О сжигании мостов

      Грохот, стук и до боли знакомый ритм. Он мог бы сыграть его с завязанными глазами, в любых условиях, было бы на чём барабанить. Каждый удар отдаётся в руку тяжелее предыдущего, каждый звон тарелок бьёт по перепонкам болезненнее. Кажется, у него опять идёт кровь, нет времени убедиться наверняка. Снова перестарался, хотя никто об этом не просил.       Раньше отдаваться музыке было приятно, она принимала его охотно, позволяла ненадолго расствориться в себе, на время оторваться от земли. Сейчас она держит за горло, её рыдания в гитарном рифе, в хриплом голосе солиста, в дребезге металлических тарелок. Она изнывает, мучается, но всё никак не хочет умереть.       Когда всё наконец затихает, в ушах продолжает звенеть, а голова раскалывается как грёбанный грецкий орех. На сегодня он свободен, уже завтра их ждёт новый город. Кажется, Вашингтон или Филадельфия, если честно, уже наплевать.       На дне сумки, как нельзя кстати, обнаруживается почти пустая пачка пластырей и пару таблеток ибупрофена. Теперь хочется лишь тишины и покурить.       Он приходит в себя где-то под мостом, недалеко от клуба, где пятнадцать минут назад барабанил как угарелый. Так, что до сих пор ноют запястья и вряд-ли завтра будет по-другому. Нырнуть сюда пришлось, дабы спрятаться от заставшего врасплох ливня. Промокнуть вовсе не страшно, но так уж устроены законы физики: сигарета не начнёт тлеть, когда с неба на неё льётся вода. К сожалению, помимо заботы об отсутствии помех, стоило заранее удостовериться, есть ли чем её, собственно, поджечь. Зажигалка не обнаруживается ни в кожаной куртке, ни в передних и даже задних карманах застиранных джинс. Дерьмо. Он слишком поспешил покинуть гримёрку.       Отчаяние заставляет наконец обратить внимание на незнакомца в нескольких метрах от себя. Он тоже прячется от непогоды и, кажется, уже был здесь, когда Галлахер нашёл это место.       – Эй. У тебя не найдётся зажигалки?       Молодой человек вовсе не похож на заядлого курильщика, и выглядит скорее как педантичный преподаватель обществознания, но внешний вид бывает обманчив и выбирать сейчас не приходится.       – Нет, – чуть помедлив, отвечает он, тут же добавляя, – Но у меня есть спички.       – Кто вообще носит с собой спички?       – Ну, видимо я.       Галлахер засовывает сигарету в рот, подходит ближе. Ловит себя на мысли, что уж очень ему нравится эта показная непринуждённость с налётом загадочности. Ещё сильнее заинтриговает то, как мужчина напрочь игнорирует протянутую ему руку, быстро чиркает спичкой и сам поджигает чужую сигарету. Как-то по хозяйски и, можно даже сказать, нагло, но раздражения это почему-то вовсе не вызывает.       – Ты мне жизнь, считай, спас. Чёртов ангел, – выдыхает Галлахер, чувствуя как вместе с дымом организм медленно покидает стресс.       Незнакомец молчит, пару секунд изучает его взглядом и вдруг усмехается.       – Что? – резонно интересуется музыкант.       – Пятнадцатилетний я сошёл бы с ума сейчас.       Смысл сказанного доходит не сразу, измотанное сознание лениво проводит логические связи.       – Фанат?       – Был когда-то.       – Ты с концерта?       Парень кивает. Он, похоже, стоял где-то далеко от сцены, в противном случае Галлахер бы явно его заприметил. Мало кто ходит на панк-рок группы в деловом стиле одежды. Но в этом определённо что-то есть, отрицать сложно.       – Поностальгировать пришёл?       – Сестра купила билет. Наверно решила, что мне стоит закрыть некий гештальт. В своё время не получилось на вас попасть.       Галлахер хмурится, делая очередную затяжку.       – Жаль. Мы тогда были на пике. Сейчас уже совсем не то.       – Мне понравилось. Честно. Просто теперь всё немного грустнее и...       Фраза резко обрывается. Что хотел сказать автор понятно и без слов.       – Не стесняйся. Знаю, что после смерти Михаила всё полетело к чертям. По крайней мере, мне хватает смелости это признать.       – Насколько я помню, он писал все ваши песни? – осторожно интересуется собеседник.       – Ага. Поэтому за шесть лет мы ничего приличного толком и не выпустили.       – Bloodhound's lament – хороший альбом. Непривычный, но отнюдь не плохой.       – Думаешь?       – Это была последняя ваша пластинка, которую я купил. Всё, что было после будто пытается подражать стилю Михаила и, не сочти за грубость, явно проваливается в этом.       – Что ж, рад, что у моего детища есть ценители.       Парень складывает руки на груди, слегка наклоняет голову и будто бы с лёгким упрёком спрашивает:       – Почему остановился на этом?       – Наверно, я всё высказал, – пожимает плечами Галлахер.       Объяснять было бы слишком долго. И вряд-ли кому-то интересны такие тонкости.       Молчание начинает затягиваться, дождь не спешит заканчиваться, а сигарета всё тлеет и тлеет.       – Хорошо, что ты решил прийти сегодня, – первым рушит тишину Галлахер.       – Неужели?       – Думаю, это наш последний тур. Мы так больше не продержимся, – с лёгкой горечью усмехается музыкант, – Понятия не имею, зачем тебе это рассказываю.       В чужих глазах можно разглядеть что-то вроде понимания и это позорно подкупает.       – Ты устал, не так ли?       Вкрадчивый, приятный тон лишь усугубляет ситуацию.       – Не представляешь насколько. Никому не говори, ладно? Мы это ещё не обсуждали даже.       – Не скажу. Но можно задать вопрос?       – Валяй.       – Что ты будешь делать, когда всё закончится?       – Пока особо не думал. Куплю себе дом где-нибудь. Собаку заведу. Потом мне станет скучно и из-за нехватки внимания напишу автобиографию, где привру скандала ради. Только так она и продастся. Кому вообще не плевать на барабанщиков?       – Ты мне всегда больше нравился.       Уголки губ сами по себе ползут вверх. Галлахеру будто снова двадцать два и их группа впервые выпускает хит. Как легко ему, оказывается, польстить.       – Как мило.       Окурок падает на землю. Парень отводит взгляд и, кажется, пытается собраться с мыслями.       – У меня есть просьба.       – Даже так?       – Ты не мог бы...обнять меня? У меня сейчас тяжёлое время и это много бы для меня значило, – наконец выдаёт он и, не дождавшись мгновенного ответа тут же ретируется, – Извини, это было глупо.       – Вовсе нет. Я просто не ожидал.       Неловкость длится всего несколько секунд, пока руки Галлахера не фиксируются на чужой спине и всё резко не начинает казаться таким правильным. Теперь уже трудно сказать наверняка, кому это нужно было больше, и никто не понимает когда следует закончить. Галлахер толком не может осмыслить, что чувствует в этот момент, но ему всё это определённо нравится, врать себе бессмысленно. Неужели он успел так сильно изголодаться по теплу?       – Спасибо, – смущённо произносит незнакомец, отстранившись первым.       – Не за что.       Парень молчит, крепко сжимает ремешок сумки.       – Мне, наверно, пора. Скоро прибывает мой поезд.       – Куда направляешься, если не секрет?       – Провиденс. Я оттуда родом. Решил взять отпуск...на неопределенный срок.       Роуд-Айленд. Бинго.       – Знаешь, мы там будем где-то через неделю, как раз последний концерт в туре. Могу организовать тебе место рядом со сценой.       – Зачем тебе это делать? – недоумевает незнакомец.       – Просто так. За то, что поджёг мне сигарету, если тебе нужна причина.       – Мне неудобно принять этот жест.       – Можешь одолжить мне телефон? – резко переводит тему Галлахер.       Чужая рука снова ныряет в сумку. Несмотря на внешнюю невозмутимость, движения выдают плохо подавленную нервозность. Галлахер берёт телефон, набирает нужные цифры и жмёт на кнопку вызова. Из его кармана в тот же миг раздаётся вибрация. Незнакомец резко меняется в лице. На секунду отражённая в нём тревога кажется такой обаятельно забавной.       – Как тебя зовут?       – Сандей.       У нового сохранённого контакта появляется имя. Устройство возвращается в руки к изумлённому владельцу.       – Приятно познакомиться, Сандей.       – Мне, правда, уже пора.       – Не смею задерживать, – разводит руками Галлахер.       Через мгновение он провожает человека по имени Сандей взглядом и всё никак не может перестать глупо улыбаться.