your angel

В главном зале так тихо, что можно услышать, как мыши прогрызают новые ходы в стенах, а свечи шипят, будто пытаются что-то сказать. Было слышно только дыхание священника, что неустанно лепетал молитвы своими пухлыми губами. Чёрные пряди падали на лицо, закрывая его. Большие, шершавые ладони держались друг за друга, образуя замок — такой же крепкий, как и вера пастыря . До статуса священника он шёл долго: кропотливо учил молитвы, принимал обеты и следовал строгим постам. Не то чтобы он хотел подниматься дальше по лестнице иерархии — его вполне устраивало своё положение: читать молитвы перед залом, слушать раскаяния людей в их грехах и наставлять на истинный путь. Несмотря на свой вспыльчивый характер, он умел его обуздать, скрываясь за маской улыбки и праведности — даже тогда, когда внутри всё жгло от злобы, даже когда казалось, что органы разъедает шипучий яд, он держался. Но не когда был один. Наедине с собой он мог приложиться кулаком к каменной колонне. В такие моменты он чувствовал облегчение. Прежде чем встать на пост главного священника центральной церкви города, он принял обет безбрачия и целомудрия, тем самым доказав, что посвящает свою жизнь церкви и богослужению. Его только недавно поставили на роль святого отца, и его ждал новый опыт — проведение воскресных постов и Литургии часов. Но он внимательно следил за своим наставником и был уверен, что справится. Он молился за людей, что сейчас не спят, а держат свои копья и мечи в готовности — защищать народ от недоброжелателей с Севера. За добротный урожай у мирян и селян что жили у города, за благополучие Короля, его супруги и сына. Благодарил за хлеб и вино, за здоровье и мирное небо. В тихом каменном зале раздался звук перьев — как сквозь них проходит воздух, как каждое перо отталкивается от невидимого пространства. Кейске не обернулся, пока не закончил одну из молитв. Склонив голову перед алтарём и завершив шептать святые слова, он обернулся. В помещении никого не было, кроме него самого. Тишина. Только свечи жужжали своим огнём. Было ощущение, что на него кто-то смотрит, от чего стало некомфортно. Пройдя вглубь зала по красному, вытоптанному верующими ковру, священник увидел на лавке белое перо. Оно было слишком большим для куриного или гусиного, и форма была не та. Ему показалось это странным. Сведя брови, он всматривался в идеально белое перо — казалось, что оно даже светилось в лунном, мягком свете. Взяв небесный волос в руки, Баджи принялся его рассматривать и щупать. Очин был очень мягким и нежным — настолько, что щекотал пальцы. Ещё раз обведя зал глазами и никого не найдя, он двинулся к шторам, за которыми были двери, ведущие к лестнице, а та — к коридору со множеством дверей, где жили такие, как он, служащие Богу. В этой части церкви жили дьяконы, священники и епископы. Были ещё свободные комнаты для тех, кто искал временного приюта. Кейске достал из кармана ключ и отворил деревянные двери. Перо всё ещё было в его руке. Он не знал, с какого оно животного; ещё больше его насторожило то, как оно появилось. Будто бы из ниоткуда. Но кто-то ведь его оставил — тот, кого пастырь не увидел. Оставив перо на столе, священник сразу же завалился спать. Подушка, как и матрас, были набиты варёным пухом и пахли соответственно — только с нотками дёгтярного мыла. Скоро начинается служба, и он готовится к ней со всем чаянием — а для этого ему нужны силы. Хотя его всё не покидало ощущение, что на него кто-то смотрит. Сжав сильнее серебряный крест с позолотой, что висел у него на шее, темноволосый богослужащий провалился в крепкий сон. *** Кейске проснулся рано — ведь у него было много дел. Подготовка к Воскресной службе должна быть выполнена тщательно. Первым делом он направился в купальню. Он захватил с собой чистые одежды и бельё. Вода в ванне была горячей и освежающей. Он окунулся несколько раз, помыл свои волосы цвета вороньего