Демонизация Целителя

18 глава.

Полдень в Возвышенных Долинах был безжалостен. Солнце висело почти в зените, превращая небо в выбеленную докрасна чашу. И здесь, в специальном павильоне для наказаний: на небольшом участке, засыпанном мелким, раскалённым песком – стоял на коленях Мо Синьшэ. Песок, казалось, намеренно был выбран самый неудобный, колючий, с острыми камешками, которые впивались в кожу сквозь тонкую ткань ханьфу. Колени горели от боли и жара, излучаемого снизу. Каждый мускул в бедрах и спине дрожал от напряжения, требуя смены позы, но сдвинуться – значило проявить слабость, признать поражение. Пот стекал по вискам, оставляя солёные дорожки на лице, смешиваясь с запекшейся кровью на разбитой губе. Волосы, выбившиеся из небрежного пучка, прилипли ко лбу и шее. Он смотрел прямо перед собой, в резную тёмную древесину дверей библиотеки, но взгляд его был остекленевшим, устремлённым в никуда. Вчерашняя ярость заменилась необычным спокойствием. Он знал, что прав, защищая честь сестры и ордена, но, так же прекрасно знал и то, что кулак – не аргумент в стенах Возвышенных Долин. Чжи-хуэй Лао-ши Хао был неумолим: насилие - насилие. Даже если это было против подонка. Прошёл первый час, потом второй, третий и пятый. Тело онемело от боли, сознание плавало в дымке зноя и отрешённости. Наконец, прозвучал размеренный удар гонга, возвещающий конец наказания. Мо Синьшэ не сразу смог пошевелиться. Колени горели огнем, ноги подкашивались. Он постоял минуту, покачиваясь, глубоко дыша, прежде чем сделать первый шаг, похожий на шаг очень старого человека. Мо Синьшэ не пошёл в свой флигель — он направился к Саду Тихих Рос, где знал, что найдет свою старшую сестру. Ещё перед наказанием она отправила к нему свою ученицу: « — Мо Чжэньцзюнь, Сестре Мэй нужен твой совет. После песочных часов в Саду Тихих Рос.» Мэй Рань ждала его возле маленького павильона у пруда с лотосами. Она сидела на циновке, чашка с охлаждающим чаем из хризантем стояла нетронутой перед ней.  Увидев его, бредущего, сгорбленного, с грязными коленями и пылью на лице, она встала. Ни слова упрека, ни слёз, ни каких-либо истерик. Она просто подошла, взяла его за руку и мягко подвела к павильону. — Садись, А-Сянь, - она подала ему чашку с чаем. — Пей. Очищает от жара и дух от гнева. Мо Синьшэ послушно сделал глоток. Прохладная жидкость обожгла пересохшее горло, но принесла облегчение. Он не смотрел на сестру. — Старший наставник Чжи-хуэй Хао нашёл меня сегодня утром, - начала Мэй Рань без предисловий, садясь напротив. Она не стала обманывать его ложным утешением. — Он.. обеспокоен.. и очень сильно. Не только этой дракой, но и каждым твоим шагом здесь, Мо Синьшэ. Опаздывания, нарушения правил отбоя, выходы за пределы ордена без разрешения, твои «эксперименты» с духами, которые едва не сожгли кладовую наставника Ли месяц назад… Список длинный. - она сделала паузу, глядя на его потухшие глаза. — Он говорит, что твоя нить терпения в ордене истончилась до предела. Следующее серьезное нарушение.. и тебя могут попросить покинуть Возвышенные Долины. Если быть точнее: «отчислить». Мо Синьшэ сжал чашку в руках. Он поднял на сестру взгляд, в котором горела смесь боли и упрямства. — И что? - голос сорвался на хрип. — Я должен был промолчать? Слушать, как этот выродок, этот Цын Фу Лонг, разлагает твоё имя? Имя нашего ордена? Называет тебя.. вещью? Для его «гарема»? - он выдохнул, дрожа. — Я не могу, Мэй-мэй. Не могу иначе. Ну, вот такой я есть.. не выточенный из нефрита, как они. - Синьшэ кивнул в сторону главных павильонов. — Я не умею ходить по струнке, не умею молчать, когда слышу грязь. Особенно о тебе, и, об ордене Восточного Лотоса. Мэй Рань протянула руку и накрыла его сжатую ладонь своей. — Я знаю, А-Сянь, - сказала она, после чего в её тоне появилась та самая, материнская