Остаться на поверхности

Мама уехала на один день — приглашённая на свадьбу в соседнем городе. Оставила в холодильнике контейнеры с ужином, аккуратно подписанные маркером: «Шиын — суп и рис», «До Хи — курица и кимчи». В прихожей, собираясь на такси, она обняла До Хи, поцеловала Шиына в макушку и, словно пытаясь не показать тревоги, улыбнулась: — Один день без меня, справитесь? До Хи кивнула. И Шиын кивнул. Они действительно думали, что справятся. Но дома остался Кендзи. Он сидел у телевизора, закинув ноги на журнальный столик, бутылка пива в руке. Липкие следы на стекле, как жирные полосы на воздухе, воняли даже из коридора. Был почти спокойным. Почти вежливым. Почти человеком. Сначала — ничего страшного. Он буркнул «поел» и открыл очередную банку. Потом — вяло заметил, что До Хи громко хлопает дверью. Слишком громко. Для него. Через минуту она услышала, как открывается её дверь. Без стука. Просто взял и вошёл, как в своё пространство. — Ты чего такая дерзкая? — спросил он, вяло потягивая сигарету. Голос был не злым, но тяжёлым, как гвоздь по стеклу, что царапает нерв. — Я... не специально, — тихо ответила она, стоя у комода, обернувшись через плечо. — Просто дверь заела. — Не дергайся на меня. Я взрослый. Учись вести себя нормально. Он шагнул ближе, и запах дешёвого алкоголя и табака ударил в нос. Её пальцы сжались в кулак. Она хотела выйти — инстинкт подсказывал: просто уйти. Но он преградил путь. Не грубо. Просто встал в проёме, прислонившись к косяку, будто невзначай. — Извинись хотя бы, — добавил он, медленно, глядя в упор. — Или в этом доме уже никто не уважает старших? До Хи опустила глаза. Воздух словно стал тяжелее. — Прости. Я просто... Пощёчина была быстрой, как щелчок капкана. Небольшая — но точная. Рука с кольцом царапнула щеку, оставив лёгкий след. Больше обиды, чем боли. Но достаточно, чтобы она инстинктивно отшатнулась. — Смотри, как отвечаешь, — бросил он и, не дождавшись реакции, вышел, волоча за собой сигаретный дым и тяжёлую тень. Дверь за ним хлопнула. До Хи всё ещё стояла у комода, прижав ладонь к лицу. Губы дрожали. Щека горела. Несколько секунд — и в комнату влетел Шиын. Судя по звуку шагов, он уже мчался с лестницы. Он застыл в дверях. Его лицо — как будто застывшее между вздохом и ударом. Глаза — широко раскрытые, полные тишины перед бурей. В них смешались растерянность, тревога и ярость, спрятанная под тонким слоем самоконтроля. Губы чуть приоткрыты, как будто он хотел что-то сказать, но не смог — воздух не прошёл сквозь горло. — Он ударил тебя? До Хи отвела взгляд. Слишком стыдно. Слишком больно. — Просто... ладно. Это ерунда. Он... — Это не ерунда, — процедил Шиын. Голос был низкий, сдержанный, но словно натянутый, как струна на грани разрыва. Внутри — кипение. Снаружи — холодная решимость. Он развернулся и быстро пошёл в гостиную. Ноги глухо ступали по полу, как отзвуки удара сердца. Кендзи сидел, раскинувшись на диване, будто царь на троне. Телевизор шумел, в руке — уже третья банка. Пустые стояли на полу рядом с ногами. Он даже не обернулся. — Ты что, совсем? — начал Шиын. Говорил прямо, без перехода. — Тебе кто дал право трогать её? — Поговори со мной нормально, сопляк, — не взглянув на него, буркнул Кендзи. — Вы тут как беспризорники, мать уехала на сутки — и сразу шум. Вот я и навожу порядок. — У тебя нет права поднимать руку. Ни на кого. Ни на неё, ни на меня. Ты в этом доме никто, и звать тебя никак. Кендзи встал. Медленно, тяжело. Банка заскользила с дивана и глухо стукнулась о пол. Он подошёл ближе, на полшага от Шиына. Слишком близко. Резкий толчок в плечо, потом в грудь — как удар, но без кулака. Грубый, с силой. Шиын отшатнулся, но не упал. Он не дрогнул в лице. Только сжал челюсть. Лампочки в доме замигали. Как в фильме ужасов. — Следи за языком, — процедил Кендзи, запах алкоголя смешался с потом и злобой. — И сиди тихо, пока мать не вернулась. Шиын смотрел в упор. Внутри всё дрожало, как в клетке. Но снаружи он оставался неподвижным. Только в глазах — огонь. Как у человека, который ещё молчит, но уже решил. Позади, в коридоре, До Хи испугавшись мигания, который напоминал ее кошмары, прижалась к стене и слушала их голоса, чувствуя, как от каждого слова снова