крыла и бережно их расчёсывал. После этой процедуры они всегда были шелковистыми и уложенными. Ему нравился этот процесс, особенно когда в купальне тихо и слышен только плеск воды из ковша. Когда он закончил, вылез из ванны, сделанной из светлого дуба, и принялся вытирать мокрое тело. Суша свои волосы, он услышал, как в комнате с банными принадлежностями упало ведро для воды, и послышался спешный топот босых ног по мокрому полу, сделанному из камня. Смахнув мокрые пряди с лица, богослужащий вышел из комнатки с ваннами, предварительно окутал нижнюю часть тела полотенцем — мало ли какая-то монашка забрела за грязными вещами. Ему всё же было интересно, кого принесло в такую рань в баню. Но в комнате с принадлежностями никого не оказалось. Обойдя всё помещение и удостоверившись, что тут никого нет, он окликнул гостя, которого не видел: — Кто здесь? Вы не ушиблись? Вдруг кто-то упал и подскользнулся на мокром полу. В ответ — тишина. Тяжело вздохнув, Баджи ушёл обратно к ваннам и принялся одеваться: нижнее бельё, чистое платье, свой крест, которым он так дорожил, и чёрные сапоги — того же цвета, что и его служебные одежды. Он досушил волосы и расчёсывал шёлковые пряди, укладывая ровный пробор на макушке. Выйдя из бани, он направился на утренние молитвы. Пока он шёл по каменным коридорам, украшенным иконами и красными тканями, он думал о том, что происходит в последнее время. Ощущение чужих глаз на затылке не покидало его. А ещё — это перо... Если за ним кто-то и следит, то зачем? Он — обычный священник и никому не причинял вреда. Дойдя до зала, он окончил свои размышления на том, что рано или поздно увидит незнакомца, что, казалось, дышит ему в затылок. Встав у алтаря и зажёгши новые свечи серными спичками, что дурно пахли, когда их поджигали, он принялся за молитвы. Он молился за благополучный день, благодарил за воду и хлеб, за здоровье и жизнь. Вдруг огоньки свечей замельтешили, как от сквозняка, хотя его не было — все двери в зале были закрыты, а витражи целы. Это был точно такой же звук, как и вчера. Святой отец невольно напрягся, в готовности поймать неизвестного. Обернувшись на источник звука, Кейске заметил, как босая нога, прикрытая белой шёлковой тканью, скрывается за алыми бархатными шторами. Сорвавшись с места, священник отдёрнул штору — за ней была только стена. Никого. Пусто. Он был точно уверен, что видел, как кто-то зашёл за них! В голове не укладывалось, как такое возможно. Внимательно проходя по залу и заглядывая в каждый тёмный угол, он всё звал неизвестного гостя: — Да кто ты такой?! Что за фокусы? Прекрати прятаться и покажись! Громкие слова отбивались от плотных стен зала, раздаваясь эхом по помещению. Но ответа так и не последовало. Дойдя до алтаря, чуть раздражённый, он продолжил читать молитвы, успокаивая сердце и душу. *** За столом, где чаще всего собирались служащие, сидел только Кадзутора. Оно и понятно — он тоже рано вставал, но у него были совсем другие дела. Ханемия подготавливал священный хлеб и вино, вёл детей-сирот молиться и учить новые молитвы, а по мелочам помогал в прачечной и на кухне. Он был ниже по званию, но это никак не смущало и не угнетало ни его, ни Кейске. Они были знакомы с самого детства — ведь оба сироты и выросли бок о бок, делясь секретами и мечтами. Взяв булочку ржаного хлеба, яблоко, немного пшеничной каши без масла и чашу воды, он направился к своему другу. Сев за стол, он поприветствовал дьякона и начал расспрашивать, как у того дела с детишками в южном корпусе, где жили и учились дети, оставшиеся без родителей. Кейске был немного нервным — лепетал слова, как болтушка на базаре. — Самые младшие всё ещё спрашивают, когда за ними придёт мама или папа. Печально, что рано или поздно их настигнет жестокое осознание реальности — что они мертвы. Те, что постарше, уже учат молитвы и поддерживают младших. Кстати, есть пара юношей, что хотят стать такими, как