your angel

Глаза были усыпаны мелкими, красными капиллярами, словно сетью, раскинувшейся на бледной поверхности. Сам взгляд был потухшим, тяжёлым, как свинец. Пастырь, конечно, давно уже свыкся с ранними подъёмами, ставшими неотъемлемой частью его служения и распорядка дня. Но не в этот раз. Нынешняя ночь выдалась особенно бессонной — он едва успел подремать, и то — не больше часа. Солнце уже стояло в самом зените, жаркий свет лился через витражи и, преломляясь в цветных стеклах, рассыпался по полу сияющими пятнами. Внутри церкви царило оживление. Работа кипела, как густой сахарный сироп в медном чане — медленно, вязко, но неостановимо. Каждый знал своё дело, каждое движение было частью общего механизма, скрипящего, но всё ещё функционирующего. Некоторые работники храма по собственной воле вызвались помогать в южном корпусе. Монашки с тихой усердностью приносили воду и нехитрую еду для рабочих — тёплый хлеб, похлёбку, немного фруктов. Их движения были скромными, почти незаметными, но в этих жестах чувствовалась забота. Монахи же, закатав рукава и отложив в сторону книги, выносили тяжёлые гнилые доски и носили мешки с песком, который вскоре понадобится для заделки трещин и дыр — на стенах, в углах, под потолком, где по вечерам скреблись и пищали невидимые грызуны. Епископы, важные, как павлины, сновали туда-сюда, щёлкая счётами, перепроверяя списки, меряя шагами коридоры и пересчитывая расходы. С этими цифрами, пометками и расчётами они вскоре отправятся к кардиналам — тем, кто принимал окончательные решения, рассуждал о средствах и распределял ресурсы. Между делом перебирали старые фолианты — тяжёлые книги в переплётах, от которых давно уже отвалились корешки. Страницы высыпались, как листья осенью, не желая держаться на хрупкой склейке. В залах раздавались негромкие вздохи: пора бы уже новую мебель… Шкафы скрипели, как старики, уставшие от жизни, ручки на дверцах держались на честном слове, а сиденья в классе и вовсе угрожали рухнуть под любым, кто осмелился на них присесть. Младшего пастыря — высокого, с тёмными, растрёпанными волосами и доброй, но утомлённой улыбкой — попросили временно заменить некоторых учителей, чьё присутствие сейчас требовалось в южном крыле. Ему поручили провести два урока: "Чтение Писания" и "Катехизис". Оба предмета не вызывали у него затруднений. Он знал их наизусть, как свои пальцы. Ему доставляло искреннее удовольствие рассказывать о жизни святых, о чудесах и подвигах, о грехе, покаянии и прощении. Он умел говорить образно, с огоньком в глазах и тёплой интонацией, и дети обычно слушали его, раскрыв рты. Но сегодня всё было иначе. Каждое слово давалось с трудом, как будто язык отказывался повиноваться. Усталость сковывала движения, мысли путались, и вдохновения, которое обычно рождалось прямо на ходу, теперь словно не было вовсе. Но если бы не усталость, может быть, сегодня он подал бы материал лучше? *** — Привет. Пастырь приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но слова застряли в горле — он больше напоминал рыбу, выброшенную из родной стихии. В груди сдавило, как будто само время на миг застыло. Он моргнул несколько раз, потом ещё — не в силах поверить своим глазам: перед ним стоял Ангел. Во плоти. Настоящий. Прямо здесь, в этой обветшалой церковной галерее, где, казалось, не может случиться ничего чудесного. Кейске быстро потёр глаза костяшками пальцев, неуверенно морща лоб, будто силясь проснуться. Сердце в груди сжималось от чего-то неясного — смесь из гнева, благоговения и какого-то странного, неземного волнения. Кончики пальцев мелко дрожали. — А, да! Извини, не представился. Я — Мацуно Чифую! — весело и беззаботно произнёс гость, словно не замечая нарастающего потрясения и злобы в лице пастыря. Ангел, встрепенувшись, легко поднялся с колена, смахнул с белоснежных одежд пыль, блестевшую в лунном свете, и начал приближаться к пастырю. Его босые ноги мягко шлёпали по холодному, каменномой выкладке, не издавая почти никакого звука, будто бы он не шел, а скользил — лёгкий, как порыв ветерка в летнюю полдень. — Ты... они настоящие? — глухо выдавил из себя пастырь, взгляд его метнулся к крыльям, аккуратно сложенным за спиной ангела. Чем ближе подходил