стынет кожа на щеке. Следующим утром солнце жарило сильнее обычного, воздух над асфальтом дрожал от зноя, и даже мяч, отскакивающий от щита, казался ленивым. Урок физры шел своим чередом: кто-то пасовал, кто-то безвольно бродил по краю поля, вялый преподаватель отсиживался в тени. До Хи сидела на бетонных ступенях за пределами площадки. Форма прилипала к спине. Рядом — Шиын, молчаливый и угрюмый, с видом человека, который не спал всю ночь. Рядом с ними уже подтянулись Джун Тэ, Хён Так, Ху Мин и Кён Ми — по одному, без лишних слов, просто уловив, что «что-то не так». — Что случилось? — первым нарушил молчание Джун Тэ, бросив взгляд то на До Хи, то на Шиына. — Вы оба какие-то... До Хи сглотнула и сжала пальцы на коленях. Смотрела перед собой. Потом начала говорить — тихо, почти шёпотом, будто боялась, что кто-то ещё услышит. — Вчера Кендзи… он ударил меня. Сначала просто вёл себя странно. Потом вошёл ко мне в комнату. Без стука. Пощёчина. И... Шиын сжал кулаки, будто снова переживал всё это, и стиснул зубы. Она продолжила, отрывисто, будто стараясь отделить факты от эмоций, будто каждое слово отрывала от себя силой: — Потом он... ударил Шиына тоже. Не в лицо. Просто — чтобы показать, кто в доме главный. На несколько секунд повисла гробовая тишина. Только где-то вдалеке слышались крики учеников и стук мяча о щит. Джун Тэ сразу же выпрямился. Его челюсть сжалась, и пальцы автоматически скрутились в напряжённый кулак. — Он что, с ума сошёл? — прошипел он. — Сначала был слишком вежлив и слишком тих, а теперь устал играть и показал сущность. Хён Так, сидевший сзади, тяжело выдохнул и провёл рукой по затылку. — Думал, когда Союз отвалил, всё успокоится, — мрачно сказал он. — А теперь проблема убавилась — и прибавилась. Только теперь это не на улицах. Это у вас дома. Кён Ми посмотрела на До Хи. Её глаза не были полны сочувствия — в них было другое: беспокойство, холодная ясность и едва сдерживаемый гнев. — Это небезопасно. Абьюзер с плохим прошлым — всё ещё абьюзер. Ещё и вдобавок вор в лаборатории. До Хи отвела взгляд. Она не знала, что ответить. Внутри — боль, вина, стыд и всё то, чего она не могла сформулировать. Шиын молчал. Он смотрел вперёд, туда, где мяч катился по асфальту, и будто не слышал ничего. Потом, не оборачиваясь, с тихой яростью сказал: — Я его больше не подпущу. Его голос был низким и жёстким. Не обещание — решение. Он не кричал. Просто сказал, как отрезал. И вдруг даже жаркое солнце перестало греть. Как будто в этом голосе было что-то холодное, почти опасное. Спокойная ярость. Они все молчали. Баскетбольный мяч со стуком ударился о стену, отлетел обратно. До Хи наклонилась вперёд, локти на коленях, и наконец выдохнула, будто только что сбросила с плеч груз, который несла всё утро. — Мы справимся, — сказала она глухо, и сама себе не верила. Кён Ми молча положила ладонь на её руку. Шиын опустил глаза. Джун Тэ поправил очки. Хён Так и Ху Мин переглянулись. После школы солнце уже клонилось к горизонту, заливая улицы золотым светом. Двор заполнялся голосами учеников, спешащих домой или торопливо договаривающихся о встречах. — Проветримся после тяжелого дня? — предложил Ху Мин, глядя на Хён Така, Шиына и До Хи. — Парк, лапша, что-нибудь такое. — Я за, — кивнул Хён Так. — Тебе, До Хи? Она отрицательно покачала головой: — Спасибо ребят, но я предпочту в компьютерный клуб. Доканчивать проект. — Уверена? — прищурился Ху Мин, но девушка уже направилась к школьным воротам. За углом — там, где старая лавка с напитками давно закрылась, окна забили фанерой, а асфальт пошёл трещинами, как лопнувшая кожа, — До Хи замедлила шаг. Не потому что боялась. Просто сердце вдруг стукнуло сильнее, будто догадалось раньше неё. Сон Джэ стоял, прислонившись к облупленной бетонной стене, будто случайно. Руки в карманах, капюшон полуспущен, сигарета тлеет в пальцах, но почти не курит. Вся его поза — как будто он тут мимо проходил. Только вот проходит он мимо уже неделю — всегда в одно и то же время, в одном и том же месте. — Компьютерный клуб, да? — бросил он, не поднимая головы. Голос ленивый, но в нём — насмешка. — И прямо мимо моей подворотни ведёт дорога? — Не выдумывай, — буркнула она, пряча полуухмылку, такую, от