ты, — они ждут, когда ты проведёшь службу. От Ханемии не укрылось нервное настроение товарища, и он решил выяснить, что случилось. Пастырь тараторил ответы, планы на день и уверял, что полностью готов провести воскресную службу. — Кейске, ты чего лепечешь? У тебя что-то случилось? Баджи пережевал кусок яблока и уставился на собеседника. Он думал, что в целом вся эта история странная. Ну кому понадобилось бы следить за обычным богослужителем? Его ведь наверняка посчитают странным, если он скажет, что человек зашёл за шторы, а потом — никого. — Ну... сегодня ведь моё первое проведение службы, вот и нервничаю. Священник понимал, что врать — грех. Он обязательно попросит прощения перед другом и будет молиться о его прощении. Но это будет потом — когда он поймает за хвост «крысёнка в белых одеждах», что, казалось, смотрит на него даже во сне. — Кстати, о службе. Я ближе к полудню занесу тебе небольшой подарок. Ханемия хитро улыбнулся и отпил из своего стакана прозрачную жидкость. Он не поверил Кейске — с лёгкостью мог понять по его виду, что тот лжёт, но решил не давить. Он знал: его друг рано или поздно всё ему расскажет, ведь так бывало не раз. Ханемия уже давно покончил с трапезой — просто сидел и внимал всему, что говорил друг. Они ещё немного поболтали о делах и разошлись по зданию выполнять свои обязанности. *** Первое, что должен был сделать священник перед полным залом, — совершить Евхаристическую литургию. Этот обряд чтения священных писаний преображает священные хлеб и вино в тело и кровь Христовы. Он тщательно читал каждую строку, а люди, сложив руки в молитвенном жесте, молились вместе с ним. Они желали мира, хорошего урожая и благополучия своим семьям что могли заболеть чёрными пятнами. Были и те, кто замаливал свои грехи. Некоторых он знал, ведь выслушивал их раскаяния, когда наставник впервые позволил ему участвовать в таинстве — ему тогда было 22 года. Например, Рёхей Хаяши. Он уже долгое время замаливает свой грех и не пропускает ни одной службы, потому что по-настоящему чувствует вину за то, что хотел убить своего друга и почти осуществил этот замысел. Но тот выжил. Его можно считать везунчиком — не каждый остаётся в живых после ножевого ранения. А Пе-Ян всё ещё корит себя за содеянное. Дальше шли обряды таинства. Баджи нравилась эта часть поста: так он познавал человеческие грехи и степень желания их замолить. Он разместился в небольшой будке, а за плотными, переплетающимися деревянными решётками сидел человек, рассказывавший, что его тревожит, и просящий совета. У Кейске руки были сложены в молитвенном жесте, а между пальцев — новые чётки, которые он сделал сам, не спя ночами, вытачивая подарок из тёмного дуба и шлейфуя деревянные бусины. Он передал их перед самой службой со словами: «— Хорошему священнику полагаются хорошие чётки.» Теперь каждый раз, глядя на это деревянное изделие, что отныне всегда будет с ним, он будет вспоминать о том, что у него есть такой замечательный товарищ. Таинство длилось около часа. За ним шло Служение людям: принимали пострадавших за воротами и новых сирот разных возрастов, которых размещали в Южном корпусе. Сироты оставались до своего совершеннолетия и могли уйти работать в поля, но могли и остаться при церкви. Кейске был одним из тех, кто выбрал посвятить свою жизнь Богу и помощи людям — несмотря на свой вспыльчивый характер, который он старался обуздать всю жизнь. И у него это получалось. Хотя его всё ещё можно было вывести из себя, он об этом не скажет — будет по ночам бороться с собственными демонами. На удивление, в этот раз приняли только троих сирот, что не могло не радовать. В этом месяце умерло мало семей от чумы — значит, в городе дела идут на поправку. Баджи был занят до самой ночи — делились опытом и насущными вопросами с другими епископами и дьяконами. Потом — молитва перед сном. Холодную плиту алтаря освещали свечи, а подношения