жмурит глаза от вида стройного тела перед собой, что было чистым, словно у божества, которому пришлось упасть с небес прямо к нему в руки. Теперь он не больше, чем птица в его власти, прирученая к нему. Хотелось ещё больше прикоснуться к нежной коже, ведь её никто не может трогать кроме него, так что юноша наверняка изголодался. Хёнджин знает, что ему придётся снять штаны тоже. Ему неловко и безумно стыдно, хоть это происходит и не впервые, но он ощущает тот же спектр эмоций. Пальцы будто каменеют, когда он под пристальным взглядом снимает с себя низ вместе с бельём, оставаясь полностью обнажённым перед полностью одетым священником. Только серебряный крестик остался висеть на шее, который с ним с самого рождения. Холодный воздух окутывает разгорячённую кожу, заставляя тело покрываться мурашками. Хван медленно подходит, ощущая волну возбуждения, перекидывает ногу через чужие бёдра, уместив колени на жёсткой дубовой лавке. Они болели и ныли после сидения на полу, потому он неприятно поморщился. — Мой ангел, — Чонин снимает очки и кладёт их в сторону. Гладит юношу по волосам и проводит ладонью по его мягкой щеке, всё ещё грязой от слюны. — Такой чистый и одновременно падший в своём грехе. Ян скользит ладонями по его худым рёбрам, вызывая лёгкую щекотку, а затем перемещает их на спину, поглаживая острые лопатки и позвоночник. Хван тихо стонет, руками цепляясь за чужие плечи и комкая верхний слой чёрных одеяний. Он задницей чувствует, что священник снова возбужден, потому немного шевелиться на его бёдрах. У Хёнджина болезненно стоит и ему требуется многих усилий, чтобы не начать тереться членом о церковную рясу. Чонин обнимает его за талию, притягивает ближе и перемещает руки на ягодицы. Он опаляет нежную шею жарким дыханием и оставляет на ней невесомый поцелуй. А затем ещё один, двигаясь к месту под подбородком. Хван всё же не выдерживает и толкается тазом вперёд, вжимаясь сильнее в чужой живот, чувствуя его твёрдость даже сквозь слои одежды. Тёмная ткань в том месте моментально пачкается и становится липкой. Ян специально медлит, ему нравится наблюдать, каким нуждающимся может стать его малыш просто от его голоса или незначительных действий. Хёнджин резко вскрикивает, когда в него проникают сразу два длинных пальца, толкаясь по самые костяшки. Ему не нужна была смазка, поскольку перед тем, как прийти сюда, он растянул себя дома, и, увлекшись, окончательно опоздал на молитву. Глаза от этого в моменте закатываются, а из уголка рта, выступает слюна. Хван больше всего любил чужие святые руки, которые делали из него грешника, вынуждая падать в самую бездну. Он сдавленно стонет, когда пальцы проходятся прямо по простате и идеально скользят внутри. Чонин давно выучил его слабые места и при желании мог заставить кончить за минуту. Ян кусает его за ключицу, оставляя на ней красноватый след, который наверняка будет непросто скрыть или оправдать. Хёнджин на это лишь шипит, кожей чувствует чужую довольную улыбку. — Я же просил, никаких следов, — Хван хмурится и смотрит в темные глаза, где нет ни капли раскаяния. — У меня уже закончились оправдания перед родителями. — Тогда скажи им правду, — Чонин снова давит ему на простату, вырывая из его груди протяжный стон. Который из-за церковной акустики звучит в несколько раз громче, так что Хёнджин пугается и зажимает себе рот ладонью. — Ни за что. — Почему нет? — Ян снова сжимает зубы на нежной коже возле основания шеи и проходится по ней языком. — Я знаю, что тебя это не пугает, — Хван путает пальцы в чужих волосах, наслаждаясь плавными толчками внутри. — Я лишь боюсь, что тогда всё закончится. Чонина устраивает такой ответ и он одобрительно похлопал его по бедру, намекнув встать. Юноша приподнялся над ним, глядя как тот приспускает свои штаны, освобождая уже вставший член. Хван сглотнул, когда его руку положили прямо на горячую твердую плоть. — Садись. Ты же этого хотел. Хёнджин дрожит и смотрит в горящие лисьи глаза напротив, которые выжидают его действий. Если бы его не удерживали сильные руки, он бы наверняка упал. Хван подставляет головку между ягодиц, потираясь о неё своей влажной от смазки дырочкой. Юноша вскрикивает, когда Чонин давит на его бедра