нотка из детства. — Знаю, что ты защищал честь. Мою, наших сестёр Чзинь Линь, Чэнь Хуа и Сунь Лунг, всех девушек ордена. И я благодарна тебе за эту ярость... Истинно благодарна. - она вздохнула, и в её глазах появилась тень чего-то большего, чем личные обиды. — Но мир сейчас.. он на лезвии ножа, Синьшэ. Орден Золотого Дракона не просто послал своего выкормыша сюда досаждать тебе — они бушуют, усиливают границы, скупают лояльность мелких кланов на западе.. их аппетиты очень быстро растут. А Чзинь Линь… - произнесла она шёпотом, хотя вокруг никого не было, — …она не спит ночами. Волнуется не только из-за инцидента с Фу Лонгом. Она до сих пор не простила себе, что ты сбежал из Восточного Лотоса без её ведома. Она боится за тебя.. здесь рискованно находиться. И она видит ту же тень, что и я. Мо Синьшэ нахмурился. Бегство из Восточного Лотоса в Возвышенные Долины не было бунтом.. наоборот: он хотел показать старшей сестре, что может и сам пойти на обучение, что он не всеобщая обуза. Синьшэ никогда не думал, что Чзинь Линь носит это в сердце как рану. — Какая тень? - спросил он тихо. Мэй Рань огляделась ещё раз, после чего она наклонилась ближе. — Орден Золотого Дракона метит не только на запад, Мо Синьшэ. Их взгляд.. он обращен и на юг... На орден Сердечного Света. - она сделала паузу, давая ему понять значение этих слов. Орден Сердечного Света.. Лулань.. родина Лу Цзаня: клан, который растил его как будущего главу. — Там сейчас.. неспокойно. Смутные слухи, исчезновения, провокации на границах. Чзинь Линь получила предостережение через некоторые каналы.. Цын Фу Чжэн собирает силы.. и Лу Цзань.. он всё-таки наследник, и, его безопасность.. его жизнь.. могут стать мишенью. Здесь, в Возвышенных Долинах, он кажется защищенным, но стены ордена — не щит от яда, интриг или кинжала наемника. Она замолчала, давая словам осесть. Мо Синьшэ сидел неподвижно, но внутри него все перевернулось. Личная вражда с Фу Лонгом, его собственное возможное изгнание — всё это вдруг померкло перед холодной, страшной картиной, которую нарисовала Мэй Рань. Лу Цзань.. его лучший друг, брат по духу — в опасности.. и не где-то в абстрактном будущем, а здесь и сейчас. Из-за амбиций того самого клана чей выродок оскорблял его сестру. Мэй Рань сжала его руку сильнее. — Поэтому, А-Сянь, - её голос снова стал тихим, но невероятно серьёзным, — Будь рядом с ним. Не только как друг, как тень, как его вторая пара глаз и ушей. Ты чувствуешь подвох, как никто другой. Ты видишь то, что скрыто.. защити его. И пожалуйста.. не буянь сам. Это важнее, чем моя обида, чем твои стычки с Фу Лонгом. Гораздо важнее. Понимаешь? Мо Синьшэ поднял голову. Их сменил знакомый огонь, но теперь это был не слепой гнев, а холодное, сфокусированное пламя. Он видел не просто оскорбившего сестру негодяя, он видел щупальца огромной, хищной тени, протянувшиеся к его другу... К его семье, которую он выбрал сам. — Понял, - сказал Мо просто. — Буду рядом, как скала. Мэй Рань слабо улыбнулась. Она знала своего брата, когда он говорил «понял» таким тоном – он клал на это всю свою душу, всю свою яростную преданность. — Хорошо, - она встала. — Теперь иди.. очистись, перевяжи колени. И.. ещё раз повторюсь: будь осторожен сам, А-Сянь. Я уверенна... Ты тоже в их поле зрения. Мо Синьшэ кивнул. Он поднялся, игнорируя пронзающую боль в ногах. Боль была ничто по сравнению с новым грузом ответственности и чёткой целью. Он посмотрел в сторону флигелей, где, как он знал, Лу Цзань, вероятно, корпел над каллиграфией или медитировал, не подозревая о тучах, сгущающихся над его домом и его будущим. — Пойду, - сказал он Мэй Рань и повернулся, зашагав прочь уже не шагом наказанного, а твердой, решительной походкой воина, принявшего свой долг. *** Вечер опустился на Возвышенные Долины, неся с собой