бросали тени на святую поверхность. Прошептав заключительное «Аминь», святой отец задул свечи. Теперь зал освещал только свет бледной луны, пробивавшийся сквозь красочные витражи. Он уже было направился к двери в северную часть здания, где находилась его комната, как вдруг услышал шорох за одной из штор. Тихо подойдя и дёрнув красную материю, он увидел лишь пару небольших пёрышек, мягко падающих на пол. У Кейске от злости чуть вены на лбу не вздулись. За свои 27 лет он никогда не видел ничего подобного. Кто-то определённо стоял за шторой — но не показался, а теперь и вовсе исчез. — Да что ж это такое, — прошипел сквозь зубы пастырь и, подобрав пушистые перья, направился в свою комнату. Вернувшись, он сразу понял, что что-то не так. Кто-то был в его комнате и не закрыл до конца шкафчик, где лежали бумага и чернила. К тому же, пропало перо. Осмотрев помещение на другие пропажи, он выяснил, что исчезло только перо. Но двери были закрыты. Это его насторожило. У неизвестного был запасной ключ. Заперев толстые двери на замок, духовник лёг на кровать и стал смотреть в потолок. С мыслью о том, что его комнату посетил нежеланный гость, уснуть было нелегко. Он решил, что завтра расскажет об этом одному знакомому кардиналу, чтобы тот узнал, у кого ещё может быть ключ. Тёмные волосы распластались по старой, посеревшей подушке. Уткнувшись лицом в потемневший от времени материал, он закрыл глаза и предался раздумьям. Но усталость взяла своё — и Кейске провалился в сон. *** Южный корпус давненько нуждался в ремонте, ведь он был самым старым. Кое-где протекала крыша в сезон дождей, а где-то гнили доски на полу от сырости. Щели в оконных рамах, затыкали тряпками. Как бы старших воспитанников ни заставляли поддерживать эту часть здания, она всё равно приходила в негодность. Церковь на протяжении шести месяцев собирала пожертвования — серебряные и золотые пятаки — для починки корпуса. Зимой этим бы никто не занялся, но на дворе стояла середина весны, начало жаркого мая. Ласточки уже давно свили себе гнёзда в различных углах большого здания и иногда врезались в прозрачные окна — то в спальни воспитанников, то в классы, где шли занятия. Дети тут же отвлекались от урока, чтобы посмотреть на птичку, которая от удара потерялась в пространстве, и гадали: полетит ли она дальше или упадёт и разобьётся об землю. Все помогали временно перенести вещи из Южного корпуса в Восточный. Детям, конечно, придётся какое-то время потесниться — ведь комнат там меньше, и они в основном использовались как склад для устаревших книг и парт. Кейске был одним из тех, кто помогал таскать кровати, засучив рукава рубахи. Шаркая сандалиями по полу, он вместе с Ханемией нёс одну из кроватей и предавался воспоминаниям о том, как когда-то они выцарапали на спинках своих коек слова, которые считали защитными: «В трудный час спасёт он нас — мой ангел-хранитель». Сейчас им обоим это казалось глупым — ведь они сами придумали эти слова, и они не могли работать как молитва или защита. Они не были написаны ни в одной строке священных писаний. Но им нравилось думать, что они защищены больше остальных. Потом им, конечно, набили задницы розгами за то, что испортили мебель и больше они так не делали. Когда они принесли последнюю кровать в другой корпус, оба устало скатились по стене, чтобы немного перевести дух. — Нам ещё тумбочки перетащить, — устало сказал Ханемия, вытирая пот со лба. — Это легче, чем шкафы. Думаю, от пары тумбочек мы уже не загнёмся. Вокруг кроватей ходили дети и таскали свои матрасы с подушками, из которых иногда вылетала перина. Кейске смотрел, как пушистые перья опускаются на пол, и тут же вспоминал те самые, что находил в последнее время. Только перья из подушек были серыми, старыми, некрасивыми, да ещё и пахли мокрой птицей. А те — были мягкими, светлыми, с запахом ромашки, воска и лёгкими нотками мяты. За последнюю неделю Баджи