пернатый, тем сильнее Кейске чувствовал, как пространство вокруг будто наполняется тем самым ароматом. В воздухе витала смесь ромашки, свежего воска и мяты. Эти запахи не били в нос — напротив, они едва касались, как утренний туман над озером, но всё же пронизывали насквозь, оставляя ощущение странного покоя и глубокой, какой-то древней чистоты. Мацуно проследил за взглядом пастыря, посмотрел на свои крылья и, не скрывая гордости, медленно расправил их. Из белоснежного оперения, такого чистого, что оно почти сияло в бледных лучах пузатой луны, тихо слетела пара перышек. Они кружились в воздухе, как пушинки, прежде чем опуститься на землю. — Конечно настоящие! Смотри! Сделав пару мощных взмахов широкими крыльями, ангел легко взмыл в воздух. Его движения были изящны, как у птицы, и в то же время исполнены силы. Он закружил вокруг пастыря, поднимая лёгкий ветер вокруг него. Кейске едва устоял на ногах, машинально отшатнувшись. В голове шумело. Он даже ущипнул себя — крепко, до боли. Но реальность не исчезла. Всё это происходило наяву. — Что за... Почему ты вообще здесь? Нет, не так. Давай-ка лучше зайдём внутрь, пока нас кто-нибудь не увидел. — наконец выговорил он, стараясь сохранить хоть каплю рассудка в этом бушующем урагане смешанных эмоций. — Ой! Точно! Мне ведь и правда не стоило появляться на открытом месте. Пойдём скорее! — Чифую опустился на землю рядом с всё ещё потрясённым пастырем, при этом не забыв радостно улыбнуться, словно происходящее было чем-то вполне обычным. Кейске, нахмурившись, наклонился, чтобы поднять выпавшую булочку, аккуратно положил её в карман — позже покормит птиц из окна. Он метнулся глазами по сторонам, словно ждал, что сейчас из-за угла выглянет кто-нибудь из неспящих и поднимет на уши всю церковь. Затем быстро направился к своей комнате, сжимая пальцы в кулаки. За ним, не издавая ни звука, следовал Чифую. Внутри пастыря кипели эмоции. Всё происходящее выводило из равновесия, Баджи был зол. Он начинал догадываться, какими фокусами его дурачили всю неделю, доводя до скрипа в зубах. Добравшись до своей комнаты, пастырь захлопнул дверь, повернул ключ в замке и с шумом выдохнул. Он опустился на стул у тяжёлого дубового стола, подперев подбородок руками. Лунный свет струился в окно, заливая комнату серебристым сиянием. Свет падал на лицо ангела — теперь тот казался почти нереальным. Белоснежные штаны, воздушная рубаха с широкими рукавами, на плечах — длинный шарф с вышитыми серебряными крестами. Всё это сверкало при каждом его движении. И, несмотря на нарядность, он всё же оставался босым, словно хотел напомнить: не принадлежит этой земле. — И как мне всё это понимать? Кейске впился в него взглядом, сдерживая желание врезать кулаком в каменную стену, чтобы хоть немного вернуть себе ощущение реальности. И напугать крылатого кривой, клыкастой ухмылкой с костяшками пальцев, сбитыми в кровь. — Если ты о том, почему я здесь, то всё просто. Я — твой Ангел-Хранитель. А ты — святое проведение, миссия, человек, которого я должен оберегать. Обычно мы не показываемся... но твой случай — исключение. — А скрываться за углами неделями — это часть «исключения»? — Съязвил пастырь. — Ты даже не представляешь, как тут воняет духом Нижнего мира. Отвратительно. Мерзкие ребята. И один из них уже успел обойти здание не раз. Я пока не знаю, кто именно, но он точно здесь. В этих стенах. Поэтому я и наблюдал — не мог действовать без подтверждения. Оставив в первый раз лишь памятку о себе. Кейске только хмыкнул, брови медленно поползли вверх. Новые вопросы расползались в сознании, как чернила на бумаге. — Ты про то большое перо? — Ага! А оно где? — Пропало. Чифую нахмурился, задумчиво щурясь. Он смотрел на пастыря так, будто пытался прочесть его душу. Его обычно простодушное лицо вдруг стало сосредоточенным, почти суровым. Они провели остаток ночи за разговорами. Бесконечный поток вопросов, на которые следовали столь же многочисленные ответы. Кейске узнал о демоне, блуждающем по церкви, чья природа оставалась ангелу неведома. О том, что ангелы тоже теряют перья — раз в год, в особый период обновления. О том, что пастырю предстоит великое деяние, и его хранитель станет звеном между ним и Небесами. И ещё