прохладу после дневного зноя. Инициатором, как всегда, выступил Мо Синьшэ. После тяжелого разговора с сестрой и зная о тени, нависшей над Лу Цзанем, он инстинктивно потянулся к своему «гнезду» — к тем, кто был ему дорог. Он буквально за руку притащил Лу Цзаня: « — Отрывайся от свитков, зубрила! Постареешь скоро!» И Жань Сюнчжэна: « — Без тебя неполный квинтет! Хотя.. квартет? Ладно, неважно!», - пообещав: « — Нечто особенное от сестры». Теперь они сидели вокруг низкого столика. В центре дымился глиняный чайник с улуном, который Мэй Рань заваривала с почти ритуальной тщательностью. Мо Синьшэ болтал без умолку, размахивая руками и рассказывая анекдот про наставника Ли и заблудившегося фазана. Жань Сюнчжэн, примостившийся чуть поодаль, тихо смеялся в веер, его глаза блестели от удовольствия и легкого смущения от такой неформальной близости с госпожой Мэй. А Лу Цзань… Лу Цзань сидел необычно тихо. Он держал свою фарфоровую чашечку аккуратно, как драгоценность, его поза была всё ещё прямой, но в ней не было привычной жёсткой собранности. Он слушал Мо, следил за движениями Мэй Рань, разливающей чай, и в его обычно сдержанных, тёмных глазах читалось что-то глубокое, почти похожее на жажду. Жажда этого простого, теплого момента, того, чего ему так не хватало с детства. — Вот тебе, А-Сянь, помолчи хоть на минуту, дай чаю настояться, - мягко укорила Мэй Рань брата, но в её глазах светилась любовь. Она протянула первую чашку Лу Цзаню. — Юный господин Лу, попробуйте. Это старый улун с восточных склонов, он согревает и успокаивает ум. Вам, думаю, после всех ваших трудов, самое то. Лу Цзань принял чашку обеими руками, почтительно склонив голову. — Благодарю, госпожа Мэй. Вы слишком добры. - он сделал маленький глоток, закрыл глаза, вдыхая аромат. Когда открыл их, его взгляд встретился с её внимательным, тёплым взглядом.. не оценивающим, не испытующим, а просто., принимающим. Как будто он здесь не будущий глава ордена, не безупречный ученик, а просто.. Лу Цзань. — Расскажите, юный господин Лу, - начала Мэй Рань, разливая чай остальным, — Как вам здешние сады камней? Я находила их сегодня утром особенно гармоничными, как застывшая музыка. Лу Цзань замер на мгновение. Обычно он отвечал на такие вопросы формально, сдержанно, но под её спокойным, заинтересованным взглядом слова потекли сами собой, чуть сбивчиво: — Они.. они прекрасны. Особенно в час рассвета, когда тени длинные. Камни., как острова в море тумана. Напоминают… - он запнулся, словно боясь сказать лишнее, — …напоминают сад моей бабушки. В детстве. Там был один камень.. похожий на спящего дракона. — На дракона? - Мэй Рань улыбнулась, подливая ему чаю. — Интересно.. а в саду Восточного Лотоса у нас есть камень, похожий на феникса, сложившего крылья. А-Сянь в детстве пытался на нем кататься, чуть не сломал себе шею. - она бросила любящий, слегка укоризненный взгляд на Мо Синьшэ, который только заливисто рассмеялся. Рассказ о детской шалости Мо, казалось, снял последние барьеры, Лу Цзань слушал, как Мэй Рань делилась тёплыми, смешными воспоминаниями о проказах маленького А-Сяня, о том, как он прятал её целебные травы, пытаясь «создать эликсир вечности». Жань Сюнчжэн тихо хихикал. Мо Синьшэ корчил рожицы, изображая себя в детстве. Атмосфера была такой.. домашней.. непринужденной, без ожиданий, без необходимости быть идеальным. Мэй Рань ловко направляла разговор, включая всех. Она спросила Жань Сюнчжэна о его каллиграфии, искренне восхитившись его скромным описанием новой техники. Она поделилась историей о том, как однажды перепутала корни двух очень похожих, но совершенно разных по действию трав, и чуть не «усыпила на неделю» важного гостя ордена. Все смеялись, даже Лу Цзань позволил себе тихий, искренний смех, который преобразил его строгое лицо. Потом разговор как-то сам