вниз, насаживая на себя. Член проникает в него до упора, медленно, но сразу до конца. Его глаза закатываются от чувства наполненности. Он обнимает чужую крепкую шею, прижимается ближе и вдыхает запах стойких духов, от которых кружится голова. Священник протяжно выдыхает, обнимая его за талию, и кусает за шею, прямо возле пульсирующей венки. — Приятно? — Ян посмотрел вниз, на то, как испачкалась его ряса от чужого предсемени. Он положил руку ему на низ живота, медленно поглаживая. — Втяни живот. Хёнджин выполнил указания и стало видно немного очертание чужой плоти. — Слишком глубоко, — юноша дышал ему в шею, сжимая пальцами ткань на его спине, утопая в их близости. — Я хочу поцелуй. Хёнджин так и сделал, и ему в рот тут же проскользнул чужой язык, обсасывая его. Он громко застонал, вскидывая бедра, ерзая на чужом члене. Ян сжал до красных отметин его ягодицу, приподнимая и опуская ее вниз. Хван начал дрожать и сжиматься сильнее, отдав весь контроль над своим телом. Голова пошла кругом, до ярких вспышек под веками через поцелуй, будто из него пытались высосать душу. Хёнджин был тугим для Чонина, потому ему приходилось медлить и ждать, не срываясь на быстрый темп. Но терпение закаляет дух, ведь так? Юноша путает пальцы в волосах священника, сильнее прижимаясь к нему и отвечая на поцелуй более уверенно. Их слюна смешалась и текла по подбородкам вниз, прямо на болезненное возбуждения Хвана. Было жарко, они оба горели и изнывали от тягучего желания. Пошлые звуки разносились по пустому помещению и звучали намного лучше, чем церковные песни. Блики от жёлтых свечей играли на голой коже, добавляя интимности моменту и очарования. — Давай, малыш, начинай двигаться, — Чонин укусил его за мягкую губу и шлёпнул по ягодицам. Он схватился за обе сразу, разводя их в стороны. Хёнджин не был уверен, что у него хватит сил, тем более колени занемели и не держали как следует. — Поставь руки на спинку скамейки и невысоко поднимайся. Хван кивнул выставив руки по обе стороны от чужой головы. Ладони на заднице направляли его, задавая темп, потому он просто прерывисто стонал, слыша эхо своего позорного голоса. Член так правильно скользил по простате, ведь его слишком умело насаживали. Только крестик щекотал грудь при движении, было бы правильнее его снять, но… Хёнджин плывет от сильных рук на себе, которые направляют и наставляют, показывают, как сделать правильно. Он кусает красные губы и ему уже больно, живот нещадно сводит и жжёт от напряжения. Собственный член пульсирует и течет, окончательно испачкав чужие одеяния. — Я больше не могу, пожалуйста, можно мне кончить? — Хван хватает ртом воздух и жмется сильнее в поисках трения. Он понимает, что его в первую очередь используют для чужого удовлетворения и от этой мысли ему становится лучше. Ему безумно нравится эта ситуация и обстоятельства. — Давай, Джини, покажи, как хорошо тебе может быть. Чонин сжимает его ягодицы и насаживает на себя максимально глубоко, заставив юношу громко стонать и запрокидывать назад голову. Смотреть прямо на библейские рисунки на высоком потолке. Хёнджин в открытую трётся о темную рясу и грубая ткань мокнет под ним ещё сильнее. Этого хватает ему, чтобы кончить с именем священника на губах. Он ощущает, как его нутро заполняет чужая сперма, буквально обжигая. Хван не соображает, даже когда его снимают с члена и помогают сесть на лавку. Ян одевает на него свою накидку, дожидаясь, пока юноша придет в себя. Хёнджин падает на бок, потому что ему хотелось прилечь, прямо тут. Чонин садится возле него, положив его голову себе на колени, и перебирает влажные пряди. Хван рассматривает образы и алтарь со свечками, что уже догорали. — Как вы могли смотреть прямо перед собой? Это же так странно. — Не волнуйся, я не видел ничего, кроме тебя, — Ян погладил его по щеке, спускаясь к шее. — Я так обожаю ваши руки, — Хван перехватил его запястье, трогая ладонь и переплетая пальцы. — Хоть они и делают меня грешным. — Только с тобой, мой падший ангел, я чувствую себя святым. С тобой мне можно всё, — Чонин снова улыбается, а у Хёнджина щемящее чувство в груди. Им уготовлено отдельное место в аду за такую неправильную, грязную, но самую настоящую любовь.