десятки деталей: от таинств мироздания до мелочей, вроде той же ежегодной леньки. Когда разговор иссяк, и вопросов больше не оставалось, Чифую исчез, тихо взмахнув крылом. От него осталась лишь пара перьев на полу. Но и после его исчезновения в комнате ещё оставался аромат ромашки. Нотки мяты ощущались острее, перемешиваясь с еле уловимым запахом свечного воска. Кейске так и не смог толком уснуть — окутанный мыслями и нежными запахами, которые щекотали ноздри и не позволяли разуму угаснуть. *** Замена уроков наконец подошла к концу, и уставший пастырь, тяжело выдохнув, направился в сторону кухни. В большом зале за длинными деревянными столами уже расположились дьяконы, епископы и несколько кардиналов — они оживлённо обсуждали что-то, судя по всему, касающееся финансового положения Церкви. Речь шла о капитале, пожертвованиях, возможно, даже о распределении средств между приходами. Пастырь подошёл к раздаче, взял деревянную миску с густой кашей и свежую, чуть тёплую булочку ржаного хлеба. Глазами он быстро нашёл знакомые лица — друзья сидели у дальнего стола, ближе к окну, через которое проникал мягкий дневной свет. Он медленно направился к ним, ощущая, как тёплый пар от еды щекочет лицо, а усталость давит на плечи всё сильнее. Сев рядом, он кивнул в знак приветствия, но не стал сразу ввязываться в беседу. Он ел молча, старательно, сдержанно, временами чуть клевал носом, будто засыпая прямо над миской. Так продолжалось до тех пор, пока к ним не подошёл один из дьяконов — тот самый молодой, что совсем недавно был переведён из северной церкви. Его направили сюда по распоряжению самого Папы. Незнакомец остановился у их стола и немного неловко, но с дружелюбной улыбкой спросил: — Можно к вам? Остальные столы заняты. Друзья переглянулись. Кто-то пожал плечами, кто-то кивнул, и вскоре гость уже сидел напротив Кейске. Его звали Киссаки Тетта. Он был оживлён, разговорчив, внимательно слушал, о чём говорят Кадзутора и Мицуя, временами вставляя меткие реплики. Но вскоре их беседа приняла неожиданный оборот — они заговорили о статуях на кладбищах. Особенно много внимания уделили каменным ангелам — именно таким, что ставят на безымянные могилы. Как только прозвучало это слово — "ангел", — Кейске дёрнулся, будто из полудрёмы его выдернуло внезапное озарение. Он поднял взгляд и стал слушать внимательнее. Вопросы звучали один за другим: почему именно ангелы? Ведь, согласно Писанию, у них есть имена, предназначения… почему же тогда именно они ставятся на могилы тех, чьи имена забыты? Тетта предложил: — Может, они как проводники? Святое проведение, что-то в этом духе. Если покойного похоронили без имени, никто не знает, куда ему идти. А ангелы стоят над могилами, чтобы определить, кого ещё не забрали… чью душу нужно направить. От этих слов по коже пастыря пробежали мурашки. Он почувствовал, как что-то внутри сжалось. «Откуда он знает?» — мелькнуло в голове. Ведь буквально этой ночью Мацуно говорил ему почти те же самые слова. Друзья зацепились за эту мысль, начали расспрашивать Киссаки подробнее — откуда он взял идею святого проведения, ведь в Писании об этом ничего не говорится. А тот, в свою очередь, начал спокойно и уверенно объяснять, будто цитируя кого-то. Пастырь молча наблюдал за ним, всё больше напрягаясь. Он доел еду, но не поднялся. Остался сидеть, потерев глаза, в которых засела тяжесть. Друзья заметили его молчание. — Ты сегодня какой-то... тише воды. Всё в порядке? — Просто плохо спал. Бессонница что-ли... Он попытался отмахнуться от тревожных мыслей, нацепив усталую полуулыбку. Обещал взять сушёной мяты — якобы для сна — и отправился в свою комнату. Каждый шаг давался с трудом, как будто к ногам были привязаны тяжёлые мешки с песком, а лестница растянулась в бесконечность. Добравшись, он почти рухнул на кровать. В голове вертелось имя — Киссаки. Он знал что-то... больше, чем должен. Кейске напрягал память, перебирая строки Ветхого и Нового Завета, прокручивая в голове знакомые молитвы, древние рукописи, тексты, но нигде не находил упоминания святого проведения. Неужели в северной церкви есть нечто, что скрыто от городской? Мысли начали раздражать настолько, что тело отреагировало: руки чесались, под кожей