собой коснулся детства. Мэй Рань рассказывала о строгой, но бесконечно мудрой Чзинь Линь, о том, как та, будучи уже главой, находила время проверять уроки маленького Синьшэ, о том, как он впервые взял меч с Сунь Лунг... О тёплых вечерах, когда они втроем (Сунь Лунг, Мэй Рань и Мо.. (Чзинь Линь и Чэнь Хуа были заняты или же просто отказывались)) читали всякие сказки и легенды у очага в Восточном Лотосе. — А у вас, юный господин Лу, - спросила Мэй Рань мягко, — Были такие.. тёплые уголки в детстве? Места или люди, где можно было просто быть? Вопрос повис в воздухе. Мо Синьшэ замолчал, зная, что тема болезненна. Жань Сюнчжэн замер, боясь дышать. Лу Цзань опустил взгляд на свою пустую чашку. Его пальцы сжали тонкий фарфор. Тишина длилась несколько долгих секунд. — Нет, - выдохнул Цзань наконец. Он не поднимал глаз. — Были.. обязанности, уроки, требования быть безупречным, быть достойным наследия. Бабушка… - он сделал паузу, глотая комок в горле, — …она иногда рассказывала истории, но это было редко. Она тоже была., занята. Тепло… - он запнулся, словно само слово было ему чуждо, — …оно было не главным. Главным было стать сильным, независимым и безупречным камнем. Его голос сорвался на последних словах. Он резко поднял голову, словно ожидая осуждения или неловкости. Но вместо этого он увидел глаза Мэй Рань. В них не было жалости.. было понимание? Глубокая, безмолвная печаль за того мальчика, которым он был. И.. безоговорочное принятие. Она ничего не сказала. Она просто протянула руку через столик и накрыла его сжатую на чашке ладонь своей. Лу Цзань вздрогнул всем телом, но не отдернул руку. Он замер, глядя на её руку, лежащую поверх его. Что-то давно запертое, сжатое в комок глубоко внутри, дрогнуло. Он резко отвел взгляд, сгорая от стыда, но руку не убрал. Это прикосновение.. оно было таким простым, таким человечным, оно говорило без слов: «Ты можешь не быть камнем. Ты можешь просто быть». Мо Синьшэ захотел что-то сказать, но тут же прикусил язык, увидев выражение лица сестры. Жань Сюнчжэн потупился, делая вид, что очень заинтересован узором на своей чашке, но уголки его губ приподнялись. Мэй Рань не комментировала.. она не стала утешать громкими словами, она лишь слегка сжала его ладонь, а потом так же плавно убрала руку, словно давая ему пространство собраться. Она подлила чаю в его чашку. — Безупречность – тяжелый доспех, юный господин Лу, ‐ произнесла она тихо. — Иногда его нужно снимать. Хотя бы здесь.. под этими фонарями. Среди.. друзей. - она обвела взглядом всех троих, включая Жаня и сияющего от счастья Мо. — Тепло не роскошь. Оно – необходимость. Как воздух. И его можно находить или же создавать. Вот так.. за чашкой чая. Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, столько материнской, сестринской, чистой человеческой доброты, что оно окутало их всех, как ещё один, невидимый фонарь. Лу Цзань медленно выдохнул, стыд отступил, оставив после себя странную лёгкость и.. благодарность. Он поднял чашку, его рука дрожала чуть меньше. — Спасибо, госпожа Мэй, - прошептал он, и в этих словах было больше, чем просто благодарность за чай. — Пейте, пейте, - просто ответила Мэй Рань, подливая чай и Мо, и Жаню. — Чай остывает. А ночь такая тихая… Послушайте, как сверчки поют, как будто для нас одних. Они сидели так ещё долго. Мо Синьшэ уже не болтал, а тихо напевал какую-то народную мелодию. Жань Сюнчжэн осторожно доел рисовую лепёшку. Лу Цзань молча смотрел на лунные блики на поверхности чая в своей чашке, изредка бросая на Мэй Рань быстрый, полный немого обожания взгляд. А Мэй Рань просто сидела, излучая тихое, сияющее спокойствие, как очаг в холодную ночь. Она не стала им матерью.. она стала Старшей Сестрой, той, кто дает не наставления, а понимание. Не строгость, а убежище. Не оценку, а безусловное принятие.