отметил, что неизвестный наблюдает за ним только тогда, когда он остаётся один. Или это потому, что, когда он с кем-то, он сам чувствует взгляды? Пастырь не исключал этого предположения. Что касается вторжения в его комнату, на следующий день он всё же отправился к кардиналу. Поговорив с Рюгуджи, он рассказал всю ситуацию: кто-то словно ходит за ним по пятам. Он попросил узнать у главной монахини — у которой была тяжёлая связка ключей от всех дверей, — не теряла ли она ключ от его комнаты. Кенто, конечно же, не отказал в помощи — ведь не ко всякому в комнату лазают. Закончив с тумбочками, Кейске дал указание подросткам 14–17 лет вымыть полы в новых комнатах и следить, чтобы младшие не забрели обратно в Южный корпус. А старшие — в лице Баджи, Такаши и главной монахини с толстенной связкой ключей — показывали рабочим, что нужно исправить, где подлатать, что перекрасить и т. д. Ихней коалицией заведовал Мицуя — у него был, пусть и небольшой, но вкус в архитектуре. К тому же он был учителем труда и шитья. Он указывал рабочим, в какой цвет перекрашивать стены, какое дерево использовать для замены полов и какие рамы ставить на окна. Они работали так до самого вечера. Кейске жутко устал, но его ждала баня — и он не мог этому не радоваться. Там уже сидели Кадзутора, Мицуя и ещё пара дьяконов. Сняв с себя грязную одежду, он окунулся в ванну и с наслаждением расслабил тело. На фоне товарищи разговаривали о насущных делах: где будут ли дальше размещать детей, и, конечно же, обсуждали сам ремонт. — Как же это всё сложно! Я еле объяснил им, как нужно перестроить корпус. Они там чертили, перерисовывали этот несчастный план… Боже, у меня голова уже болит, — жаловался Мицуя, намыливая спину Ханемии жёсткой губкой. — Это ты ещё, Таканчик, шкафы с кроватями не таскал из корпуса в корпус. Мы с Баджи семью потами сошли, пока их таскали. Ханемия пытался переплюнуть товарища в тяжести работы, которой они сегодня занимались, и устало потёр глаза. А пастырь спокойно мыл голову, слушая эту словесную перепалку. Волосы липли к плечам и шее, образуя своеобразную липкую броню. Омыв всё тело и окунувшись в последний раз, Баджи вылез из ванны, а его друзья запротестовали: — Чего ты так быстро уходишь? Посиди с нами! — Да вы же как сплетницы на базаре — трещите без умолку! — А ты как будто не такой, Кейске, — съязвил Ханемия, наигранно закатив глаза. — Я слишком устал, чтобы чесать языком. В отличие от вас, мои дорогие курочки-несетки! В него прилетела мыльная мочалка. Вытерев лицо, он слышал смешки друзей, а затем, смеясь, швырнул в них мокрое полотенце, которым только что сушил волосы, и выбежал из комнаты с ваннами, не забыв захватить одежду. Одетый и расчёсанный, он направился в зал для ночной молитвы. В этот раз ему никто не мешал. Никто не колыхал воздух, заставляя пламя свечей дрожать. Никто не забегал за бархатные шторы и не разбрасывал эти странные перья с ароматом ромашки и воска. Лишь тишина — и его тихий шёпот молитв. Он всегда молился у алтаря: так ему казалось, что он ближе к Богу. Перед сном пастырь вспомнил, что, кроме завтрака, так ничего и не ел. Поэтому направился на кухню и любезно попросил булочку чёрного хлеба. Пастырь решил срезать путь через внутренний двор, который освещала бледная луна. Идя по выложенным плоским камнем дорожкам и жуя булочку, Кейске внезапно замер. Перед ним сидел молодой парень — прямо посреди дорожки. Он был в белых шёлковых одеждах, босой, с белоснежными крыльями за спиной. Они были большими и могли укрыть своего хозяина, как одеяло или броня. Парень сидел на одном колене и гладил чёрного кота. Короткие блондинистые волосы спадали на лицо, закрывая глаза. До ноздрей начал доходить тот самый запах — ромашка и воск. Баджи потерял контроль над телом и выронил булочку. Блондин обернулся на звук, приоткрыв светло-мятные глаза, и, помахав рукой, буднично, с улыбкой на лице сказал: — Привет.