которой губы едва заметно тянутся вверх. — Ты до сих пор страдаешь шпионской хернёй? Он выдохнул дым в сторону, не в её лицо — хорошее настроение или вежливость, непонятно. — Я вообще воздухом дышу. — Он прищурился, разглядывая её как сканером. — Но, если хочешь, можем ко мне пойти. Воздух — он щедрый. До Хи глянула на него, скептически. Стоял как всегда — вроде расслаблен, но внутри пружина. Пальцы нервно вертят зажигалку, будто что-то думает, но не говорит. Она знала этот взгляд — как у волка перед прыжком, только волк устал и сам не знает, зачем. Долго не отвечала. Внутри — сомнения, но снаружи привычная бравада. — А ты случайно не хочешь меня затащить "кушать рамен", только в другом смысле? — бросила колко, с явным акцентом на подтекст. В её голосе — насмешка, но больше для себя, чем для него. Он вскинул бровь и рассмеялся. По-настоящему. Не громко — коротко, с хрипотцой. — До Хи, что за грязные мыслишки. — Он покачал головой. — Ты в прошлый раз уже об этом думала, теперь опять вспоминаешь? Ты мне, конечно, нравишься... но я не настолько плохой, чтобы трахать тебя... на старой кровати. Подожди хотя бы, пока я найду нормальную кроватку. — Твоя забота трогает до слёз, — пробурчала она, но уголок губ дёрнулся. Они молча тронулись с места. Не как пара — просто рядом. Никто не держал другого, не ждал. Просто шаг за шагом, будто это был их обычный маршрут. И правда — возвращаться домой не хотелось. Там Кендзи. Там давит потолок и стены. По пути она думала: правильно ли идёт. В последний раз она слишком буквально поняла его «пойдём есть рамен», и потом полвечера злилась на себя — и на него тоже, хотя он, как оказалось, просто предложил лапшу. Он будто прочитал мысли, даже не глядя на неё. — Смотри, опять думаешь, что я тебя куда-то затащить хочу, да? — хмыкнул. — Расслабься. У меня реально дома только старая кассета и комп. Скучнее не придумаешь. — Ну, хоть честно, — отозвалась она. Дом Сон Джэ оказался не таким, каким она его представляла. Не развал, но и не уютный рай. Панелька, серая, выцветшая, без граффити — но и без цветов в палисаднике. Подъезд — с облупленным пластиком у кнопок домофона, но пахнет там не мочой, а просто пылью и чем-то острым, вроде старой краски или клея. — Третий этаж. Лифта нет, так что не умри, — бросил он через плечо, когда они поднялись на первый пролёт. Он открыл дверь и первым делом откинул кроссовки в сторону. — Не особо прибрано, но ты не из неженок. Квартира была... тише, чем она ожидала. Ни гама, ни запахов еды, ни чужих голосов за стенами. Просто узкий коридор, немного обуви у входа — кроссовки, какие-то армейские ботинки, и чужая пара женских туфель, старая. Наверное, мамина. Он открыл дверь в свою комнату, не глядя на неё: — Проходи. Только не садись на игрушку. Она злая. Комната Сон Джэ — это место, где уют переплетается с подростковыми увлечениями и тихой, почти сентиментальной атмосферой. С первого взгляда здесь чувствуется тепло и характер. Комната не перегружена деталями, но в каждой вещи угадывается личность её хозяина. Мягкий фиолетовый свет, льющийся из подсветки под потолком и из-за монитора, окрашивает всё в оттенки зимы 2021-го — приглушённые, немного меланхоличные, как вечер после снегопада. Свет не режет глаза, а наоборот — словно заполняет комнату атмосферой уютной ностальгии, как кадр из старого клипа или стримера времен пандемии. Это не неоновая яркость, а уютная дымка, в которой приятно сидеть, думая о чём-то своём. Кровать стояла в углу, не новая, но вполне удобная. На ней было серое пушистое одеяло — немного мятого вида, будто он только недавно с неё поднялся, — и две подушки: одна обычная, в серой наволочке, вторая — старая, чуть приплюснутая, но, видимо, любимая. По углам кровати мирно лежали мягкие игрушки в виде зверюшек: чистый и новенький пороро, белый медведь из мультфильма "вся правда о медведях" и даже странного вида — жёлтый осьминог с глазами в виде крестиков. Игрушки казались небрежно разбросанными, но на деле, если приглядеться — они занимали чётко «закреплённые» места. Видимо, их нельзя было переставлять. Рядом с кроватью стоял белый, ещё пахнущий новым пластиком стеллаж. Компактный, аккуратный — он напоминал полку из IKEA, но