будто что-то шевелилось. Но он держался. Сжимал пальцы, пытался успокоиться, медленно дышал. Это уже стало для него тренировкой — не дать волю гневу. С усилием он расслабился, лёг, прикрыл глаза и попытался уснуть. В комнате разнёсся знакомый запах — воск, ромашка. Он резко сел, и перед глазами всё поплыло. На стуле у стола сидел знакомый блондин с крыльями и улыбался: — Привет. — Опять ты… — пробормотал Кейске, устало закрывая лицо руками. — Не спалось? — О, ты прямо провидец... Может, ещё скажешь, из-за кого? Святой слабо усмехнулся и, смущённо почесав затылок, подошёл ближе. Сев рядом, он расправил крылья, с которых тихо слетал лёгкий пух, и похлопав по своим бёрдам что обегала ткань шёлковых станов сказал: — Ну, раз уж я виноват, позволь мне это исправить. Запах мяты усилился, мягко обволакивая всё вокруг. Он словно проникал в кожу, наполняя тело расслаблением. Пастырь скептически взглянул на пернатого, но твёрдо произнёс: — Нет. Он лёг обратно, отвернувшись. Святой не настаивал, просто остался рядом. Кейске задремал — запах затуманил сознание, а тело погрузилось в глубокий, тёплый сон. Проснулся он лишь к вечеру. За окнами уже был вечер, все собирались на ужин — кто-то ел чёрный хлеб с соком, кто-то пшеничную кашу с кусочками яблока. Он не чувствовал голода, поэтому полежал ещё немного, разглядывая комнату. Пернатого не было, но лёгкий аромат ромашки всё ещё витал в воздухе. Потянувшись и прохрустев позвоночником, он направился в церемониальный зал. Там, в тишине, он заменил свечи, нарвал во дворе сирени и аккуратно положил букет на алтарь, предварительно протерев его от пыли. Затем, сложив руки, начал молиться. Война, вести с фронта, потери, страх — всё это становилось частью молитвенного ритуала. Он просил защиты для солдат, силы для раненых и мира для земли, по которой снова ступает вражеский сапог. Тяжёлые двери зала отворились. Кто-то вошёл. Шаги были неспешными, но уверенными. По запаху — едкий, густой аромат табака — он понял: человек незнакомый. Подходил всё ближе, и пастырь чувствовал, как напрягается каждый мускул, но не оборачивался, пока не закончил молитву. Когда он всё же обернулся, пришлось задрать голову — перед ним стоял высокий мужчина с выточенными чертами лица и длинными волосами, свободно лежащими на плечах. Он был одет в дорогую рубашку с широкими рукавами и чёрные хлопковые штаны. Сандалии были из качественной, отполированной кожи. Он не молился. Просто стоял, руки в карманах, пристально глядя на алтарь. Будто принюхивался. Пастырь, не подавая виду, что насторожен, с лёгкой, вежливой улыбкой спросил: — Вам нужна помощь? Незнакомец усмехнулся жутким оскалом, и с неким весельем в голосе он сказал: — Отвратительно пахнешь. Он повернулся и зашагал прочь, направляясь к южному корпусу. Кейске нахмурился. Посторонним туда нельзя. Он бросился за ним, но, распахнув дверь… никого уже не увидел. Его снова обводят вокруг пальца! Что за фокусы, кто вообще это был? Злость поднималась внутри, как пар в кипящем котле. Пастырь сжал кулаки крепче, словно пытался удержать собственное раздражение, не дать ему вырваться наружу. Он делал усилие, чтобы успокоиться, но получалось с трудом — слишком многое копилось. Он и так долго держался, терпел, сглатывал сомнения... но теперь — как будто последняя капля упала в чашу с вином, и священный напиток, не выдержав, пролился. Резкий взмах рукой — и глухой стук кулака об тяжёлый, шершавый камень. Боль в костяшках прошила ладонь, как вспышка — отрезвила, вернула в тело. Тяжело дыша, Баджи вытащил из кармана белый платок, уже не раз стиранный от крови. Там же, в глубине, он нащупал чётки — те самые, подаренные. Вспомнив, чьи руки их ему вручали, он на мгновение успокоился. Как будто камень с души чуть-чуть стал легче. Кадзутора. Нужно поговорить с ним. Иначе он просто сойдёт с ума от всей этой недосказанности. В последнее время тот явно что-то утаивает, молчит, уходит от прямых вопросов. Это неправильно. Во всех смыслах — неправильно и тревожно. Вытерев кровь с костяшек, пастырь глубоко вдохнул и направился во внутренний двор. Там уже царил мягкий вечер — и тёплый ветер, словно добрый друг, развеивал остатки злости, сдувая их с плеч, с мыслей, с сердца.