О сжигании мостов

      Сандей уверенно считает, что за свои двадцать пять уже прошёл через многое, но, вероятно, у него ещё не выдавалось недели страннее. Уход с работы, внезапное решение о временном переезде и, конечно же, сбивающая с толку встреча под мостом. Этот странный эфемерный период в жизни, когда что-то старое заканчивается, новое не спешит начинаться, и ты понятия не имеешь, в какую сторону теперь направишься. Он даже ещё не решил, стоит ли идти на послезавтрашний концерт. Галлахер имел это ввиду, или просто сказал в моменте, чтобы забыть на следующий же день? Сложно сказать наверняка, да и надеяться ни на что не хочется. Подростковые годы давно минули, его интересы успели смениться раз так сто. Потакание ностальгии вещь опасная и редко ведущая к чему-то хорошему. Жить нужно в настоящем, об этом, пожалуй, знает каждый.       В Провиденсе в последнее время дождливо, конца и края этому не видно, но в сложившейся ситуации можно разглядеть свою особую прелесть. Например, в такие дни можно лежать в кровати большую часть суток, оправдывая свою непродуктивность и апатию погодными условиями. Дом, хоть и давно опустел, уже не кажется таким большим как в детстве. Толстые стены сдавливают реальность, но это также дарит своеобразный уют. Сейчас здесь как никогда тихо. Робин обещала скоро заехать, точной даты пока не назвала. Сандей знает, что атмосфера моментально оживится, стоит ей переступить порог. Эта мысль его успокаивает, а пока он позволяет себе вариться в безмятежном ничего, пожиная плоды собственноручно достигнутого выгорания.       Сегодня ничего не предвещает беды, пока в шесть часов тринадцать минут после полудня на экране его телефона не загорается смс с текстом "Я обо всём договорился. Можем встретиться возле запасного выхода". Сандей напряжённо смотрит на сообщение в строке уведомлений, не решаясь зайти в диалог. В голове проносится ворох резонных вопросов вроде: "Что мотивирует этого человека?" и "Неужели ему настолько нечем заняться?". Но отказывать как-то совсем неудобно, поэтому приходится быстро напечатать "Хорошо. Буду там за пятнадцать минут до начала" и отложить телефон от греха подальше, чтобы не перенервничать.       С недавних пор его жизнь стала до ужаса непредсказуемой и происходящее с каждым днём всё больше ощущается как странный сон, от которого никак не получается проснуться. Сандей ненавидит это всей душой, но не может найти, за что зацепиться, чтобы вновь обрести под ногами почву.       На следующий день, перебирая шкаф, он находит старую мятую футболку с логотипом когда-то горячо любимой группы. Раньше она висела на нём как мешок, сейчас, наверно, пришлась бы как раз. Он складывает её шов ко шву, почти кладёт обратно на полку, но в последний момент решает бросить в стирку. Утром она оказывается на гладильной доске, Сандей сосредоточено водит утюгом по складкам и заломам ткани, настойчиво игнорируя ироничность своих действий. Это даже и близко не веет панк-роком, но он не может пойти против своей скрупулёзности.       Футболка, и правда, садится на него как влитая, наверх он набрасывает пиджак и, несмотря на обещанную интернетом ясную погоду, закидывает в сумку складной зонтик. Из окна автобуса хорошо видно, как солнце плавно спускается к горизонту, его блики просачиваются в салон, наконец одаривая жителей города хотя бы каплей красок. Сандей стучит пальцами по коленке и мысленно убеждает себя в том, что вовсе не волнуется. Из-за этого почти пропускает нужную остановку, вылетая из дверей за секунду до их закрытия.       Он оказывается у запасного выхода за двадцать минут до начала, вышедшие на перекур охранники окидывают его подозрительным взглядом. Так проходят мучительные четырнадцать минут, это известно наверняка, ведь время он успевает проверить раз так тридцать. Дверь наконец открывается, Галлахер встречает его с тёплой улыбкой и тревога слегка отступает, позволяя бесшумно выдохнуть.       – Можешь оставить вещи в гримёрке, чтобы не мешали, – говорит он, протягивая руку.       Сандей не находит в себе силы на протест и отдаёт сумку, тут же жалея об этом, столкнувшись с закономерным чувством потерянности, ведь он даже не потрудился достать оттуда телефон. Впрочем, с работы ему уже не позвонят и сестра вряд-ли обидится, если он не поднимет трубку сразу.       Его провожают к сцене, не придавать значение ощущению чужой ладони на своей спине получается довольно плохо. Он остаётся один посреди толпы, с навязчивым чувством дискомфорта, вызванным осознанием того, что, находясь в компании участника группы, пристального внимания не избежать. Благо, через минуту начинается концерт и все взгляды устремляются на сцену, позволяя затеряться в атмосфере вакханалии и хаоса. Сандей знает все эти песни, некоторые из них даже помнит наизусть, но почему-то желания подпевать совсем не возникает. Ему нравится наблюдать за происходящим, смотреть на барабанщика, который сегодня, похоже, решил выложиться на полную и на время уйти куда-то в свой собственный мир, позабыв о сцене, толпе и, вполне возможно, физических пределах человеческого организма. Это всегда невероятно завораживало, ещё с того момента, когда Сандей впервые увидел запись их выступления на экране своего доисторического ноутбука, прийдя домой после сложного урока математики в восьмом классе и почувствовал что-то на тот момент необъяснимое.       Песни почти беспрерывно идут друг за другом, мозг плавно превращается в плотную вату. Уши постепенно привыкают к громкости, но ценой этого становится временное притупление когнитивных функций. Атмосфера незаметно начинает меняться, когда солист снимает микрофон со штатива и слегка сдавленным голосом произносит:       – Ребята, нам нужно вам кое-что сказать.       Коллектив объявляет о распаде прямо на концерте. По толпе проносится недовольный вой и сейчас трудно разобрать, кто здесь разочарованный фанат, а кто просто не ожидал, что участников группы, на которую он пришёл впервые, внезапно потянуло на лирику. Сандей не может сдержать улыбки, когда смотрит на барабанщика, который даже не пытается изобразить сожаление и выглядит блаженно безмятежным на контрасте со своими товарищами.       Когда они встречаются около гримёрки, Галлахер взволнован и взъерошен как уличный пёс. Он всё не может отдышаться и, вытирая пот со лба, сбивчиво сообщает:       – Я снова её почувствовал.       – Кого?       – Музыку!       Ответ звучит так, будто это самая очевидная вещь на свете, простая истина, то, о чём догадался бы каждый.       – Рад за тебя, – Сандей произносит без тени иронии и малейшего понимания, как правильно реагировать на подобного рода откровения.       Галлахер всё не унимается.       – Кажется, это лучший наш концерт за шесть лет. Я сегодня молодец, не правда ли?       – Да, можешь собой гордиться, – мягко усмехается Сандей, заставляя барабанщика ещё сильнее расплыться в улыбке.       – Мне нужно отпраздновать приобретённую свободу.       – Что ж, удачи. Твои друзья явно захотят развеяться после такого.       – Они напьются вдрызг и кое-кто точно разрыдается, сидя в обнимку с гитарой. Мне хватило пятнадцати лет с этими парнями. Я их, конечно, люблю, но не от всего сердца, – Галлахер слегка щурится, перед тем как уточнить, – Ты вроде здесь вырос, так?       – Ну да.       – Где тут вкуснее всего готовят?       Вопрос на мгновение застаёт Сандея врасплох. Он задумчиво потирает шею, тщательно размышляя над ответом.       – Лучшие местные рестораны наверняка легко гуглятся, поэтому, если хочешь чего-то особенного, могу посоветовать нашу с сестрой любимую забегаловку. Я не знаю, что они кладут в свои молочные коктейли, но, поверь, в Америке им нет равных.       – Звучит интригующе.       – Правда, она находится на окраине. Я могу показать, где это на карте. Уверен, твой таксист разберётся, – спешно поясняет Сандей, попутно открывая нужное приложение на телефоне.       – Вот ему и покажешь. Ты ведь сегодня не занят?       Взгляд медленно поднимается с экрана на собеседника. Наверно, так себя чувствуют и выглядят олени, внезапно столкнувшись с ярким светом машинных фар.       – Нет. Не занят, – звучит чуть заторможенно и слегка тише обычного.       – Классная футболка, кстати, – подмечает Галлахер, паралельно вызывая такси.       Временно лишённый красноречия Сандей выдаёт машинальное "Спасибо". Связь с реальностью ещё никогда не ощущалась такой хрупкой. ...       – Потом идёт тот самый лайв 2006-го в Денвере, – продолжает повествование Галлахер, окончательно расправившись со своим чизбургером, – Мы были накуренные в усмерть. Ты, наверно, и сам знаешь, нас тогда все успели облаять. Я точно не помню, где мы зацепили ту траву, но накрыло меня и ребят конкретно. Потом Михаилу пришлось за всех извиняться. Стыдно, конечно, было, но я ни о чём не жалел. Отыграли мы достойно, это главное.       – Серьёзно? Это твой второй любимый концерт?       – Попрошу без осуждения. От ошибок молодости никто не застрахован. Ну и на третьем месте сегодняшний.       – Так понравилось сжигать мосты?       – Не то слово. Я будто вознёсся, без шуток.       На улице давно стемнело, последний посетитель вышел из закусочной минут пятнадцать назад. До закрытия остаётся меньше часа, но беседа вовсе не спешит заканчиваться. Сандей, пожалуй, ещё никогда не видел человека настолько окрылённого перспективой безработицы и это странно воодушевляет.       Галлахер резко затихает, смотрит будто прямо в душу. Подперев голову рукой, спокойно произносит:       – Расскажи о себе.       Внезапная просьба немного выбивает из колеи. Не совсем понятно, с чего начать и насколько всё должно быть развёрнуто.       – Что ты хочешь знать?       – Ну, давай начнём с чего-то основополагающего.       – Я ходил в католическую школу, – слетает с языка бессознательно, как главный, фундаментальный аспект, который требует быть озвученным в первую очередь.       – Да, это чувствуется.       – Не уверен, хочу ли я знать, что ты имеешь ввиду, – на лице появляется сдержанная улыбка, трубочка коктейля непрерывно вертится между пальцами, – Я, кстати, поэтому ношу с собой спички. Мы часто зажигали свечи по разным поводам и я почему-то боялся, что в один день, по стечению обстоятельств, кто-то из персонала забудет обновить запас, мы ничего не сможем зажечь и бог будет нами недоволен...       Сандей не доводит мысль до конца, резко становится смешно со своих же слов. Кажется, он никогда ещё не произносил это вслух.       – Как благородно с твоей стороны.       – Думаю, глубоко внутри я хотел, чтобы это произошло. Я бы спас ситуацию и получил похвалу за предусмотрительность.       – Любопытная мотивация. А теперь то они тебе зачем?       – Не знаю, – пожимает плечами Сандей, – Считай, что это вроде талисмана на удачу. Я ими почти не пользуюсь, этому конкретному коробку уже лет пять.       – Забавно конечно...Чем сейчас занимаешься?       – Я композитор. Работал на студии в Нью-Йорке до недавнего времени.       – Так ты тоже делаешь музыку? – тут же оживляется Галлахер.       – Получается, да.       – У тебя есть что-нибудь дать послушать?       Сандей достаёт телефон, быстро ищет подходящую аудиозапись, включает минимальную громкость и подносит динамик к чужому уху. Галлахер слушает сосредоточено и внимательно, видно, что спросил не ради приличия. Это слегка смущает, композицию приходится выключить, не дождавшись её окончания.       – Что-то вроде того.       – Это прямо хорошо. Даже очень.       Сандей пытается скрыть нахлынувшее смятение за улыбкой.       – Я много учился с очень юного возраста. Мне всегда импонировала классическая музыка.       – Как так вышло, что ты начал нас слушать, мальчик из католической школы с тягой к классике?       – Типичный подростковый бунт. В то время я перестал соглашаться с отцом и ваше творчество оказалось в нужное время в нужном месте. Ещё я тогда был в, так называемой, эмо фазе.       – Прямо по-настоящему? С карандашом для глаз и узкими джинсами?       – ...и пирсингом в носу.       – Чёрт, я хочу это увидеть.       – У меня вряд-ли сохранились свидетельства. В школу я, очевидно, так не ходил.       – Жаль, такие вещи не должны теряться в истории.       В какой-то момент работник заведения мягко намекает о скором закрытии и им приходится покинуть удобные сиденья из потрекавшегося от времени кожзама, чтобы снова оказаться посреди почти безлюдной улицы.       – С ума сойти, уже так поздно, – удивлённо замечает Галлахер, бросив взгляд на вспыхнувший в темноте экран телефона.       Кажется, наступает время прощаться. Весь вечер Сандей не находил себе места, а сейчас не может найти в себе желание всё это закончить. Он мнётся под чужим взглядом и открывает рот, до того, как здравый смысл успеет его остановить.       – Здесь рядом мой дом, не хочешь зайти?       Ему отвечают моментально и исчерпывающе.       – Хочу.       Обычно в таких ситуациях люди думают что-то на манер "боже, я ведь совершенно не ждал гостей, у меня совсем не убрано!", но Сандей лишён подобного рода переживаний. Мысли о запланированном на сегодня мероприятии утром заполонили его голову настолько, что единственным способом отвлечься стало всестороннее, методичное наведение порядка, после которого дом выглядел так, будто его вот вот собираются фотографировать на продажу.       В ночную тишину поочерёдно робко вклиниваются лязг ключей, клацание закрытого на три оборота замка и щелчок выключателя в гостиной, которую мгновенно заливает светом энергосберегающих ламп.       – Этот дом всегда так выглядел? – интересуется Галлахер, с любопытством разглядывая интерьер.       – Ну да. Я особо ничего здесь не менял, разве что по мелочи, – слегка недоумённо отвечает Сандей, укладывая сумку и пиджак на ближайшее свободное кресло, – А что?       – Кто-то явно рос в достатке. Я в детстве такие дома разве что по телику видел. Может, ты ещё и в Диснейленд на каникулах ездил?       – Нет, мой отец считал подобные места греховными.       – Он бы не пережил Денвер 2006.       – Он умер в 2015-ом.       На лице гостя мелькает лёгкая растерянность. Сандея это чуть по-садистски забавляет.       – Извини, не знал.       – Похоже, его убил ваш самый худший альбом. Он как раз примерно тогда и вышел, – непринуждённо бросает хозяин дома, попутно заглядывая в холодильник, – Ты любишь красное вино?       – Не откажусь, – нервно усмехается Галлахер, удобно располагаясь на мягком велюровом диване.       Вскоре два идеально вымытых бокала наполняются бордово-красной жидкостью и Сандей наконец позволяет себе расслабиться, прислонившись к бархатистой оббивке спиной. Между ними не так уж много расстояния, их колени почти соприкасаются, и глупое желание, чтобы это ненароком произошло с каждой секундой растёт всё сильнее. Галлахер быстро отставляет бокал и начинает пить прямо из горла как и подобает человеку, которого никогда особо не волновали приличия. Взгляд почему-то решает задержаться на движениях его кадыка, когда тот откидывает голову, чтобы сделать очередной глоток.       – Это твоя сестра?       Сандей будто выходит из транса, разбуженный неожиданным вопросом. Он замечает, что Галлахер смотрит куда-то позади него, обернувшись, он видит на стене фото в рамке.       – Да. Её зовут Робин.       – Вы похожи.       – Все так говорят. Особенно на студии. Мы работали вместе, пока я не решил уйти.       – Ты так и не рассказал, почему.       – Сложно объяснить, – задумчиво хмурится Сандей, – Вероятно, я просто перестал чувствовать, что развиваюсь. Мне всегда нравились стабильность и предсказуемость, но в какой-то момент они перетекли в стагнацию и я долго не мог найти выхода, пока окончательно не сдался. Решение не далось мне легко, это место важно для нас обоих.       – Как она отреагировала?       – Сначала немного расстроилась, потом поддержала. Робин нравилось работать со мной, но она явно замечала, что я потихоньку угасаю. Иногда мне кажется, что она знает меня лучше, чем я сам.       – Это классно. Я мечтал о брате в детстве. Пока не встретил Мика.       – Ты считал его семьёй?       – Вроде того. Это было...да хрен его знает, что это было.       Галлахер отводит взгляд, снова глотает вино. На его лице плохо скрываемая грусть, задвинутая на второй план и притуплённая с годами. Это смирение с неподвластным. Покорение своенравной судьбе. Сандею хочется положить руку на чужое плечо, но она будто прирастает к оббивке.       – Что на счёт его сына? Вы общаетесь?       – Стараюсь заезжать, когда выдаётся свободное время, – отвечает Галлахер, заметно просветлев, – Теперь с этим точно проблем не будет. Славный парень, весь в отца растёт.       Тёплый ответ заставляет улыбнуться, внезапно тяжелая голова прислоняется к спинке дивана, и, едва в ней успевает сформулироваться следующий вопрос, его тут же опережают.       – Надеюсь, ты знаешь, какой ты красивый.       Пару мгновений Сандей смотрит, не мигая. Сердцебиение учащается, в комнате становится неоправданно жарко. Из горла вырывается неестественный смешок.       – Скажешь тоже, – отвечает он, тут же опустошая свой бокал до дна, дабы унять резко возникшую сухость во рту.       У него нет комплексов по этому поводу, природные данные его вполне устраивают и комплименты в свой адрес он слышал не раз. Но контекст сложившейся ситуации вызывает лёгкое головокружение и заставляет тело беспокойно ёрзать.       – Знаешь что? Ты должен мне что-нибудь подписать. Тогда гештальт точно будет закрыт.       Перевод темы выходит не совсем плавным. Сандей сам не понимает зачем и от чего пытается убежать, но не может не ухватиться за этот спасательный круг.       – У тебя что-нибудь завалялось с того времени? Какой-нибудь мерч?       – В комнате наверху должна быть коробка. Что-то должно было остаться.       Сандей оставляет бокал на кофейном столике, встаёт с дивана и направляется к лестнице. Опасения тут же становятся явью, Галлахер следует за ним. Абсолютно контролируемая ситуация, где ничего не может свернуть не туда, так ведь?       Лампу в комнате никто не включает, они зашли сюда всего на пару минут, падающего на поверхности света луны вполне достаточно, чтобы разглядеть всё необходимое. Это позволяет немного расслабиться, по крайней мере, краснота щёк теперь не так заметна.       – Это твоя комната?       – Ага, – кивает Сандей, опускаясь на пол перед кроватью. Он вытаскивает из под неё коробку, сдувает слой пыли, чуть не закашлявшись от её количества.       Старые библия и крестик делят картонное хранилище с аккуратно сложенными постерами, пластинками и фото. Сандей осторожно перебирает вещи, прикасаясь к ним почти как к древним реликвиям. Галлахер садится напротив, внимательно наблюдая за процессом. В какой-то момент он запускает руку в коробку, выуживая оттуда небольших размеров фотографию.       – Никогда не нравилась эта фотка.       – Да? Она была моей любимой.       – Выгляжу как кретин. Я здесь, вроде, с похмелья.       Сандей забирает фото. Недолго разглядывает малость выцвевшее от времени изображение.       – Мне нравилось, как твои руки выглядят в этой жилетке.       В ответ он слышит мягкий смех.       – Приму к сведению.       – Вот её мне и подпишешь, – улыбается Сандей, протягивая фотографию обратно. Он встаёт с пола, ищет на столе что-нибудь пишущее. Поднявшись на ноги, Галлахер принимает переданный ему маркер, срывает колпачок зубами и ставит размашистый автограф. Внутри бывшего фаната зарождается смятенный трепет. Значение этого момента было недооценено с самого начала. По всей видимости, он не так уж и изменился.       – Доволен?       – ...вполне.       – Твоя очередь. Распишись в память о приятном вечере.       Просьба вызывет, мягко говоря, недоумение. С этим человеком совсем не знаешь, чего ожидать.       – На чём?       Недолго раздумывая, Галлахер скидывает кожанку прямо на пол, подносит руку ближе.       – Давай на предплечье.       Молча сделав шаг навстречу, Сандей забирает маркер и скромно выводит буквы своего имени на чужой руке, придерживая её за запястье. Колпачок возвращается на законное место с характерным щелчком. Глаза не могут оторваться от аккуратной надписи.       – Да ты, смотрю, каллиграф. Тебе бы эскизы для татушек делать.       Низкий хрипловатый голос звучит совсем рядом, настойчиво напоминая о близости человека напротив.       – Он перманентный, – тихо уведомляет Сандей, не в силах поднять взгляд.       – Тем лучше, – с улыбкой в голосе шепчет Галлахер.       Когда Сандей наконец приподнимает голову, в ней не успевает промелькнуть даже намёка на мысль перед тем, как в его губы врезаются чужие. Желание вести себя рационального тут же резко улетучивается. Маркер падает на пол с тихим стуком и укатывается в неизвестном направлении. Горячая ладонь ныряет под футболку. Сандей льнётся ближе и стремительно теряет над собой контроль.       Действие быстро переходит в горизонтальную плоскость, затылок встречается с подушкой. Сюрреалистичность обстановки всё не отпускает и только продолжает нарастать. Десять лет назад он лежал на этой же кровати, отчаянно подавляя свои небогоугодные желания, нередко связанные с этим конкретным человеком. Ты никогда не угадаешь, куда занесёт тебя жизнь, и вся эта ситуация – прямое этому доказательство.       Галлахер целует всё ниже и ниже, с рвением неутолимо жаждущего, который наконец смог добраться до воды. Пальцы Сандея судорожно путаются в чужих волосах, цепляясь за них в надежде окончательно не лишиться рассудка. В нём просыпается бесконечная ненасытность, вожделение, которому мучительно тесно в пространстве его головы. Оно распирает тело изнутри, прорывается наружу через стоны и вздохи. Ещё немного и происходящее начнёт тянуть на сакральный опыт...       Рассвет подкрадывается незаметно, первые лучи падают Сандею на лицо, он прикрывает глаза тыльной стороной ладони, прерывисто дышит ртом. Галлахер смотрит в потолок и, наверно, хочет закурить.       – Ты думал, что будешь делать дальше?       Чужие слова доносятся будто через стену, их трудно разобрать в медленно отступающем упоении. Сандей рассеяно хмурится, на выдохе еле слышно произносит:       – Что?       – У тебя есть планы на музыкальном фронте?       – Нет. Не особо.       – Хочешь пострадать хернёй? Совместить классику и панк или попробовать джаз, такого сорта досуг. Я могу арендовать помещение.       – Здесь есть комната с пианино. Там хорошая звукоизоляция, – ответ выходит вялым, не до конца осмысленным. Не совсем ясно, что они, собственно, сейчас обсуждают.       – Мне нравится ход твоих мыслей, – Галлахер довольно усмехается, поворачивается, чтобы ткнуться лбом в чужой висок.       Сандей чувствует, что с минуты на минуту провалится в сон. У него будет ещё всё время в мире, чтобы понять, как происходящее в его жизни может быть настолько анормальным и, вместе с тем, ощущаться так естественно.