украшенный как-то по-детски. На нём стояли фигурки персонажей из аниме — как старых культовых, так и парочка совсем новых. Несколько книг, очевидно, служили больше декором: корешки нетронуты, а одна — даже вверх ногами. Среди книг прятался крошечный кактусик в керамическом горшке. Был и старенький проигрыватель виниловых пластинок, чёрный, с небольшими царапинами на крышке — скорее всего, подарок или находка на барахолке. Пластинка на нём стояла пыльная, но бережно уложенная. Сам стеллаж был утыкан стикерами с изображением Шин-чана: один — с надписью на корявом японском, другой — где герой задорно корчит рожицу. Один стикер даже неровно приклеен прямо на ребро полки, как будто в порыве раздражения или весёлой глупости. В углу комнаты возвышалось чёрное геймерское кресло. Оно выглядело немного угрожающе на фоне остального «плюшевого» уюта — массивное, с подчёркнутой спинкой, чуть потёртым подлокотником и затёртым логотипом на спинке. Перед ним — стандартная парта с мощным игровым компьютером. Системник подсвечивался RGB-огнями, в такт неоновой ленте на потолке, а на крючке висели большие чёрные наушники, зашорканные, но явно любимые. Мышка — глянцевая, с настроенным DPI, коврик огромный, почти на всю поверхность стола. Всё вокруг выдавало геймера, который с лёгкостью мог просидеть тут всю ночь. Стены были белыми, местами с едва заметными следами от скотча или старых плакатов. На одной стене висела панель с фото на мини-прищепках — сейчас пустая. Пол — тёплый ламинат цвета светлого дерева, немного поскрипывающий на определённых участках, особенно возле двери. Этот скрип всегда выдавал, если кто-то решал войти слишком тихо. Комната пахла… чем-то трудноуловимым. Сигаретами, немного пылью, немного мятной жвачкой, чуть-чуть чем-то ванильным — может, от кондиционера для стирки. Она была несовершенной, но настоящей. Комната, в которой можно было быть собой. Где можно не прятаться. До Хи прошла внутрь и, не спрашивая, села на край кровати. Сон Джэ сел на пол, подтащил к себе коробку. — Ты говорила... хочешь послушать ту самую кассету, да? Она кивнула. Он вставил её в магнитолу — старую, со следами скотча и потёртостей на кнопках. Лёгкий щелчок, немного шипения — и голос. Женский. Тёплый. Тот, что не звучал в этом доме давно. Она пела старую балладу, медленно, чуть дрожащим голосом. Не профессионально — но так, что в горле першило. До Хи не смотрела на Сон Джэ, но чувствовала: он не дышит. Он не плакал. Лицо было жёстким, будто закусил себя изнутри. Но глаза — будто немного стеклянные. Он был на грани. Она не стала ничего говорить. Просто сидела рядом. Когда кассета затихла, он выключил её. Щелчок был коротким, почти резким — как отрезанный глоток воздуха. Комната снова погрузилась в полумрак и шорох старого вентилятора. Он уткнулся лбом в колени, будто хотел спрятаться от всего — от воспоминаний, от слов, от тишины. — Не будем грустить, — глухо сказал он, не поднимая головы. — Почему ты реально ко мне пошла? Я думал, ты предпочитаешь избегать меня. Она молчала пару секунд, потом тихо опустилась рядом, вытянув ноги. Пол скрипнул. Пахло растворимым кофе, пледом, старым пластиком проигрывателя. — Дома сейчас не самая лучшая обстановка, — сказала она, с трудом подбирая слова. — Остался Кендзи. Мама уехала. До Хи решила не рассказывать о том, что случилось. Она пока не хотела, чтобы Сон Джэ влезал, а то он бы мог убить Кендзи... Сон Джэ медленно поднял взгляд, тени от ресниц падали на щеки. Глаза были покрасневшие, но не от слёз — скорее от накопленной усталости. — Если дома всё совсем херово… — проговорил он глухо, почти на выдохе. — Можешь приходить. Без слов, без причин. У меня нет матери, зато есть кровать и рамен. Он сказал это с нервным смешком, но в голосе не было лёгкости — только тёплая, мятая доброта. Как будто он не знал, как утешать, но всё равно старался. Она посмотрела на него. Не улыбнулась, не пошутила, не поблагодарила — просто кивнула. Медленно, будто этот кивок стоил ей усилий. В её взгля де была усталость, но и что-то ещё — осторожное принятие, как у человека, которому впервые предложили остаться, а не уходить. И они замолчали. Но теперь — не от неловкости. А от тишины, в которой было легче дышать.